Латины, в том числе римляне, тоже обладали своей мифологией. Важным персонажем этих мифов был Латин, являвшийся эпонимом всего латинского племени — nomen Latinum. Уже говорилось, что первое известие о Латине связывало его и его брата с Одиссеем. Эта связь, без всякого сомнения, ярилась греческим изобретением, возникшим, вероятнее всего, в эвбейской среде. Позже, однако, Одиссей или его сын Телегон оказываются основателями ряда латинских городов[425]. Трудно сказать, возникла ли эта мысль тоже у греков, которые видели на новых землях следы своих героев, а потом была воспринята местными жителями, или, наоборот, местные элиты, стремясь увеличить свой авторитет среди населения, стали приписывать себе ставшее столь знатным происхождение. В любом случае это свидетельствует о распространенности в латинской среде знаний греческой мифологии и, прежде всего, поэм Троянского цикла. В результате в латинской среде возникают различные варианты соединения местных сказаний с греческими мифами. Латин становится не сыном Одиссея, а самостоятельной фигурой, но он связывается с героями Троянского цикла. Наряду с греческими героями, возвращающимися из-под Трои и занесенными на Запад, и их потомками, появляются троянские беглецы, стремившиеся обрести в Италии новую родину. Особенно значительной оказывается роль Энея. В соперничестве с общинами, возводившими свое начало к Одиссею или его сыновьям, а также в противопоставлении грекам выдвигается фигура Энея, который в некоторых латинских городах, как, например, в Лавинии, становится местным героем-основателем (Liv. I, 1, 10–11; Dion Hal. I, 59, 2–3; Origo XI, 2)[426]. В других случаях такими основателями выступают некоторые спутники Энея[427].

Выдвижение Рима на первый план политической истории Италии привлек к нему внимание греков, и у греческих писателей появились различные рассказы об основании Рима и его ранней истории. Некий Кефалон Гергитий, которого Дионисий Галикарнасский (I, 72, 1) называет очень древним (παλαιός πανύ) писателем, считал основателем Рима одного из сыновей Энея Рома. Об этом авторе практически ничего не известно. Иногда полагают, что его просто выдумал происходивший из Троады эллинистический писатель Гегесианакт, приписав ему сочинение о Троянской войне, противопоставив троянскую версию греческой, воспетой Гомером. В то же время Страбон (XIII, 1, 27) упоминает самого Гегесианакта, говоря о попытке занять Трою галатами. Отсюда делается вывод, что этот автор написал два сочинения о Трое, одно из которых описывало раннюю историю этого города, и оно было издано под именем Кефалона, а другое — о поздней истории уже под собственным именем[428]. Такая конструкция представляется очень искусственной. С другой стороны, Гегесианакт сам происходил из Троады, был другом царя Антиоха III, выполнял его дипломатические поручения, в частности, посетив Рим накануне войны[429], где вполне мог узнать о рассказах римлян об их древнейшей истории. Учитывая, что в это время уже существовала каноническая версия рассказа об основании Рима, о которой пойдет речь дальше, то такой образованный человек, каким, несомненно, был Гегесианакт, едва ли мог спутать Рома и Ромула, которого он тоже называет одним из сыновей Энея. Надо заметить, что Дионисий несколько раньше (I, 49, 1) еще раз называл Кефалона. Правда, в этом случае он называл его среди писателей, приписывавших смерть Энея во Фракии. Видимо, в этом произведении говорилось о смерти Энея на пути на Запад, а само путешествие приписывалось уже его сыновьям. Если в перечислении греческих авторов, писавших об основании Рима, Дионисий более-менее придерживался хронологического принципа, то Кефалон должен был предшествовать Гелланику, т. е. жить и писать не позже V в. По-видимому, Кефалон был, действительно, довольно древним писателем. Гелланик во второй половине V в. до н. э. связывал греческую и троянскую версии, делая Энея и Одиссея спутниками, но все же основание Рима приписывал Энею, а название города связывал с именем троянки Ромы (Dion. Hal. I, 72, 2). С Ромой связывали основание Рима и другие греческие писатели (Dion Hal. I, 72, 2–6). Греческие авторы, кое-что узнавшие о римских легендах пытались совместить их героев с персонажами собственной мифологии. При этом их знания римских сказаний было не очень-то велики. Характерно в этом плане расщепление героя-основателя на Рома и Ромула, как это было, по словам Дионисия, у того же Кефалона или более позднего Каллия. В какой степени эти греческие легенды или, скорее, конструкции греческих эрудитов были восприняты самими римлянами, сказать трудно. Во всяком случае, в историческую память римлян они не вошли.

