В тот день я вернулся домой довольно поздно. В голове у меня все смешалось: фантастическая история родителей, странное предложение Вайса, дела в магазине. Нужно было все спокойно обдумать. Я взял из холодильника бутылку спрайта и уселся на веранде. На улице быстро темнело, в соседних домиках зажглись огни. По улице проехал грузовичок с фирменными наклейками «Кока-Кола» на бортах. Процокали мимо две молодые симпатичные мулатки в легких цветастых платьях — наверное, направлялись в какой-нибудь бар или дансинг. В душном воздухе были разлиты запахи диковинных местных цветов, названия которых за время жизни на острове я так и не узнал, да и не хотел узнавать, потому что назвать предмет или явление означает лишить его части очарования. Я медленно пил спрайт и думал.

Раньше мне казалось, что я хорошо помню своих родителей, но с годами я стал сознавать, что это не так. Мои воспоминания были обрывочными и во многом недостоверными. Всякий раз, когда я пытался представить отца, память подсовывала одну и ту же картину. Папа сидит на табурете посреди кухни, сложив руки на коленях. Большие серые глаза чуть навыкате смотрят на меня как будто вопросительно. Редкие седоватые волосы растрепаны. Тонкая шея торчит из расстегнутого ворота рубашки. В этой картине все неправильно. Во-первых, папа никогда не сидел. Он всегда двигался: быстро шел, почти бежал, по улице, быстро перемещался по квартире, из ванной — в спальню, из спальни — в гостиную, из гостиной — в кухню, напевая при этом Love Me Tender или еще что-нибудь из репертуара Элвиса или Синатры. Во-вторых, он никогда не бездействовал. Он всегда был чем-то занят и обычно делал два или даже три дела одновременно: говорил по телефону и варил себе кофе, что-то писал в блокноте и ел сэндвич. В-третьих, он всегда носил костюм и галстук и, кажется, только перед сном менял их на пижаму. И наконец, в-четвертых, он никогда не смотрел на меня так долго и неотрывно. Иногда мне казалось, что он вообще не смотрит на меня. Его взгляд все время ускользал. Начав разговор и сказав несколько фраз, он вдруг вставал и уходил зачем-то в соседнюю комнату и продолжал говорить оттуда. Иногда у меня возникало странное ощущение, что я смотрю фильм с отцом в главной роли, но сам участвовать в картине не могу — между нами словно был невидимый экран. Я ничего не знал о том, что отец делает, когда не бывает дома. А такое случалось часто — папа либо работал в офисе, либо уезжал в командировку. Куда? Зачем? То мне было неведомо. Я с трудом мог припомнить, чтобы мы с отцом проводили время вдвоем. Если у папы выпадало свободное время, обычно в выходные, мы все втроем, вместе с мамой, отправлялись на пляж, если дело было летом, или в кино, если на дворе стояла зима. Лишь однажды, когда я был совсем маленьким, отец повел меня в зал игровых автоматов. Мне запомнилось, как он ловко попадал световым лучом во вражеские подводные лодки и даже выиграл для меня приз — плюшевого кота. И при всем при этом, несмотря на некоторую отчужденность, я не мог сказать, что у меня были с отцом плохие отношения. Он всегда был спокоен и доброжелателен, реже — весел, и тогда от него можно было даже услышать какую-нибудь шутку или анекдот. Он никогда не кричал, никогда — боже упаси! — не бил меня, не третировал, не унижал, не высмеивал. Он просто был. И своим присутствием внушал мне чувство безопасности. Да, это, пожалуй, главное, что я получал от него, — чувство уверенности и безопасности. И вдруг этот человек на кухне — с беззащитной шеей, торчащей из ворота рубашки, и взглядом, полным тревоги и неуверенности. Он был похож на сломанные часы. Я потом пытался вспомнить, какой это был год, и не мог. Но отчего-то мне казалось, что таким странным, таким непохожим на себя я видел отца незадолго до его кончины.

По улице проехала компания молодых людей на мотоциклах, до меня донеслись смех и обрывки музыки. Спрайт кончился, и я пошел на кухню, чтобы взять еще, но по дороге решил выпить чего-нибудь покрепче. Достал из шкафа початую бутылку виски, бросил в стакан кубик льда и налил виски на два пальца. Потом вернулся на веранду и снова уселся в кресло. Уже совсем стемнело, но зажигать свет мне не хотелось. Цикады стрекотали в темноте, на небе высыпали звезды.

По официальной версии, представленной мне… кем? Матерью? Рут? Чиновниками службы опеки? Не помню. Мой отец скончался от неизлечимой болезни. Я принял это на веру — полностью и без вопросов. Я даже не спросил, чем он болел. Раком? Ишемической болезнью сердца? Или обструктивной болезнью легких? Заставить себя расспросить поподробнее я не мог. Может быть, мне казалось, что если я точно узнаю, как именно оборвалась жизнь отца, то стану постоянно представлять себе эту сцену и просто свихнусь. А может, я считал это неделикатным? Это было все равно что спросить маму, в какой позе они с папой меня зачали. Я просто решил для себя, что папа умер от рака.

