Глава 14. Старший наследник

АВГУСТ

Адреналин сжигал меня заживо.

Как смел Ахиллес показываться, после того как он бросил ее.

В Доме Ареса, Доме Войны, не было места для трусов.

Шагая вперед сквозь проливной дождь, я прокладывал путь по переулкам Рима.

Мне нужно было оказать ей медицинскую помощь. Ты должен был отдать ее Ахиллесу, чтобы он отвез ее в безопасное место.

Моя хватка сжалась вокруг ее безжизненного тела. Только через мой труп я бы снова доверил ему или Патро заботу о ней. Больше никогда.

Странная агония пронзала мой позвоночник, и острая боль пульсировала в правом колене, но я легко игнорировал боль.

Слабость недопустима. Величие или ничего — среднего не дано.

Облака висели низко и зловеще, пока я маршировал по лужам, сканируя разрушенный город на предмет угроз. Холодный дождь капал с моего носа, а Поко прижался ко мне на спине, жуя мои мокрые волосы.

Люди разошлись.

Цепи тянули за мой пояс-кобуру, но я отказывался замедлиться, когда шел вперед, кипя от ярости, таща трех связанных Титанов за собой, их черепа удовлетворительно трещали о булыжную мостовую. Они визжали за кляпами, которые я сделал из своей рубашки.

И с каких это пор у Титанов, черт возьми, прорастают крылья?

Дождь с гневным шипением ударялся о разрушенную мощеную улицу, пока две гончие крались впереди меня, сбоя и выходя из фокуса, ведя к убежищу.

Харон тяжело висел на моем левом боку, его хватка была болезненной, когда он цеплялся за мою руку. Его состояние быстро ухудшалось. Полубессознательный, он бессвязно бормотал, на месте его уха был изуродованный гребень.

Он сделал немыслимое.

Решимость вспыхнула жарче в моей груди. Я спасу их обоих или умру, пытаясь.

Поко отпустил мои волосы и обеспокоенно защебетал на Алексис, дрожа от слипшейся шерсти, когда он потянулся вниз и погладил ее бледную щеку своей маленькой черной ручкой, но она не проснулась.

Он жалобно мяукнул.

Согласен.

Флаффи-младший хромал справа от меня — размером с пони — и бодал ногами Алексис. Она была покрыта таким количеством крови, что ливень не мог смыть ее.

Я прибавил шаг, таща Харона за собой.

Через несколько минут гончие наконец остановились перед высокой декоративной стеной убежища.

Я нажал на угол темно-серого кирпича, отпирая секретную дверь. Выдвигаясь вперед, я оглянулся через плечо, чтобы убедиться, что за нами не следят.

Небольшое строение было простым и незаметным, скрытым густой листвой, так что оно сливалось с дождем, почти невидимое. Окон не было, только сплошной кирпичный фасад, усиленный толстым титановым листом.

Я откинул придверный коврик и осторожно нагнулся, балансируя Алексис и прислонив Харона к стене, когда поднял серебряный ключ.

Если по какой-то странной причине Олимпиец обнаружит это убежище, он будет искать более продвинутую точку входа, вроде кодовой панели или сканера отпечатков пальцев.

Ключ под ковриком был на удивление эффективен.

Поднимая Алексис к груди, я возился с дверью, засовывая ключ в замок. Раздалось несколько щелчков.

Титан отперся.

Я протиснулся внутрь, прочь от дождя, затаскивая Харона и Титанов за собой. Как только мы все оказались внутри, я перевернул замки и вставил стальной дверной упор на место.

Воздух был холодным и затхлым.

Было почти темно, только полоска света проникала через глазок, но я знал, где что находится.

Все Хтонические убежища имели одинаковую планировку и удобства.

Кровать размера «king-size» заполняла маленькую комнату с ковровым покрытием, а за ней была кухня-камбуз. Белая дверь вела в ванную комнату с душем и двумя раковинами; черная дверь вела в подвал.