Существовала и этрусская версия основания Рима. По ней, служанка альбанского царя Тархетия родила близнецов — будущих основателей Рима — от мужского члена, вставшего в середине горящего очага (Plut. Rom. 2)[430]. Конечным источником этого рассказа могло быть действительное римское сказание, но переиначенное сначала этрусским, а затем греческим писателем, от которого он и дошел до нас[431]. В какой степени эти рассказы воспринимались самими римлянами, неизвестно[432]. Но не подлежит сомнению, что рассказы об основании Рима у его жителей существовали издавна[433].

Для римлян история возникновения их города была чрезвычайно важной. У них, как и у других народов, по-видимому, существовала, хотя бы в зачаточном виде, и теогония, и космогония, и антропогония. Однако от всего этого до нас практически ничего не дошло, а рассказы о богах дошли до нас в составе повествований о предыстории Рима. В огромной степени это объясняется особенностями римского мышления того времени, когда уже появились первые памятники латинской литературы. Приняв в основном греческую мифологию, повествующую об этих сферах мифической истории мира и человечества, римляне сосредоточили свое внимание на истории самого Рима. Для них он был не только центром мира, но и собственно самим миром. Недаром, как они полагали, в центре города находился mundus, таинственная яма, лишь три раза в год открываемая и соединяющая три мира — подземный, земной и небесный. Следовательно, ось мира проходила через Рим. Поэтому «урбигония», как назвал ее итальянский ученый, приобрела для римлян исключительное значение[434]. Поэтому в ней они постарались сохранить свою оригинальность.

Повествование, ставшее каноническим, признает роль Энея, рассматриваемого как первопредка римлян. Представление, что троянцы, спасшиеся после разрушения Трои, направились на запад, существовало довольно давно. Уже Фукидид (VI, 2, 3), следуя, вероятно, Антиоху Сиракузскому, считал троянцев предками сицилийских элимов[435]. О переселении троянцев во главе с Энеем уже непосредственно в будущем Лации писал Гелланик (FGrHist I, fr. 31; 84)[436]. Так что можно говорить, что уже в V в. у греков, в том числе западных, представление о переселении Энея с его троянцами в Италию уже существовало. Еще раньше, не позже VI в., оно было хорошо известно этрускам, как показывают изображения этого героя в скульптуре и вазописи[437]. Латины могли воспринять эту сагу и от этрусков, и непосредственно от греков. Греческое влияние в Лации прослеживается уже с VIII в., т. е. со времени обоснования эвбейцев в Кампании[438]. Как уже говорилось ранее, находка в Габиях обломка сосуда с греческим посвящением Дионису свидетельствует о появлении в Лации элементов эллинской религии и мифологии[439]. В это же время обнаружены следы связей с греческим миром района рождающегося Рима[440]. В VII–VI вв. связи с греками усилились, и на побережье Тирренского моря появились греческие эмпории. Вполне возможно, что такой эмпорий существовал в самом Риме, где общались римляне, греки, этруски[441]. Этот эмпорий вполне мог стать источником знаний римлян о различных эллинских преданиях, в том числе рассказов об Энее и его западном предприятии. Так что независимо от того, откуда конкретно пришла в Рим сага об Энее, она была воспринята в контексте других греческих заимствований.

