В пятницу вечером я отправился в «Дэнделайон». Еще не было шести, и я надеялся успеть занять местечко у стойки, чтобы поболтать с Тони. Но когда я вошел в бар, то понял, что просчитался. «Дэнделайон» был набит битком. Все места у стойки были, разумеется, заняты, и, что самое скверное, на одном из стульев восседал мой соотечественник Кингсли Брейвен Мамис III, экономический советник американского посольства в Сент-Джорджесе. Что можно было сказать о нем? В сущности, ничего плохого. Нормальный парень. Лет тридцати с небольшим. Высокий, симпатичный, спортивный. Кажется, в университете играл в футбол. Южанин из хорошей богатой семьи, про таких говорят «старые деньги». Выпускник Принстона. С моей точки зрения, у Мамиса был только один серьезный недостаток — он явно положил глаз на Тони. И вот теперь, увидев его оживленно беседующим с хозяйкой, я испытал приступ ревности. Мысль о том, что этот парень занял мое место не только в прямом, но и, возможно, в переносном смысле, была мне неприятна. Я стал оглядываться по сторонам, ища, куда бы приткнуться. В зале оказалось довольно много знакомых, но все они были, что называется, при деле — сидели большими компаниями, и мест за их столиками не было. Вдруг я увидел, как кто-то энергично машет мне рукой у окна. Это был Тадеуш Кржеминьский. Тедди, так все его здесь называли, был личностью экзотической. Когда-то давно он бежал из коммунистической Польши и добрался до Англии. Там, по его словам, он изучал естественные науки и перепробовал много разных специальностей, пока не встретил свою большую научную любовь — вулканы. «Знаете, Рэй, я ведь мог стать геологом, — всякий раз говорил он мне после второй или третьей кружки пива, — сейчас сидел бы в какой-нибудь нефтяной компании и разведывал бы месторождения сланцевой нефти или еще что-нибудь в этом роде. Но мы ведь влюбляемся не в самую красивую женщину и не в самую богатую, а в ту, которая нам больше всего нравится, правда?» Тут я с ним не мог спорить. Кржеминьский увлекся вулканами, в общем-то, случайно. Как-то летом он отправился в отпуск в Италию и поехал на экскурсию в Помпеи. История извержения Везувия и гибели процветавших римских городов произвела на него столь сильное впечатление, что он решил заняться темой вулканов основательно. Он окончил магистратуру не самого известного, но вполне солидного канадского университета и с тех пор колесил по миру, взбирался на вулканы, в том числе и действующие, и порой заглядывал в самое жерло или, как он выражался, в преддверие ада. Говорить на свою любимую тему он мог часами. Лет Тадеушу было шестьдесят с гаком, но выглядел он для своего возраста совсем неплохо. Небольшого роста, но хорошо сложенный, поджарый, без единого лишнего грамма жира. «Видите ли, Рэй, мой образ жизни заставляет держать себя в форме, — говорил он, — ведь я должен скакать по склонам, как горный козел!» Примерно полгода назад Кржеминьский сумел получить грант одного американского фонда, поддерживавшего исследования в области изменения климата, и прибыл на Барбадоссу изучать местную достопримечательность — вулкан Мауна-Браво. «Какая связь между вулканами и климатом?» — спросил я его как-то раз. «Прямая! Прямая!» — закричал он и закатил мне лекцию часа на полтора. В общем, был он славным мужиком, и перспектива провести с ним вечер за кружкой пива в «Дэнделайоне» была бы даже приятной, если бы не нужно было снова слушать про вулканы.

— Добрый вечер, Рэй! — приветствовал меня Кржеминьский. — Сегодня у мисс Тони аншлаг! Тут есть местечко, но не на чем сидеть. Если вы раздобудете себе стул…

Я ухватил за рукав пробегавшего мимо парня по имени Гаррет. Тони обычно приглашала его помочь официантам, когда ожидалось много гостей.

— Слышь, Гаррет, сделай одолжение, притащи мне табуретку из кухни, — прокричал я ему в ухо.

