Глава 11: Дракон

АХИЛЛЕС

МИНУТОЙ РАНЕЕ

Фёдор Достоевский однажды сказал: «Главное — не лгите самому себе».

Знал ли он, каково это чувство?

Он не мог знать.

Только сам Кронос мог понять ужас, разрывающий мою грудь.

Посреди разрушенной городской улицы Титаны с крыльями — когда это произошло? — крались мимо меня, в то время как человек, которому принадлежала моя душа, лежал сломленный и истекающий кровью, его шея была согнута под неестественным углом.

На самое короткое мгновение я отвел взгляд от Патро.

Алексис, девушка, которую мы должны были защищать, смотрела на меня с покорной тяжестью, предназначенной самому Сизифу.

В ее двухцветных глазах не было надежды, только принятие.

Моя психика разрушалась.

Я повернулся обратно к Патро, не в силах смотреть никуда, кроме его изуродованного тела.

Кожа натирала мою челюсть, когда я пытался открыть рот и закричать. Моя челюсть треснула, когда материал отказался сдвинуться. Этот чертов намордник давал достаточно свободы, чтобы я мог есть или курить, но недостаточно, чтобы я мог высвободить свои силы. Если бы я мог использовать свой дар, дарованный Кроносом, с Титанами было бы покончено. Легко.

Но федерация меня нейтрализовала.

Они обрекли меня на это страдание.

Я никогда ни о чем так не жалел, как о том, что дал спартанскую клятву не снимать его. Клятвы, как и узы защитников, были вечными.

Пожизненное заключение в Подземном мире было бы предпочтительнее этой муки.

Секунды истекали кровью вокруг меня.

Времени не было.

Грудь Патро не двигалась.

Спартанцы могли пережить экстремальные физические повреждения, но мы не были непобедимы. Если его спинной мозг был перерезан, легкие проколоты, кровь скапливалась внутри, он мог впасть в вечную кому.

Если Патро погибнет, то и я, поскольку я отказывался существовать в мире, в котором его нет.

Он был причиной, по которой я просыпался, причиной, по которой я удосужился дышать, источником любой радости, которую я когда-либо находил в этой жалкой пустоши цивилизации. Он был моим бьющимся сердцем.

Казалось, время замедлилось.

Оба Титана замерли на полпути.

Локоны Алексис застыли вокруг ее лица.

Падающие кирпичи повисли в воздухе над телом Патро.

Все сосредоточилось на этом моменте, пока мои мысли мчались.

Патро был одержим желанием заполучить Алексис; девушка стояла посреди улицы в неминуемой опасности. Она жила с нами месяцами — подходила — она не нарушала одержимость, преданность, которую мы испытывали друг к другу. Он думал, что она может стать для нас большим, и он просто хотел, чтобы у нас был шанс на счастливый конец, которого Спарта не хотела нам давать.

Но Август и Харон были непреклонны.

И они забрали ее первыми.

Теперь Патро снова снились кошмары. Он распадался, и я не мог ему помочь. Я не мог дать ему то, что он хотел — её.

Мое безумие росло в ответ.

Темные собственнические наклонности колотили по моей душе. Желание запереть Патро и уберечь его от любого вреда становилось все труднее игнорировать.

Страсть — собственническая ярость Дома Ареса — кипела внутри меня, днем и ночью. Я пытался скрыть эти чувства, но они не хотели оставаться похороненными.

То, как Август поддерживал свой фасад, было за пределами моего понимания. Для мира он был спокойным, стоическим.

Я до сих пор помню, как Август рыдал, слюна капала с его губ, слезы текли из его глаз, когда он кричал от агонии, пока Арес рассекал его лицо отравленным вулканическим клинком, металл был выкован для того, чтобы оставлять шрамы на бессмертных.

В детстве Август никогда не мог скрыть свое безумие.

Я был создан в его тени и следовал его примеру.

Но где-то по пути Август начал прятать свою ярость, а я перестал быть в состоянии сдерживать свою.

Теперь мне нужно было принять решение. Патро хотел бы, чтобы я помог Алексис, он был убежден, что она наше спасение. Я заботился о ней; да, заботился.

Не лги самому себе.

То, что я чувствовал к Патро, было непостижимым.

Возможно, в будущем я смогу достаточно заботиться об Алексис, но не сейчас.

Выбора не было. Не если я был честным человеком.

Титаны завизжали, головы повернулись, когда все вернулось в движение.

Я бросился, опустившись на колени над Патро защитно, когда выстрелил в Титанов.

Ты теряешь время. Перестань притворяться.

Я с отвращением бросил оружие.

Как можно осторожнее, я поднял изуродованное тело Патро.

Алексис убегала, оглядываясь через плечо.

Я ожидал слез, взгляда, полного предательства.

Ее выражение лица было пустым.

Принятие на ее лице было хуже всего, что я мог себе представить. Она поняла — она видела мою разрушенную душу лучше, чем я сам.

Она бежала, спасая свою жизнь, брошенная наставниками, которые должны были защищать ее от вреда, но она была сильной, с ней все будет в порядке.

Ты нечестный человек.

Это была неприкрытая ложь.

Домус.

Я был настолько силен, что мне не нужно было произносить слово вслух, чтобы отпрыгнуть.

Рим исчез, его заменили стерильные белые стены и медицинское оборудование, покрытое символом спартанского исцеления, посох с крыльями — Посох Асклепия.

Я осторожно положил Патро на каталку.

Алексис только что узнала самую жестокую истину из всех.

У агонии было второе имя — Хтонический.

Либо мы были самыми одинокими существами на земле, либо мы любили одержимо, всей нашей душой.

Полная преданность или ничего.

Середины не было.

Достоевский ошибался; страдал не лжец, а человек, который принимал истину. Никто другой не мог познать такое проклятие.

Олимпийские врачи окружили Патро, и я упал на колени рядом с его больничной койкой.

Склонив голову. Руки сложены вместе. Слезы текли по моему наморднику, когда я молился Кроносу о жизни человека, которому принадлежала моя душа.

И о женщине, которую я бросил.