Однако наряду с ним существует и линия Латина, восходящая к богу Янусу. Эта линия включает богов-прародителей, в том числе Сатурна и Фавна, сыном которого и был Латин, по существу, первый собственно смертный в этой линии. В царство Латина и прибыл Эней. После ряда недоразумений и столкновений Эней стал зятем Латина, а после гибели Латина возглавил его народ аборигинов. Он их слил с прибывшими вместе с ним троянцами, назвав объединенный народ по имени погибшего тестя латинами, а в честь своей жены Лавинии построил одноименный город. Его сын Асканий, рожденный еще в Троаде и получивший в Италии новое имя Юл[442], основал Альбу Лонгу, который и стал столицей Лация в течение нескольких поколений альбанских царей. Первым из них после Аскания-Юла стал его сводный брат Сильвий, который дал второе имя своим преемникам. Вполне возможно, что в действительности Сильвий относился к древнейшему слою латинской мифологии, и после соединения сказаний о нем с повествованием об Энее, он утратил свою оригинальность, а его имя превратилось в прозвище мифических альбанских царей[443]. Одним из них был Нумитор, которого сверг его злобный брат Амулий. Нумитор был заключен в тюрьму, а его дочь Рея Сильвия сделана весталкой, т. е. жрицей богини Весты, дававшей обет безбрачия. Однако бог Марс увидел и полюбил Рею Сильвию, и та родила двух близнецов. Боясь за свою жизнь, Рея Сильвия приказала рабу бросить новорожденных в Тибр, Однако стоял весенний разлив, и раб не смог добраться до стремнины и опустил корзинку с находившимися там детьми на мелководье. Когда вода спала, корзинка оказалась на берегу. На крик детей прибежала из леса волчица, которая стала кормить их своим молоком. Затем детей подобрал пастух Фавст, который их усыновил и назвал одного Ромулом, другого — Ремом. Возмужав, братья организовали отряд из своих сверстников, наводивший страх на окрестности. Когда же братья узнали о своем происхождении, они захватили Альбу Лонгу, освободили деда, убили Амулия, но сами оставаться в этом городе не захотели и решили основать новый город на том месте, где их нашли. Но в самый момент основания браться поссорились, и Ромул убил Рема. Он назвал город по своему имени — Рома (Roma, Рим) и стал его первым царем. Произошло это в разгар весны, 21 апреля. Эта дата единогласно признается традицией, но поводу года существовали споры. Большинство древних авторов давало даты, соответствующие середине VIII до н. э. или 20-ми годами этого века. В конце концов, основной стала дата, вычисленная Варроном, — 754/53 г. до н. э.[444]

В этом предании ясно видно стремление соединить несомненное местное предание, связывающее предков римлян и основание самого Рима со средой эллинской культуры, важнейшим элементом которой являлся Троянский цикл[445]. При этом римляне отвергли какой-либо намек на свою связь с греками и греческое происхождение своего города. Из Троянского цикла они выбрали не греческих героев, не Одиссея, как некоторые другие латины, а троянцев и их предводителя в стремлении обрести новую родину. С другой стороны, фигура Энея, по-видимому, привлекла внимание римлян своим божественным происхождением. Известно, что из всех троянских предводителей только Эней и ликиец Сарпедон имели божественных родителей[446]. Это давало возможность римлянам и ощущать свою принадлежность к культурному миру, определяемому греческой культурой, в том числе поэмами Гомера, и занять в этом мире особую позицию[447]. Более того, в «Илиаде» (XX, 807–808) приводилось пророчество Посейдона, предрекшего Энею и его потомкам власть над Троей. Это же повторил автор Гимна к Афродите (156–157), вложив это пророчество в уста самой богини. Гимн Афродите относительно близко стоит к собственно гомеровской традиции[448], и, следовательно, он довольно ранний. Можно говорить, что при знакомстве римлян с преданием об Энее представление о власти его потомков уже существовало. Поставив во главе мифической генеалогии своих основателей Энея, римляне вполне могли ощущать себя причастными к будущей власти над новой Троей, т. е., по крайней мере, на Лацием

Такое отношение к мифу об Энее ясно видно, если обратиться к другой легенде об основании Рима — к рассказу о Эвандре и его сыне Палланте.