Три собаки — если две гончие и шишковатый защитник Алексис вообще могли так называться — рухнули на ковер.

Я осторожно положил Алексис на кровать.

Поко слез с моих плеч, сел рядом с ней, щебеча, когда разгладил локоны с ее лба.

Мое сердце сжалось.

Харон застонал. Я сбросил его со своего плеча, и он рухнул рядом с Алексис.

Мне нужен был план.

Направляясь к маленькой кухне, я открывал и закрывал ящики, пока не нашел коробку со спичками. Ни в одном из убежищ не было электричества, потому что солнечные генераторы были видны в инфракрасные линзы.

Я зажег свечи, разбросанные по комнате, цепи звякнули, когда они натянулись.

Я распахнул дверь подвала, грубо таща трех прикованных Титанов вниз по узкой лестнице. Они стучались о каждую ступеньку, катясь под неестественными углами с приглушенными визгами.

Внизу я затянул их кляпы, проверив, чтобы бирки все еще были проколоты через их губы. Двум крылатым Титанам я дал золотые бирки Алексис, потому что к тому времени, как мы прибыли, они были почти побеждены. Она заслужила эту заслугу.

По одному я хватал их за связанные руки. Их плечи хрустели, когда я выкручивал их руки вверх и назад, прикрепляя их наручники к титановым крюкам, вмонтированным в потолок.

Как только все трое были закреплены, я поспешил наверх и осмотрел Алексис и Харона.

Мне нужно увидеть повреждения. Очистить их, затем обработать раны.

Я вошел в ванную и включил душ, слегка прихрамывая. Потребовалась минута, затем парная вода брызнула из колодца, который располагался далеко под фундаментом здания.

Я остановился перед зеркалом.

Какого хрена.

Кровь все еще капала из уголков моих глаз, хотя я не использовал свои Хтонические силы.

Мои головные боли тоже ухудшались, и мое нутро говорило мне, что что-то происходит с моей силой. Она менялась — я просто не знал, как.

Я сжал прохладную фарфоровую раковину.

Темные круги вокруг моих глаз были почти черными, испачканные полосами, которые совпадали со шрамом, рассекающим мое лицо; щетина покрывала мою нижнюю челюсть, а фиолетовые вены выступали на шее.

Что, черт возьми, со мной происходит?

Раковина треснула под моими пальцами.

Качая головой, как будто я мог стряхнуть безумие, я попытался улыбнуться, чтобы смягчить свои черты. Получился рык.

Вернувшись к кровати, я перестал притворяться тем, кем не являлся.

Я ударил Харона по лицу. — Тебе нужно в душ — проснись, — приказал я. — Хватит себя жалеть.

Харон застонал: — О, отвали. — Но он потянулся и хрустнул шеей, глаза все еще закрыты, словно он готовился.

Отвернувшись от него, я как можно нежнее потряс Алексис за плечо. — Ты можешь стоять, милая? — прошептал я ей на ухо.

Ресницы дрогнули, но ее взгляд был затуманенным и далеким, затем она закрыла глаза со вздохом.

— Мне нужно снять твою мокрую одежду, — сказал я. — Просто чтобы согреть тебя и предотвратить инфекцию — я не буду смотреть. Обещаю.

Почему-то я почувствовал необходимость добавить последнюю часть. Нагота была для Спартанцев такой же естественной, как ношение одежды, но Алексис всегда спешила переодеться в раздевалке.

Я не хотел, чтобы она чувствовала себя неловко.

— Ты не против? — спросил я, сердце сжималось при мысли о том, чтобы причинить ей еще больше беспокойства.

Веки дрогнули, и она перекатилась на бок. — Все... в порядке, — сонно прошептала она.

Я снял с нее насквозь мокрое кровавое тряпье как можно более эффективно, ругаясь, когда засохшая кровь тянула открытые раны.

Несколько пистолетов и ножей со стуком упали на пол, гораздо меньше, чем у нее было в начале.