Впрочем, то, что я испытал, узнав о смерти отца, не идет ни в какое сравнение с тем, что мне пришлось пережить в день исчезновения матери. Этот день начался как обычно, решительно ничто не предвещало крутых, ломающих жизнь перемен. И почему-то эта мысль была для меня особенно невыносимой, просто душевыворачивающей. Я, как обычно, встал на десять минут позже, чем следовало, долго собирал рюкзак, медленно чистил зубы, так что мама несколько раз постучала в дверь ванной комнаты, поторапливая меня. Потом завтракал на кухне под тихое говорение телевизора. Какао, кукурузные хлопья с молоком, хлеб с арахисовым маслом. Все как обычно! «Будь осторожен!» — это были последние слова, которые я услышал от своей матери. Я вышел из квартиры на лестницу и оглянулся, чтобы помахать ей на прощание рукой. Она стояла в дверях, спокойная, как обычно, и на ней был фартук — мелкие розовые цветочки по синему полю. Больше я ее никогда не видел. Знала ли она в тот момент, что мы расстаемся? Мне хотелось верить, что нет, что все случилось внезапно, как автомобильная катастрофа. В противном случае пришлось бы признать, что самообладание ее было поистине нечеловеческим.

В тот день я вернулся домой около двух. Дверь нашей квартиры на третьем этаже была чуть приоткрыта. И это показалось мне очень странным, потому что мама никогда не оставляла дверь открытой, даже если выходила на пару минут что-то спросить у соседей. Я толкнул дверь и вошел. В доме было тихо, хотя обычно, когда я возвращался, в кухне работал телевизор — мама вообще, кажется, его никогда не выключала.

— Ма! — позвал я, но ответа не последовало.

Я сделал пару шагов по коридору, и вдруг навстречу мне из гостиной вышел высокий мужчина в хорошем темном костюме. От неожиданности я чуть не вскрикнул, но в ту же секунду сообразил, что незнакомец совсем не похож на грабителя.

— Ты Рэй, — сказал мужчина, и было непонятно, спрашивает он или утверждает. — Проходи!

В гостиной я обнаружил еще одного дядьку, очень похожего на первого. Он стоял возле книжного шкафа и что-то рассматривал на полках. Когда я вошел, он обернулся и посмотрел на меня сквозь очки. Взгляд у него был добрый.

— Привет, Рэй, — сказал второй мужчина. — Я Фрэнк, а это Дэйв. — Он кивнул в сторону своего напарника.

Так они и остались навсегда в моей памяти, неразлучные, как мультяшные персонажи — Чип и Дейл, Фрэнк и Дэйв. Я до сих пор не знаю, кстати, были это фэбээровцы или люди из опеки.

— А где мама? — Ко мне наконец вернулся дар речи.

Фрэнк и Дэйв переглянулись.

— Садись, Рэй, — предложил мне Фрэнк. Он, видимо, был главным.

Я снял рюкзак и присел на краешек кресла.

— Твоей маме, видимо, пришлось срочно уехать, — сообщил Фрэнк.

— Куда?

— Это мы пытаемся сейчас выяснить.

— Она жива?

— Ну, у нас нет никаких свидетельств того, что с ней случилось что-то плохое, — попытался успокоить меня Фрэнк.

— Так где же она? — повторил я вопрос.

— Повторяю, мы пытаемся это узнать. Может, у тебя есть какие-то предположения, куда она могла поехать?

Я помотал головой.

После того дня я больше никогда не видел ни Фрэнка, ни Дэйва. А спустя короткое время оказался в Западной Виргинии, в доме Рут Хорн.

Теперь после разговора с Вайсом вся история представала передо мной в новом свете. Но в каком, я пока не мог для себя решить. Кем делала моих родителей работа на иностранную разведку — героями или врагами? Следовало мне гордиться ими или стыдиться их? Даже вопрос моей национальности утратил былую определенность. Я знал, что папа — еврей, а маму считал обычной белой американкой. А теперь выходило, что по крови я наполовину русский! До сих пор я считал своей родиной Америку, а теперь вдруг Россия как будто предъявляла на меня свои права. В каких отношениях я оказывался с этой мало знакомой мне страной? От всех этих мыслей голова у меня слегка кружилась.

За размышлениями я не заметил, как задремал. Мне приснился сон, определенно навеянный впечатлениями этого странного дня. Я снова был в нашей квартире в Бруклине, где все выглядело так же, как в тот день, когда исчезла мама. Только я был уже не мальчиком, а взрослым человеком. Двери комнат были открыты, и через них в коридор проникал солнечный свет, и в этих солнечных потоках плавали пылинки. Я заглянул в гостиную и увидел двух мужчин, сидевших на стульях спиной к окну. Но это были не Фрэнк и Дэйв из моего детства, а какие-то незнакомые люди. Одеты они были совсем не по-американски — в длинные темно-серые пальто и большие черные меховые шапки. Во сне мне стало страшно.