Римская традиция сохранила рассказ об аркадянине Эвандре, который еще до Троянской войны бежал в Италию и на месте будущего Рима основал город, названный по имени его сына Палатином (Serv. Aen, VIII, 51). По другому варианту, Палатин получил свое название от аркадского города Паллантия, откуда якобы и начал свое путешествие на Запад Эвандр со своими спутниками (Liv. I, 5, 1; Dion. Hal. 1, 31, 4)[449]. В любом случае речь идет о поселении, предшествующему Риму, а, в конечном счете, и о самом Риме. Перед нами практически параллельная история основания Рима, и ее главным персонажем выступает аркадский герой (или демон) Эвандр. Мифы о происхождении Эвандра разнообразны и, как во многих мифологических циклах, противоречивы, но его связь с Аркадией подчеркивалась всеми авторами. Явно позже (в литературе впервые, по-видимому, Вергилием) была сделана попытка соединить оба рассказа, сделав Эвандра и его сына союзниками Энея в войне с местными рутулами[450]. Вполне возможно, что Эвандр в какой-то степени символизировал давние связи с районом будущего Нация микенских греков, чья связь с Лацием прослеживается археологически[451]. Но возникает вопрос: почему таким символом был избран персонаж аркадских мифов, хотя сама Аркадия ни в микенское время, ни много позже в заморских связях Эллады не участвовала? Может быть в Аркадии, не завоеванной дорийцами, сохранились микенские предания[452], тем более что в некоторых вариантах мифа Эвандр был связан с микенскими Атридами? Как бы то ни было, именно он в этом варианте традиции выступает фактически соперником Ромула как подлинный основатель Рима. Наиболее подробно его историю рассказывал Дионисий Галикарнасский, всячески доказывавший эллинский характер Рима и римлян (I, 31–33). Ливий (I, 5, 2; 8, 1) хорошо знает эту традицию, но сообщает о ней походя, как дополнительную деталь своего рассказа о предыстории Рима. Матерью Эвандра считалась пророчица Кармента (или Карментида), и именно ее появление в Италии стало сюжетом повествования Овидия (Fasti I, 461–542). Сам Эвандр поэта интересовал мало, и история его переселения в Италию важна ему как объяснение появления там Карменты[453]. Карменталии были древним римским праздником[454], и само сказание о появлении Карменты в будущем Лации вместе с Эвандром и его спутниками, видимо, было довольно старым, по-видимому, не позже второй половины V в.[455] Эвандру приписывалось введение луперкалий и письменности (Liv. I, 5, 2; 7, 1; Ovid. Fasti II, 279–280). Луперкалии, как и Карменталии, были стариннейшим местным праздником, и их связь с Эвандром говорит в пользу раннего возникновения предания о нем. С Эвандром связано и появление Великого алтаря, возведенного в его присутствии Геркулесом (Liv. I, 7, 11–12). Таким образом, Эвандр в римской традиции предстает в первую очередь не столько как основатель первого Рима, сколько как «культурный герой», и в этом качестве он выступает уже у первого римского историка Фабия Пиктора[456]. Таким образом, для греческого писателя Эвандр оказывается фактически основателем Рима, что, с его точки зрения, доказывает эллинский характер Рима и римлян. Для римских же авторов он — культурный герой, принесший в Лаций некоторые религиозные обряды и знание письменности, в то время как его роль основателя затушевывается. Оттеснение греческого героя-основателя на задний план еще раз показывает стремление римлян определить свое самостоятельное положение в рамках общей историко-мифологической традиции.

