Ну, раз уж ей суждено быть запертой в пекарне с ним после откровенно пугающего землетрясения, по крайней мере, она поест один его пирожок с ежевикой и юдзу.

К слову о землетрясении… Она достала телефон из кармана. Смс по-прежнему не было, а значит, с телефоном или с сетью явно творилось что-то нехорошее. Она попыталась написать сестре еще раз — безуспешно. Хотелось продолжать пытаться снова и снова, но Дейзи заставила себя убрать телефон обратно, чтобы экономить заряд.

Харрис вернулся, шлепнул на стол две тарелки и стопку салфеток и сел напротив, с тем самым привычным мрачным выражением лица.

Она улыбнулась ему.

— А, вот так уже лучше, — сказала она.

— Что лучше? — огрызнулся он.

Прекрасно, вернулись к норме. И вот по этой широкой, дружелюбной, почти милой улыбке она абсолютно не собиралась скучать.

— Вот это выражение, — сказала она, махнув рукой в сторону его лица. — Обычно, когда я захожу, у тебя именно такой вид, будто ты лучше бы сжег пекарню дотла, чем позволил мне переступить порог. А после землетрясения ты ходил такой странный и улыбчивый, что я уже начала переживать, вдруг это как-то там ударило по пространственно-временному континууму или что-то такое.

Харрис только снова мрачно уставился на нее.

Она расхохоталась вслух — слишком громко и слишком долго, возможно, она была слегка истерична, но кто бы нет? Она заперта в пекарне с мужчиной, который ее ненавидит, только что произошло землетрясение силой шесть и восемь баллов, везде отключено электричество, она понятия не имела, в порядке ли ее близкие, а человек, который ее ненавидит, только что поставил перед ней коробку самых красивых пирожных, что она видела в жизни. Это объективно смешно.

— У тебя кофе к этой выпечке найдется? — спросила она и тут же снова расхохоталась. Иногда она саму себя до слез смешила. Каменное выражение лица Харриса ясно давало понять, что ее чувство юмора он не разделяет, и от этого ей стало еще смешнее.

Это было однозначно лучше, чем плакать, а она была очень близка к этому, когда они сидели под столом. И еще — когда думала о сестре, которая до сих пор не написала.

Наконец она взяла себя в руки и потянулась за одним из пирожков. Обычно она оставляла любимое «на десерт», напоследок, но, черт с ним, в нынешней ситуации радость надо было хватать сразу, пока дают.

Она откусила и вынуждена была закрыть глаза, чтобы как следует насладиться. Корочка была хрустящей, с легкой сахарной посыпкой сверху, когда она в нее впилась, та рассыпалась, слой за слоем тонкого слоеного теста, а внутри оказалась ежевичная начинка, полная налитых, терпко-сладких сочных ягод, с тем самым цветочно-цитрусовым оттенком юдзу. Господи, этот мужчина мог быть еще тем засранцем, но пек он божественно. Она улыбнулась, глядя на пирожок, и откусила еще.

— Нравится? — спросил он, с явной издевкой в голосе, судя по тому, как она сейчас стонала от восторга. Но ладно, он все равно получит ответ, потому что, в отличие от некоторых, она — добрый, щедрый человек.

— Мало того, что нравится, — сказала она, — я сейчас, впервые за сегодня, рада, что вообще зашла в пекарню.

Харрис нахмурился. Ну конечно. Этот человек не умел принимать комплименты. Или, может, он просто был недоволен тем, что ей так нравится его выпечка, и переживал, что она будет и дальше сюда ходить. Об этом-то он как раз мог не волноваться.

— Впервые рада, что зашла? В смысле? Ты же сама только что сказала, что если бы не зашла, то стояла бы под этой вывеской, когда она рухнула.

Она отмахнулась от него, доедая третий кусочек.

— Да-да, конечно, я рада, что шагнула внутрь, а не замялась у двери на лишние пару секунд, но я же дала себе клятву, что сюда больше ни ногой. Так что землетрясение — это, очевидно, наказание за то, что я эту клятву нарушила.

Лицо у него стало еще злее. Странно. Она-то думала, он обрадуется, что она больше не будет мельтешить у него в пекарне.

— С какой стати ты вообще клялась сюда не приходить? — пробурчал он, снова хмурясь. — Ты же не пытаешься похудеть, надеюсь?

Вот почему не стоило сюда приходить, даже ради выпечки, меняющей жизнь.

— Это невероятно грубый вопрос, даже для тебя. И нет, на случай если тебе действительно важно знать, не пытаюсь. Мне и так с собой хорошо.

Харрис кивнул.

— Слава богу. Тогда почему ты клялась сюда не приходить?

Ну вот, он, конечно, не мог просто заткнуться и дать ей спокойно насладиться выпечкой, да?

— Потому что ты меня ненавидишь, вот почему! — сказала Дейзи. — Ты знаешь, и я знаю. Каждый раз, когда я сюда прихожу, ты всем своим видом показываешь, что предпочел бы видеть меня где угодно, только не здесь, и я, наконец, собиралась исполнить твое желание! Так что давай ты просто дашь мне спокойно доесть последнюю выпечку из этой пекарни в своей жизни, а потом поможешь придумать, как отсюда выбраться, чтобы я смогла пойти домой и проверить, стоит ли еще мой дом?

И позвонить родителям, и еще раз попытаться дозвониться сестре, и, может, поехать к книжному, если сестра не ответит, и…

Дейзи отогнала от себя эти панические мысли. От них не было никакого толку. Гораздо полезнее было отвлекаться на то, чтобы выводить Харриса из себя и съесть всю его выпечку. Она снова подняла на него глаза. Он смотрел на нее с абсолютно пустым лицом и молчал. Ну и прекрасно, тем лучше. Она доест этот безумно вкусный пирожок, который он, по сути, приберег для себя, и еще и пальцы после оближет. С какой стати ей не облизывать пальцы, если ей так хочется? Не то чтобы она пыталась его впечатлить. Этот парень вообще не имел значения.