Гаррет исчез в толпе и через минуту появился, неся высоко над головой трехногий табурет с сиденьем, обитым кожзаменителем. Я устроился вполне удобно: вместо спинки у меня была стена, я мог говорить с Тедди и одновременно наблюдать за стойкой, где Мамис — черт бы его побрал! — что-то рассказывал Тони, размахивая левой рукой. Впрочем, слушала его Тони не очень внимательно — она еле успевала наливать пиво, виски и прочие напитки

— Как дела, Тедди? — спросил я, устроившись. — Как поживает наш дружок Мауна-Браво?

— Отлично, Рэй, отлично! — откликнулся Кржеминьский. — У меня сегодня важный день.

— Что случилось?

— Я получил очень интересные результаты!

— Вот как? Что же вы раскопали? — спросил я, глядя, как Тони ловко орудует за стойкой, раздавая шоты виски направо и налево. В эту секунду она подняла глаза, и наши взгляды встретились. Она улыбнулась и помахала мне рукой. Ее жест, видимо, не ускользнул от Мамиса. Он обернулся, чтобы посмотреть, кому это она машет, и увидел меня. Скроив на лице дежурную улыбку, Мамис поднял стакан с пивом и слегка склонил голову. Я помахал ему рукой.

— Так что вы нашли, Тедди?

— О, это длинный разговор!

Я про себя вздохнул.

— И заслуживает того, чтобы за это выпить, я угощаю! — торжественно произнес Кржеминьский и попытался привлечь внимание официанта.

— Послушайте, Тедди, мы сделаем проще. — Я положил руку ему на плечо. — Я сейчас проберусь к стойке и принесу нам выпить. Что вам взять?

— Пиво, пожалуйста, светлое, нефильтрованное. Вайс!

«Вайс», — эхом отозвалось у меня в голове. Он, кстати, тоже может быть где-то здесь. Я огляделся, но рыжего толстяка нигде не было видно. Я перевел взгляд на Кржеминьского. Вот интересно, что сказал бы поляк Тедди, если б узнал, что я русский, вдруг подумал я. Изменятся ли его чувства ко мне? И если да, то как? Сейчас он относится к Рэю Винаверу, как средний европеец к среднему американцу, с уважением, к которому примешивается капля высокомерия. Вы, американцы, богатые и успешные, но в то же время простоватые и некультурные. И вдруг — русский! Тут совсем другая история и, кажется, давние счеты. От этих мыслей мне вдруг стало весело.

— Отличный выбор! А вы, старина, держите мое место, — сказал я и направился к стойке.

Мне удалось всунуть плечо и локоть между Мамисом и сидевшим рядом незнакомым ямайцем с дредами.

— Извините, Кингсли, — пробормотал я.

— Привет, Рэй! Рад вас видеть, — откликнулся дипломат, немного отодвигаясь.

— Привет, Тони! — обратился я к хозяйке. — Отличная вечеринка!

— Сама не ожидала такого. — Тони тряхнула своими дивными черными волосами. — Что будете пить, Рэй?

— Налейте, пожалуйста, два светлых нефильтрованных для нас с Тедди.

Тони быстро набузовала две пинты светлого в высокие стаканы и пододвинула их ко мне.

— Спасибо.

— Веселитесь, Рэй! Увидимся.

— Увидимся!

Я вернулся к столику, за которым сидел Кржеминьский, и поставил перед ним стакан с пивом.

— О, прекрасно, Рэй, прекрасно, — пробормотал Тедди и залпом выдул половину.

Я последовал его примеру. А пока пил, одним глазом посматривал на Тони. Вдруг она подняла глаза и отыскала меня взглядом. И улыбнулась. А я улыбнулся ей в ответ. И салютовал ей стаканом. Черт, до чего же она мне нравилась! И тут в голове у меня сложился план, хотя, пожалуй, слово «план» звучало в этом случае слишком громко. Я просто решился наконец подойти к ней. Не в смысле просто подойти, а в смысле — подъехать. Дождаться конца этого сумасшедшего дома и, когда народ начнет расходиться, подойти к Тони и пригласить ее на свидание. Куда? Я еще не знал, но это были детали. Главное, я решился и впереди у меня появилось что-то хорошее, что-то, чего стоило ждать. Вечер сразу обрел объем и смысл, и даже разговоры Тедди о вулканах меня больше не пугали.