Я поднял ее на руки, ее сердце покоилось на моем, когда я понес ее в душ. Ее кожа была ледяной, и она дрожала от озноба.

К счастью, ванная была сделана специально для раненых Спартанцев, потому что полностью оборудованный мраморный душ был вдвое больше обычного, со встроенной скамейкой для сидения и насадками, которые распыляли воду с потолка и боков.

Все еще одетый, я осторожно сел на скамейку, отчаянно стараясь не потревожить Алексис.

В парной темноте она застонала и вздрогнула под горячей струей.

— Шшш, не волнуйся, — сказал я, голос дрогнул. — Я держу тебя... Теперь ты в безопасности.

Переместив ее так, чтобы она сидела у меня на бедрах, я потянулся за мылом и мочалкой.

Алексис была высокой женщиной, но я все равно был гораздо более крупным мужчиной. Она почти ничего не весила по сравнению с Хароном (я носил его и чистил после битвы с Титаном больше раз, чем он когда-либо признается), и ее было легко расположить.

Как можно нежнее я отмыл грязь и кровь, которые покрывали ее, как вторая кожа, такие густые, что дождь не смог их смыть.

Даже в темноте я мог видеть, что вода течет черная, пока я скреб.

— Ты такая сильная, — похвалил я, шепча в ее волосы, когда чистил каждый дюйм ее тела.

Я продолжал бормотать, отчаянно желая успокоить ее.

— Ты такая храбрая... Ты самый сильный Хтоник, которого я когда-либо видел... Ты такая могущественная... Ты такая умная, математический вундеркинд... Я никогда не видел более впечатляющего воина... Ты такая жизнестойкая... такая хорошая... Ты изменишь мир.

Я имел в виду каждое слово.

Как только вода потекла чистая, я переключился на ее растрепанную гриву локонов. Выдавив шампунь в руку, я осторожно наклонил ее вперед, удерживая одной рукой за середину туловища, пока другая рука намыливала ее волосы.

Я глубоко врылся пальцами в ее кожу головы, скребя у основания ее головы.

Алексис застонала сонно, на этот раз от удовольствия. Ее дрожь утихла, и мне показалось, что я снова могу дышать.

— Ты такая идеальная, — прошептал я.

Мои убеждения рушились вокруг меня, и я не знал, что думать.

Женщины не должны воевать. Это было в корне неправильно, но от меня не укрылось, что Алексис в одиночку почти уничтожила двух Титанов с крыльями.

Как кто-то такой хрупкий мог быть таким могущественным, было за пределами моего понимания.

Я изо всех сил старался привести свои мысли в порядок.

Вместо этого я долго скреб кожу головы Алексис, как будто нежность могла заменить последний час ее жизни и воспоминания, которые, несомненно, будут преследовать ее.

Она наклонила голову вправо, и я остановил свои действия, когда она посмотрела на меня сквозь тяжелые ресницы.

— Спасибо... тебе, — прошептала она, ее голос был хриплым от крика.

Я мягко улыбнулся. — Конечно... Я всегда буду рядом, чтобы заботиться о тебе.

Она вздохнула на мои слова, закрывая глаза, ее голова снова поникла, поскольку она доверяла мне заботиться о ней.

Ее спина была месивом изуродованной кожи.

И она благодарила меня.

Улыбка сошла с моего лица. Глаза затуманились, я нежно вымыл ее волосы, прикусив нижнюю губу, чтобы подавить звук страдания.

Angelus Romae, воистину.

Люди увидели ее правду. Я видел это в их благоговейных выражениях и слышал в их сдавленных голосах. Они увидели ее такой, какая она есть.

В отличие от большинства Спартанцев, Алексис заботилась о других, даже себе во вред.

Она защищала всех — но кто защищал ее?

Мы должны были.

Слезы текли по моему лицу.

Месяцы назад Харон и я сразу же признали ее доброту.