Предание об основании Рима возникло явно еще до знакомства римлян с персонажами греческой мифологии, в том числе с троянским героем. Долгое время, по-видимому, главной для них была линия Латина и его божественных предков. Недаром Капитолий считался землей Сатурна (Varro L. L. V, 42; lust. XLIII, 1, 3), а по словам Плиния (III, 68), место самого Рима некогда занимал город Сатурния. Возможно, что с линией Латина были связаны Ромул и Рем. В то время как греческие авторы называли основателем Рима преимущественно Рома, римские писатели об этом персонаже практически ничего не говорят. Как бы ни толковать имя Ромула, для римской традиции только он и являлся героем-основателем Города. Включение в историческую римскую традицию Энея заставило римлян искать связь между этими двумя фигурами. Тогда, вероятно, возникло два варианта предания. Для одного матерью Ромула и Рема была дочь Энея Илия, так что братья оказывались непосредственными внуками Энея[457]. Другой именовал мать братьев Реей Сильвией. Греческие авторы часто объединяли эти имена[458]. В римской традиции фигуру Илии предпочитали поэты, начиная с Невия и Энния, историки — Рею Сильвию. И та, и другая были возлюбленными Марса, от которого и родили близнецов. Имя Илии вызывало ассоциации с Илионом-Троей, и в какой-то степени приравнивало римское сказание к прославленной эпопее Гомера и его преемников[459]. Однако это не устраивало историков. Уже когда Фабий Пиктор начал писать свою первую историю Рима, возникла совершенно ясная хронологическая проблема. Хотя различные римские авторы давали различные даты основания Города, они все более или менее укладывались в середину — вторую половину VIII в., что делало невозможным возведение этого основания к внукам Энея. Поэтому историческая традиция обратилась к династии альбанских царей, стоявших между Энеем и Ромулом и Ремом. Между тем, имя Илии в поэзии прочно закрепилось за дочерью Энея. Поэтому для историков именно Рея Сильвия становится возлюбленной Марса и матерью близнецов.

В своей основе все эта сказание, конечно же, мифологическое. Степень мифологичности особенно велика в «варианте Илии». Про Илию говорили, что по приказу Амулия она была брошена в реку, то ли в Тибр, то ли в Анион, но не погибла, а стал женой речного бога (Ног. Carm. I, 2; Ovid. Fasti II, 598; Serv. Aen. I, 273). Но и «вариант Реи Сильвии» содержит несомненные мифологические мотивы. Прежде всего, это история рождения близнецов. Правда, позже была сделана попытка как-то этот рассказ рационализировать. Появилась версия, что в действительности отцом близнецов был то ли бывший жених, то ли неизвестный насильник (Dion. Hal. I, 77, 1; lust. XLIII, 2, 3), то ли даже сам Амулий, влюбившийся в племянницу и из-за стремления скрыть результат своего насилия проявивший чрезмерную жестокость и по отношению к самой Рее Сильвии, и к ее детям (Origo XIX, 5–6). Однако эта версия явно в римскую историческую память так и не вошла, ибо лишала имперскую ментальность римлян ее главного основания — божественности происхождения основателей. В обоих вариантах сказания видны явные противоречия[460]. Так, общим местом стало представление о назначении матери Ромула и Рема весталкой (Liv. I, 3, 11; Dion Hal. I, 76, 3; lust. XLIII, 2, 2; Strabo V, 3, 2; Plut. Rom. 3; Serv. Aen. VI, 777). С другой стороны, в традиции прочно укрепилось представление, что создание жречества Весты было дело второго римского царя Нумы Помпилия (Dion. Hal II, 67, 1–2; Plut. Numa 9; Gell. I, 12, 10)[461]. Даже если считать Нуму тоже мифической фигурой, отнесение происхождения жречества Весты к ранним временам существования Рима вполне правдоподобно[462]. Все же подходить в мифу с точки зрения обычной логики бессмысленно, ибо миф подчиняется особой, своей собственной логике, и это полностью относится к сказанию об основании Рима[463]. Можно только говорить о существовании различных вариантов этого сказания, причем, вероятнее всего, возникло оно довольно рано, не позже VII в., хотя, естественно, постепенно развивалось, обогащаясь различными деталями и вариантами[464].