— Так что вы там такого открыли, старина?

Тедди отодвинул недопитый стакан и вытер усы тыльной стороной ладони. Несколько секунд он собирался с мыслями, глядя мимо меня куда-то вдаль.

— Видите ли, Рэй, — начал он, по-мефистофельски подняв левую бровь, — в последнее время можно слышать много всяких разговоров про изменение климата, глобальное потепление и все такое прочее.

С этим трудно было спорить, и я только кивнул.

— Но всякий раз, когда речь заходит о действительно сложной и важной проблеме, поднимается много пены. Являются всякие незваные популяризаторы, а на самом деле вульгаризаторы, журналисты, разные экзальтированные недоучки вроде Греты Тунберг. Они начинают говорить, говорить, говорить так, что голоса настоящих специалистов перестают быть слышны. В результате уважаемая публика… — Тут Тедди сделал широкий жест, едва не опрокинув мой стакан с пивом. — Уважаемая публика получает вместо научного знания набор упрощенных представлений, создающих у нее ложное ощущение осведомленности. Это похоже на кубики, из которых дети складывают простенькие картинки. Девять кубиков — картинка! Всякий идиот может сделать это!

Я прямо заслушался.

— Когда речь идет об изменениях климата, таким любимым «кубиком» для профанов становится тезис о роли человеческого фактора.

— Но вы не можете отрицать, Тедди, что климат действительно меняется, что температура на планете повышается, — аккуратно ввернул я.

— Повышается! — с готовностью подтвердил Кржеминьский. — Но поймите, Рэй, изменение климата — это сложный процесс, и отнюдь не человеческая деятельность является решающим фактором.

— А что является? — спросил я.

Тедди откинулся на спинку стула и задумчиво пожевал губами.

— Я полагаю, — важно заявил он, — что все дело в солнце. В конце концов именно количество тепла, которое мы получаем от нашей звезды, определяет климатические процессы. Но даже если оставить в стороне космический фактор, и на Земле можно найти явления, которые в гораздо большей степени влияют на климат, чем автомобильные выхлопы. — Поляк сделал большой глоток и громко рыгнул.

— Что же это за факторы? — принял я его подачу.

— Один из них — вулканы! — заявил Тедди и хлопнул рукой по столу так, что стаканы подпрыгнули, а люди за соседними столиками стали на нас оборачиваться.

— Вулканы?

— Да, вулканы!

— Как же это работает?

— При сильных извержениях, Рэй, — Кржеминьский поводил пальцем у меня перед носом, — в воздух выбрасывается огромное количество вулканического пепла. Тысячи тонн! Это миллиарды мелких твердых частиц, которые довольно долго остаются в атмосфере, прежде чем снова осядут на землю. Такая взвесь, понимаете? — Тедди поднял стакан и поболтал остатками пива. — Вот видите? Оно непрозрачное! Потому что в нем плавают частицы. А если бы мы с вами взяли светлый «Хайнекен», картина была бы совсем другой.

— Бесспорно!

— Какое же это имеет следствие, можете вы спросить. А вот какое! Большое количество твердых частиц в атмосфере затрудняет проникновение солнечного света. Меньше света достигает поверхности, и поверхность меньше нагревается. А от нее меньше нагревается воздух, и — опля! — на планете становится холоднее!

— Очень интересно! И что, есть доказательства этой теории?

— Множество! В тысяча восемьсот восемьдесят третьем году в Индонезии… Знаете, где это?

— Где-то в Юго-Восточной Азии.

— Правильно! Так вот, в Индонезии взорвался вулкан Кракатау. Погибли тысячи людей, половина острова ушла под воду, а взрывная волна несколько раз обогнула земной шар. — Кржеминьский сделал пальцем круговое движение в воздухе, желая наглядно показать мне, как взрывная волна от Кракатау огибала Землю. — Но это не все! В воздух поднялось огромное количество вулканической пыли, и в атмосфере образовался тонкий экран, мешавший, как я уже вам говорил, солнечному свету добраться до поверхности. Средняя температура воздуха на Земле понизилась после этого на один градус! Это много, Рэй, это очень много!

— Получилось что-то вроде ядерной зимы? — спросил я.

— Совершенно верно!