Я видел это во время испытания.

Она проводила каждую свободную минуту, склонившись над учебником, спокойно помогая Дрексу понять Фагорей.

Она была гораздо умнее идиотов Олимпийских мальчиков, но никогда не хвасталась, хотя у нее был такой склад ума, который ученые искали веками.

Пайн никогда не признался бы в этом вслух, но, будучи наполовину голодной и в бреду, она решила сложные Фагорейские задачи, которые не мог решить даже он. А он провел более века, преподавая Фагорей в очень престижном Олимпийском университете Родоса.

Ее интеллект был поразительным.

Пайн с благоговением шептал, что она вундеркинд, подобного которому он никогда не видел.

Алексис была загадкой.

Ангел.

Итак, мы манипулировали, обманывали и заманивали, чтобы получить именно то, что хотели. Ее.

Сожаление сдавило мою грудь, тяжелый груз стыда.

Я передвинул Алексис, чтобы она опиралась на меня, и взял кондиционер, медленно втирая его в ее длинные локоны.

— Мы тебя не заслуживаем, — прошептал я, как будто произнесение правды вслух могло искупить то, что мы сделали. — Ангелы этого не заслуживают... Ты намного лучше нас.

— Блядь, конечно — ай — черт. — Харон нагой споткнулся в темный душ, рухнул на скамейку рядом со мной и откинул свою окровавленную голову назад, застонав, когда прислонился к стене под струей. — Мы никогда ее не заслужим, пока живем.

Я свирепо посмотрел на него. — Перестань кричать.

Он закатил глаза и постучал по своему отсутствующему уху.

— Разберись, черт возьми. Не раздражай ее.

Вместо того чтобы разозлиться, Харон поднял бровь. — Выйди из своей головы — я практически вижу, как ты думаешь, отсюда.

Стиснув зубы, я сосредоточился на разделении ее локонов кондиционером. — Мы плохи для нее, — сказал я, слова повисли тяжестью в туманной темноте. — Она заслуживает кого-то... хорошего.

Харон рассмеялся, резким, жестоким звуком. — О, отвали со своей мелодраматической, самоуничижительной, старшей наследнической чушью.

Его голос был слишком громким в тихом душе, его слова были резкими.

Мои пальцы замерли.

— Прошу прощения?

— Ты меня слышал. — Харон вылил бутылку шампуня на свои волосы, шипя, когда пена обожгла его рану.

Когда он закончил кряхтеть от боли, он многозначительно посмотрел на меня. — Алексис — нашажена. Нет, мы не хороши для нее... Мы жестокие, собственнические, агрессивные...

— Я понял, — огрызнулся я, обрывая его.

Харон растянулся, широко расставив ноги на скамейке, и наши колени стукнулись, когда он намыливал свое покрытое шрамами тело.

— Суть в том, — сказал он мрачно. — Она слишком хороша для всей Спарты, не только для нас. Ахиллес и Патро, черт возьми, бросили ее.

Мы оба кипели от ярости.

С ними разберутся. Жестоко.

— Так что же мы делаем с тем, кто слишком чист для этого мира? — Белые зубы Харона блеснули в полумраке. — Мы защищаем ее. Мы делаем ее настолько безвозвратно нашей, что все боятсяпосмотреть в ее сторону.

Я покачал головой. — Это мечта дурака.

— Нет. — Голос Харона повысился. — Это то, что Аид сделал с Персефоной. Никто не смеет смотреть на нее неправильно, и мы должны сделать то же самое.

Я замолчал.

Он был прав.

Харон потянулся и обернул один из локонов Алексис вокруг своего пальца.

— Ей нужны монстры, — сказал он, поворачивая голову, чтобы показать изуродованную сторону своей головы. — Именно потому, что она им не является. — Его ухмылка была бешеной, хищник в теле мужчины. — Вот почему у нее есть мы.

Я прочистил горло.

— Значит, ты... отдал ей свое ухо.