— Кто вы? — пролепетал я. — Что вам нужно?

— Мы пришли к вам по государственному делу, мистер Винавер, — строго сказал один из незнакомцев.

И я проснулся.

Я сидел в кресле на веранде своего дома в Сент-Джорджесе, рядом на столике стоял стакан, на дне которого оставалось немного виски. Вокруг царила глубокая ночь. Я, кряхтя, поднялся и прошелся туда-сюда по веранде, чтобы размять затекшие члены. Походив немного, снова уселся в кресло. Мысли мои после пробуждения приняли иное направление — я стал думать о Бруно. Любопытный тип! Признаюсь, человек этот был не лишен обаяния. «Интересно, сколько ему лет? Так сразу и не поймешь, — думал я. — А вдруг он тоже шпион?»

В жизни я знал только одного шпиона. Это был некий Эндрю Макалистер. Он учился вместе со мной в колледже, а потом попал на работу в ЦРУ. По словам самого Эндрю, в тайных боевых операциях он не участвовал, а служил аналитиком, то есть, в моем представлении, просто сидел за компьютером в офисе. Время от времени мы встречались с ним на каких-то тусовках и разговаривали обычно о машинах. Или о хоккее. Да, так вот Бруно. Кто он такой, черт возьми? И что мне ответить на его предложение?

«На словах все выглядит очень заманчиво: ничего не делать и получать хорошие деньги. Но разве так бывает? — размышлял я, вышагивая по веранде. — А если это отмывание денег наркомафии? Только этого мне не хватало. А если это не мафия, а русские дельцы, которые хотят вложить куда-то деньги в обход санкций? Н-да, вот и выбирай одно из двух гнилых яблок! Управление по контролю за иностранными активами столь же неприятная организация, как и Управление по борьбе с наркотиками. Так, может, лучше послать этого Вайса к черту вместе с его литием?»

Я так разволновался, что налил себе еще виски. От сна не осталось и следа. Я не мог сидеть и продолжал расхаживать взад и вперед по веранде, бормоча под нос проклятия в адрес Вайса, свалившегося мне на голову и взбаламутившего мое тихое болотце. Тут я остановился и задумался. Да, моя жизнь вполне заслуживала сравнения с болотцем. Она была такой в Нью-Йорке, осталась такой и на Барбадоссе. От перестановки слагаемых сумма не изменилась. Мелкий торговец, одинокий человек, не особенно счастливый в личной жизни, успеха не добился, денег не заработал.

Кстати, о деньгах. Конец месяца, подходит время платить банку, а денег кот наплакал. Вайс был прав: мой бизнес дышит на ладан. А если магазин придется закрыть? Как ты собираешься вообще жить? А как собираешься умирать? Что с тобой будет, когда ты уже не сможешь работать? А если ты заболеешь? На этом проклятом острове есть хотя бы хоспис? Я вспомнил, как накануне разбирал счета. Даже беглого взгляда на мою бухгалтерию было достаточно, чтобы понять: дела действительно плохи. Эпидемия официально давно закончилась, но туристы не спешили возвращаться, а те, что вернулись, тратили меньше, чем прежде. Продажи в последние месяцы были очень вялыми. Это было еще не банкротство, но цифры неумолимо указывали, что бизнес мой катится под гору. Сколько я еще смогу продержаться? Год? Два?

Я закинул руки за голову и стал смотреть в звездное небо. Когда я был маленьким, мечтал выиграть в лотерею. Потом мне эта идея разонравилась. Получить вдруг какие-то случайные, незаслуженные деньги… В этом было что-то унизительное. Как будто Бог переставал надеяться, что ты чего-то добьешься сам, и, махнув рукой, выписывал тебе чек: получи и проваливай. Я считал, что выигрыш в казино или неожиданное наследство — это не удача, а поражение. И с презрением смотрел на счастливых обладателей выигрышных билетов, которые визжали и прыгали в телевизоре, узнав о привалившем богатстве. Лузеры! Но теперь я чувствовал предательскую слабость в ногах — мне вдруг захотелось такой вот случайной незаслуженной удачи, которая избавила бы меня от мучительного страха перед будущим. Жить и не думать о том, откуда возьмешь деньги, чтобы заплатить в конце месяца банку. Какое счастье! В сущности, предложение Вайса тоже было выигрышем в лотерею.

«Так чего же ты ждешь? — думал я. — Протяни руку! Конечно, все это подозрительно. Но если я не приму предложение Вайса, все в моей жизни останется по-прежнему. Я только на мгновение высуну нос из норы и тут же нырну обратно, в теплую, уютную рутину. Ничего не изменится! Так, может, стоит рискнуть и ввязаться в это дело? В конце концов мои родители занимались рискованным делом. Так неужели я хуже них? Неужели я не унаследовал от них ни одного гена авантюризма?»