— Но, если я правильно понимаю, о Кракатау было известно до вас. А в чем же состоит ваш вклад?

Кржеминьский скрестил руки на груди и победительно посмотрел на меня:

— Взрыв Кракатау не единственное извержение, оказавшее влияние на земной климат. Просто оно случилось в новейшее время, когда наука уже делала кое-какие успехи, и ученым удалось установить связь между двумя явлениями. В более древние времена установить такую связь было гораздо труднее, вы понимаете? Не было ни измерительных приборов, ни даже просто сколько-нибудь надежных описаний природных явлений. Так вот где-то на рубеже шестнадцатого и семнадцатого веков в Европе случилось сильное похолодание, длившееся несколько десятилетий. Среднегодовые температуры обвалились на два с половиной градуса. Голландцы зимой катались на коньках по замерзшим каналам. В северной Италии стояли необычайно суровые зимы. Замерзала даже венецианская лагуна! Знатоки утверждают, что знаменитые скрипки Страдивари обязаны своим божественным звучанием тому, что были сделаны из очень плотной древесины, из елей, выросших в те холодные годы. Летние месяцы тоже не отличались хорошей погодой, из-за холода многие сельскохозяйственные растения просто не успевали вызревать, и это приводило к неурожаям! Некоторые ученые даже называли это время малым ледниковым периодом. Это, конечно, преувеличение, но похолодание действительно было очень значительным. И главное, повторяю, очень резким! — Кржеминьский энергично рубанул воздух ладонью, потом взял стакан и допил пиво.

Я тоже уже почти покончил с первой пинтой и был не прочь продолжить. В эту секунду мимо нас как раз пробегал официант. Я исхитрился и ухватил его за край фартука. Парень посмотрел на меня совершенно очумевшим взглядом.

— Два! Два! — прокричал я и для пущей убедительности показал два пальца в виде буквы V. — Два пива! Светлых нефильтрованных, пожалуйста!

Официант ничего не ответил и унесся в сторону кухни. Я не был уверен, что он расслышал и понял меня, но, к счастью, ошибся. Пиво явилось довольно скоро, правда, оказалось обычным лагером. Но мы с Тедди претензий к заведению не имели.

— Так вот, уже довольно давно специалисты высказывали гипотезу, что причиной малого ледникового периода семнадцатого века могло стать сильное вулканическое извержение, однако долгое время найти подтверждение этой теории не удавалось. И вот… — Последовала драматическая пауза.

— Тедди, вы что, хотите сказать, что виновником всего этого переполоха в Европе и причиной… скрипок Страдивари является наш малыш Мауна-Браво?

— Именно! — Кржеминьский просто светился от счастья.

— Но как вы это доказали?

— Я не буду мучить вас деталями, Рэй. Технология существует уже довольно давно и хорошо отработана. Вы берете пробы грунта поблизости от вулкана — это такие довольно длинные столбики породы. Современные методы позволяют весьма точно датировать слои. Когда вулкан извергается, он выбрасывает много серы. Соответственно, если вы находите слой, где много серы, то можете определить, когда же произошло извержение. Так вот… — Последовала еще одна торжественная пауза. — Позавчера я наконец получил из Штатов результаты анализов. И они показали, что где-то в районе тысяча шестисотого года на Барбадоссе произошло сильнейшее извержение. Поэтому с большой долей уверенности можно утверждать, что именно взрыв Мауна-Браво, или, как его раньше называли индейцы, Уингапатанги — Горы огненных богов, привел к резкому понижению температуры на планете!

— Поразительно! — сказал я, и в моих словах не было ни грана иронии, я был по-настоящему заинтригован. — Что вы собираетесь с этим делать? Я хочу сказать, вы же об этом напишете?

— Разумеется! — гордо заявил Тедди. — Я уже связался с «Нейчер», они проявили интерес.

— Не сомневаюсь!

— Конечно, нужно будет провести контрольные замеры, но это детали. — У Кржеминьского был такой вид, словно Нобелевская премия у него уже в кармане.

— Поздравляю вас, Тедди, — сказал я. — Думаю, это большой успех! И за это действительно стоит выпить!