Основание Рима стало только началом традиции о его ранней истории[465]. Новому городу было предсказано великое будущее. Но пока ему грозила опасность исчезнуть в первом же поколении, ибо женщин у основателей города не было, а соседи не желали отдавать своих дочерей за них замуж, опасаясь их репутации разбойников. Тогда римляне пригласили соседей на праздник и по сигналу, данному Ромулом, набросились на присутствовавших там женщин и девушек и похитили их. Соседи были оскорблены, но с некоторыми из них удалось договориться, и только сабины не хотели никаких компромиссов и пошли на Рим войной. Однако в разгар битвы бывшие сабинянки, уже родившие своим мужьям детей, не пожелали с ними расставаться. Они бросились в середину сражения и примирили мужей и братьев. Сабины влились в римскую общину, а их царь Тит Таций стал соправителем Ромула. Позже он был убит, и Ромул снова стал единственным царем.

Ромул совершил много славных деяний, он храбро и успешно воевал, он же заложил основы римского политического строя. А затем он исчез, и вскоре стало известно, что его боги взяли на небо, где он и сам стал богом под именем Квирина[466]. После периода междуцарствия царем был избран сабин Нума Помпилий, зять погибшего Тита Тация. Он не вел ни одной войны и полностью сосредоточился на внутренней жизни Рима, особое внимание уделяя религиозной стороне этой жизни и закладывая основы римского благочестия и внутреннего порядка. После его долгого и спокойного царствования царем избирается латин Тулл Гостилий, при котором к Риму была присоединена и разрушена Альба Лонга, и альбанцы были переселены в Рим и влились в состав римской общины, став ее полноправными гражданами. Затем на троне вновь оказался сабин Анк Марций, внук (сын дочери) Нумы Помпилия. После же смерти Анка Марция царем Рима был избран переселившийся из Этрурии Лукумон, которого в Риме звали Тарквинием, по тому этрусскому городу, из которого он прибыл. Позже, чтобы отличить от последнего царя, римляне этого Тарквиния назвали Древним. При Тарквинии царская власть резко усилилась, что, однако, не спасло самого царя, которого убили сыновья покойного Анка Марция. Вдова Тарквиния Танаквиль сделала все возможное, чтобы на престол взошел некий Сервий Туллий, который был усыновлен Тарквинием и которому традиция приписывала проведение важнейших реформ. Этот царь тоже был убит, причем его убийцей стал внук первого Тарквиния (его позже стали называть Древним) тоже Тарквиний при содействии собственной дочери царя Сервии. Этого Тарквиния прозвали Гордым, и он стал последним римским царем, ибо в 510 г. до н. э. римляне его свергли. Так в римской традиции сформировался список из семи (фактически восьми, если считать Тита Тация) царей.

Цикл легенд, рассказывавших об основании и начале Рима, имеет ряд отличительных особенностей. Основание Рима с героями Троянского цикла, в данном случае с Энеем, связано только опосредованно. Между беглецом из Трои и основателем Рима стоит целый ряд альбанских царей[467]. Город, хотя и был основан заново, не возник сразу же в готовом виде, он развивался, постепенно расширяясь и охватывая все новые холмы и долины между ними. Ни политические, ни социальные, ни религиозные институты Рима не были созданы самим основателем, Ромул заложил основы социально-политического порядка. Но затем на этих основах уже постепенно строилось здание римского общества и государства. Хотя еще Ромул ввел некоторые религиозные институты, подлинным создателем религиозной структуры Рима выступает Нума Помпилий. Отдельные стороны этой структуры создавались последующими царями. Римляне гордились, что их государство было создано не одним человеком, который неизбежно в своей деятельности допускает отдельные ошибки, а многими поколениями выдающихся мужей, каждый из которых мог исправить некоторые промахи предшественников и добавить нечто новое и полезное в общее дело (Cic. De rep. II, 1, 2 — 23, 41). И это отличало римскую традицию от аналогичных сказаний греков, да и некоторых общин Италии и, в частности, Лация[468]. Важным аспектом этого цикла явилось признание первоначальной этнической и социальной неоднородности Рима (например, Liv. I, 8, 5–6)[469], что обычно не свойственно другим легендам об основании того или другого города. Важен еще один момент. Хотя Эней и не выступал непосредственным ойкистом, он все же стоял во главе той линии, которая привела к основанию Рима. А он являлся сыном богини Венеры. По-видимому, позже, но не позже III в., возникла традиция об обожествлении и самого Энея после его смерти (Serv. Аеп. VI, 777 со ссылкой на Энния). С женской стороны эта линия восходила к Латину, сыну Фавна, а в конечном счете к Янусу, причем среди предков Латина был Сатурн. Отцом близнецов-основателей Рима был Марс, а сам Ромул после смерти превратился в бога Квирина. Такое многократное божественное происхождение обеспечивало выдающееся положение Рима, и это обстоятельство подчеркивалось в легендах.