— Отдал. — Его глаза вспыхнули, когда они встретились с моими. — У тебя есть, черт возьми, проблемы с этим?

Я поднял бровь на его враждебность. — Просто наблюдение.

Он усмехнулся с удовлетворением.

— Итак, — сказал я. — Ты хочешь поговорить о том, почему ты...

Харон обмяк и рухнул на пол душа. Вода брызнула на его голое распростертое тело, когда поднялся пар.

Он был без сознания.

Я вздохнул.

Тридцать минут спустя Алексис и Харон были сухими, теплыми и спали посреди кровати.

Я ввел им обоим инъекцию очищенного адреналина, смешанного с безумно дорогим снотворным. Это была новейшая Олимпийская технология, и в аптечке было только два флакона. Это погрузит их в легкую лечебную кому, но они проснутся почти полностью исцеленными.

После этого я распылил целебный туман на все их раны, Золотой Жезл Асклепия на боках контейнера означал, что это было Олимпийское лекарство. Наконец, я обмотал их обоих свежими бинтами и положил под одеяло.

Не торопясь, я заправил одеяло под пальцы ног и ноги Алексис, как это всегда нравилось Хелен.

Другую сторону я небрежно накинул на Харона.

Он храпел, вырывая подушку из моих рук во сне, а затем перевернулся, обнимая Алексис. Он держал ее, словно боялся, что кто-то ее заберет.

Поко забрался на кровать. Его серая шерсть все еще была мокрой и прилипла к его маленькому телу, и он дрожал.

— Иди сюда, — сказал я, и он поднял обе руки, словно хотел, чтобы его взяли.

Я подчинился.

После еще тридцати минут в душе, на этот раз скребя мех Поко шампунем, пока он не стал чистым, я завернул его в полотенце и посадил себе на колени, затем расчесывал его длинными движениями, пока он не стал пушистым.

Когда я убедился, что он чист и я сухой, я отнес его обратно к кровати. Он посмотрел на меня, черные глаза были широко открыты и доверяли, когда я приподнял для него угол одеяла.

Он прижался под одеялом, щебеча от довольства, когда обхватил маленькими черными ручками шею Алексис.

Я укутал его, оставив торчать только его маленькие серые ушки, как он предпочитал.

Удовлетворенный тем, что обо всех позаботились, я быстро снял одежду и как можно быстрее отмылся.

Поспешно натянув спортивные штаны, спрятанные в тумбочке, я затем рылся в своей сброшенной одежде, нашел два заряженных Спартанских пистолета и засунул кинжал в ножнах за пояс.

С пистолетами в обеих руках я откинулся на входную дверь. Глаза широко открыты, разум бдителен. Если кто-то попытается возиться с замком, я сразу это почувствую.

Никто не войдет внутрь.

Не под моей охраной.

Я стоял на страже, пока Алексис, Харон и Поко мирно спали в постели. Голова гудела от истощения, я игнорировал боли в теле.

На полу гончие свернулись вместе вокруг Флаффи-младшего, шишка на его спине дрожала.

Некоторые звери подвергались линьке-трансформации, но ни один из них не выглядел даже отдаленно похожим на него. Еще одна загадка.

Раз, два, три, четыре, пять, шесть.

Я считал вздохи и опускания груди Алексис, наблюдая за каждым ее вдохом, пока свечи догорали.

По прошествии часов наступило спокойствие, то, которое бывает только тогда, когда цель встречается со страстью.

Долг таял, превращаясь во что-то новое.

С Алексис все будет в порядке, потому что другого выхода нет.

Я позабочусь об этом.

Тепло наполнило мою грудь, и впервые с тех пор, как она болезненно устоялась, брачная связь гудела от довольства.

— Flectere si nequeo superos, Acheronta movebo, — прошептал я в тени. — Для тебя, мой carus. Всегда.

Это было обещание.

Если я не смогу сдвинуть Небеса, я подниму Ад.