Ближе в полуночи народ стал расходиться. Тедди сильно нагрузился, и к концу вечера речи его, равно как и мысли, утратили связность. Он пытался рассказывать истории из своей польской юности, в которых действовали какой-то Хенрик и какая-то пани Магда. Я ничего не понимал, да и не пытался, потому что тоже был не вполне трезв. Под конец наш вулканолог опьянел настолько, что не мог встать со стула. Я вызвал ему такси и довел до машины. С трудом усадив ученого на заднее сиденье, стал прощаться:

— Дорогой Тедди, позвольте мне еще раз поздравить с вашим замечательным открытием. Я получил большое удовольствие от нашей беседы.

Кржеминьский уставился на меня непонимающим взглядом. Он явно силился что-то сказать, но у него ничего не получалось.

— Они все такие идиоты, Рэй, — выговорил он наконец, взяв меня за лацкан пиджака, — такие идиоты.

Я не успел понять, кого он имел в виду, потому что завод внутри Тедди кончился и он отрубился. Завалился на заднее сиденье машины и заснул крепким сном. Я еще раз повторил водителю адрес и дал ему двадцать долларов, строго наказав доставить светило науки до дверей дома. Тот пообещал.

Разделавшись с Кржеминьским, я направился обратно в бар и в дверях столкнулся с Мамисом.

— Уже уходите, Кингсли? — Я попытался изобразить на лице сожаление.

— Да, мне пора. Завтра много дел.

«Вот что ты врешь? — подумал я. — Какие у вас, дипломатов, могут быть дела на этом благословенном острове? Разве что вытаскивать из местной полиции надравшихся американских моряков».

— Жаль! — заявил я, хотя на самом деле ни капли не сожалел о его уходе. — Тогда до свидания! Рад был повидать вас!

— Я тоже. Увидимся!

Я вернулся в бар и направился к стойке. Тони стояла и о чем-то разговаривала со своим шеф-поваром Винсом, держась одной рукой за пивной кран. Заметив меня, она улыбнулась. Я взгромоздился на высокий табурет и стал вертеть в руках картонный кружок-подставку, оставшуюся после кого-то из гостей. Тони закончила говорить с Винсом и повернулась ко мне. Я любовался ею. «Господи, какая женщина! — думал я. — Какая женщина!»

Мы смотрели в глаза друг другу.

— Чего вам налить, Рэй? — спросила она наконец.

— О нет! — Я выставил вперед руку. — Если я выпью еще хоть каплю, вырублюсь, как Кржеминьский. А я не хочу. Я хочу говорить с вами, Тони.

— Тогда, может быть, кофе?

— Нет, пожалуй, это будет слишком радикально. А вот воды, воды со льдом и…

— Лимоном?

— Да, лимоном. Вот это я с удовольствием бы выпил.

Тони повернулась ко мне спиной, чтобы достать с полки стакан, и я снова увидел ее чудесные длинные черные волосы, которые доставали почти до попы. Потом она открыла холодильник, достала оттуда контейнер со льдом и лимон. Положила все это на стойку, взяла небольшую разделочную доску и специальный нож для резки цитрусовых — с раздвоенным, как язык змеи, кончиком. Через минуту передо мной стоял стакан с водой, в котором постукивали ледяные кубики и плавали лимон и — комплимент от хозяйки заведения! — листики мяты.

— Спасибо, Тони!

— Не за что, Рэй.

Тони вернулась к своим делам, а я смотрел на нее. Мне нравилось, как она двигалась. Не быстро и не медленно, плавно, уверенно, грациозно и точно. Я подумал, что мог бы смотреть на нее часами. Нет, годами. Я чувствовал, что во мне зрело какое-то важное решение, которое касалось Тони, меня и всей жизни. Я хотел быть с этой женщиной. Если уж мне, человеку не слишком молодому и отвыкшему от совместной жизни с кем бы то ни было, решаться на что-то семейное, то только с такой женщиной, как Тони. Только вот что я мог ей дать? Денег у меня было совсем немного и похвастаться высоким положением в обществе я тоже не мог.