Похожей и еще менее связанной с Троянским циклом легендой является сказание об основании Пренесте. Его основателем был Цекул, как и Ромул, сын бога, только не Марса, а Вулкана. По местному мифу, Цекул был рожден сестрой пастухов от бога, явившегося ей в очаге в виде фалла. После рождения сына его мать принесла ребенка к храму Юпитера, где он был найден девушками и принесен пастухам, оказавшимся его дядьями. По другому варианту, он родился непосредственно в очаге и был вынут оттуда девушками, принесшими младенца пастухам. Из-за воздействия дыма очага у младенца воспалились глаза, из-за чего он и был прозван Цекулом (Маленький слепец). Когда Цекул вырос, он не остался с пастухами, а вместе с группой сверстников основал город Пренесте. Вскоре после этого он созвал соседей на праздник и во время праздника воззвал к своему отцу Вулкану, чтобы тот доказал его божественное происхождение. Вулкан, явившись, охватил юношу негаснущим пламенем, что стало знаком его божественности. После этого соседи с удовольствием поселились в новом городе (Serv. Аеп. VII, 678). Меньшая роль Пренесте по сравнению с Римом, стала причиной и меньшей разработанности легенд о его основании, но претензии Пренесте на божественное происхождение было столь же значительным, как и Рима. Характерно, что существовала и параллельная легенда, приписывавшая основание Пренесте сыну Латина, который, в свою очередь, был сыном Одиссея и Кирки (Solin. II, 9; Steph. Byz. ν. Πραίνεστος). Существовали и другие предания, связывавшие основание Пренесте с героями Троянского цикла[470]. В отличие от легенды о Цекуле, которая содержалась в не дошедших до нас «Пренестинских книгах» (Solin. II, 9), эти мифы сообщали греческие авторы. В частности, Солин, упоминая Пренеста, ссылается на Зенодота, историка, жившего, по-видимому, во II в. до н. э.[471] Это была явная попытка соединить местное предание с популярным Троянским циклом. В существовании параллельных легенд, вероятно, отразилось соперничество различных групп пренестинской аристократии, и преимущество осталось за той, которая связывала себя не с общим латинским предком и не с греческим героем, а с местным божеством.

Легенды о Латине и его предшественниках, о Ромуле и Реме, о Цекуле позволяют выделить круг чисто латинских сказаний, связанных с основаниями городов[472]. Параллельно существовала традиция, передаваемая в основном греческими писателями, связывавшая основание и раннюю историю латинов и латинских общин с героями Троянского цикла. Она возникла, по-видимому, вскоре после появления в Италии, в том числе в Кампании, греческих колоний, но особенно развилась после выдвижения Рима, и ее целью было связать знания о новых землях и народах с хорошо известными эллинам героями Троянского цикла. Позже и греческие, и римские авторы попытались объединить обе линии традиции, хотя полного объединения так и не произошло. Местные элиты в той или иной мере связывали себя то с греческими либо троянскими героями, то с латинскими сыновьями латинских же богов.

Существовали и подобные сабинские сказания. Так, основание города Куры приписывалось Модию Фабидию, сыну бога Квирина и юной аристократки, забеременевшей во время священной пляски в честь этого бога (Dion. Hal. II, 48). В этом мифе нет никаких связей ни с греческими героями, ни с персонажами латинских сказаний, так что можно утверждать, что речь идет об остатке подлинной сабинской мифологии.

При изложении всех приведенных выше легенд неизбежно возникает вопрос: отражают ли они реальную историю соответствующих народов и если отражают, то в какой степени? Можно ли их использовать для хотя бы частичного воспроизведения ранней истории Тирренской Италии?