И я снова подумал о Вайсе, о его странном и, может быть, даже опасном предложении. Доводы за и доводы против лежали на весах, не давая им склониться ни в ту ни в другую сторону. Но теперь к доводам за добавилась Тони. «Если у меня будут деньги, я смогу пригласить ее на ужин в ресторан отеля „Риджент Парк“, — подумал я. — Закажу столик, и мы будем сидеть и смотреть на огни Сент-Джорджеса, на яхты в лагуне и заедать устрицами шампанское». Я чуть не рассмеялся от радости, представив себе такую картину.

— Чему вы улыбаетесь, Рэй? — спросила Тони. — У вас сейчас был такой мечтательный вид. — Она стояла, облокотившись на стойку, и без всякого смущения рассматривала меня. Но под ее взглядом, спокойным и доброжелательным, я не испытывал ни малейшей неловкости.

— Отличная вечеринка, Тони!

— Спасибо, Рэй! Я, честно говоря, сама не ожидала, что придет столько народу.

— Я же говорил, что вы популярны!

— Ах, в следующий раз я попрошу вас написать за меня резюме.

— С удовольствием, мне не придется ни придумывать, ни преувеличивать…

— Рада, что вам понравилось.

— Я отлично провел время.

— Весь вечер разговаривая с Тедди Кржеминьским? — рассмеялась Тони. — Он рассказал вам все о вулканах?

— Не все, но кое-что интересное… Он не говорил вам об открытии, которое сделал на Мауна-Браво?

— Да, что-то такое говорил, но боюсь, я слушала не слишком внимательно.

— А что наш друг Мамис?

— А что Мамис?

— Не давал вам скучать?

— Мне некогда было скучать, Рэй, тут творился форменный сумасшедший дом.

— Мне кажется, что вы ему нравитесь, — сказал я вдруг.

— Мне тоже так кажется, — ответила Тони, и в ее взгляде мелькнуло что-то озорное. — Но он совсем не в моем вкусе.

Важно было не упустить инициативу. Я мог бы спросить ее: а кто в вашем вкусе? Но этот ход был бы лишним. Поэтому я допил воду, отодвинул стакан и сказал:

— Тони, я хочу… В общем, я хочу пригласить вас на свидание.

Взгляд ее снова изменился, озорство и смех ушли, их место заняли легкое удивление и что-то похожее на уважение.

— Вы не любите ходить вокруг да около, Рэй.

— Напротив, я всю жизнь только и делаю, что хожу вокруг да около, но… В общем, я борюсь с собой.

— По-моему, у вас получается. Хотите знать, что я думаю о вашем предложении?

— Очень.

— Оно мне нравится.

— Я рад слышать это.

— Единственное — надо выбрать день.

— Я думаю, ближайший понедельник вполне подойдет — это День труда, и все заведения в Сент-Джорджесе будут закрыты.

— Никогда не понимала смысла этого праздника. День труда, а никто не работает.

— Я тоже этого не понимаю.

— И что же? Мы пойдем на парад?

— Нет, мы не пойдем на парад! Мы двинемся в направлении, прямо противоположном параду. Сядем в машину и поедем на Западный пляж.

— Отличная идея!

— И устроим там пикник.

— Великолепно!

— У меня есть специальная корзина для пикников, я положу в нее бутылку вина. Какое вы предпочитаете — красное или белое?

— Ну, это зависит от еды. Но вообще белое!

— Сэндвичи сделать с тунцом или с ветчиной?

— И с тем и с другим. И побольше соуса!

Идея с пикником пришла мне в голову внезапно, и я продолжал импровизировать:

— Мы устроимся не на самом берегу, а чуть подальше — в дюнах. Там есть такие песчаные линзы — углубления, где можно укрыться от ветра.

— Нужно не забыть крем для загара.

— Не забудем. Но будет зонт и складные шезлонги.

— Вы — чудо, Рэй! — воскликнула Тони. — Знаете, вы так рассказываете… Я как будто уже совершила с вами это путешествие.

— А я всегда считал это своим недостатком.

— Что именно?

— Ну, желание все планировать, предвидеть все возможные варианты и так далее. Мне кажется, что всю жизнь мне не хватало спонтанности.

— О, зато у меня в жизни спонтанности было хоть отбавляй! И это не недостаток, я имею в виду желание предвидеть. План — это прекрасно! Поверьте… Одним словом, я согласна.