— Ты, правда, думаешь, что я тебя ненавижу? — сказал он, как только когда она доела пирожок и потянулась за круассаном с ветчиной и бри.

Дейзи подняла на него глаза. Она не до конца понимала выражение его лица.

— Ну, — сказала она. — В самый первый день, когда я пришла, в день открытия, ты скривился, когда услышал, как я сказала что-то подруге в очереди и засмеялась. Я даже не помню, что именно сказала, но вот эту рожу помню отлично. И то, как ты уставился на меня, пока ее корчил. С тех пор ты был невозможным хамом со мной каждый раз, как я заходила, — включая сегодняшний день, между прочим, прямо перед тем, как я спасла тебе жизнь, — и ты почти накричал на меня, когда я пыталась вернуть тебе деньги за лишнюю выпечку, которую ты мне случайно отдал. Так что да, я не тупая, и все понимаю.

Он снова улыбнулся этой своей долгой, медленной улыбкой.

— Я не случайно тебе тогда отдал ту выпечку.

Он, должно быть, не понял, о чем она.

— Я про тот раз, когда ты дал мне три штуки, а я заплатила только за две, и вернулась, и…

— Я помню. И говорю тебе: я не случайно отдал тебе лишнее. Дейзи Мюррей.… Кстати, Дейзи — это твое настоящее имя?

Ее спрашивали про это очень часто. Или спрашивали это, или говорили, что у них тоже есть собака по имени Дейзи.

— Да, конечно, Дейзи — мое настоящее имя. Оно вообще-то у меня и на кредитке написано, помнишь? Так что ты там говорил?

Он тихо усмехнулся.

— Ах да, забыл. Так вот, я говорил: «Дейзи Мюррей, тебе никогда не приходило в голову задуматься, почему ты всегда уходишь из этой пекарни с большим, чем заплатила?».

Она пожала плечами.

— Я решила, что ты обалденно печешь, но очень плохо считаешь. Честно говоря, я переживала, что твой бизнес не протянет долго, если ты и дальше будешь всем раздавать столько всего бесплатно.

Он покачал головой.

— Я не всем раздавал. Я раздавал тебе. Потому что влюбился в тебя в тот самый момент, когда впервые услышал твой смех.

Он точно шутил.

— Ой, да ладно, можешь не…

— И я помню, что ты тогда сказала. Я с постыдной регулярностью вспоминаю это каждый день, — сказал он. — Сначала ты сказала: «Я этого открытия ждала, как Супербоула какого-нибудь». Вот тогда ты засмеялась. И вот тогда я на тебя посмотрел и увидел это сияние на лице и блеск в глазах. А потом ты сказала: «О, боже, посмотри на этот ряд выпечки, это как порно для меня», и снова засмеялась. И вот тут мне пришлось отвести взгляд, потому что после этих слов я вообразил столько всего, чего точно не должен был воображать в день открытия собственного бизнеса. Похоже, когда я отворачивался, я и скривился. Я не специально — мое лицо иногда так делает.

— То есть ты, значит, влюбился в меня? — спросила она. — Из-за того, что я упомянула порно в контексте выпечки? Во-первых, люди так говорят постоянно, я уж точно не первая. Ты что, не видел в Инстаграм всех этих по пояс голых пекарей, которые раскатывают тесто и стонут так, будто им сейчас начнут деньги кидать?

Она замолчала и посмотрела на него. Боже, его руки. Такие большие, сильные, мощные. Может, дело было в скалке.

— Тебе тоже так надо, — сказала она. — Уверена, на тебя бы подписались толпы, ты бы каждый день распродавался еще быстрее. Но, во-вторых, даже если бы я поверила тому, что ты говоришь (а я не верю), нельзя «влюбиться» в человека после того, как мельком увидел его в очереди и услышал две фразы. Ты просто хочешь сказать, что тебя ко мне тянуло — что, надо признать, и удивительно, и лестно… хотя да, в тот день у меня реально было глубокое декольте, но…

— Не понимаю, — снова перебил ее он, — с чего тебя это вообще удивляет или почему тебе это так льстит, ты же сногсшибательная. Но и нет, я не имел в виду, что меня к тебе просто физически тянуло, и дело было не только в декольте, хотя да, оно тогда было впечатляющим. Как, впрочем, и сейчас.

Он сказал, что она сногсшибательная. Он это серьезно? Сказал своим обычным злым тоном, на комплимент это совсем не похоже.

Значит, может, он, и правда это имел в виду?

Может, все-таки ей таки прилетело по голове во время землетрясения? Он реально все это сейчас говорит?

— Я сказал именно то, — продолжил он, — что хотел: я тогда в тебя влюбился. Я в людях разбираюсь, ясно? Но на мне тогда столько всего висело — открытие пекарни, попытки удержаться на плаву, пресса и все прочее, — что я понимал: мне вообще не до знакомств. И уж точно не с клиенткой, потому что я не хотел, чтобы ты чувствовала себя странно, заходя сюда. Так что я ничего не делал. Но ты все ходила и ходила, и каждый раз ты была до черта мила. Ты выучила имена всех, кто здесь работает, щедро оставляла чаевые, всегда говорила «спасибо». Однажды ты выскочила из пекарни на улицу, бросив выпечку на столе, когда увидела, что люди посадили ребенка в машину и забыли сложить коляску, и ты догнала их у светофора. Ты даже вернулась и пыталась заплатить за бесплатную выпечку, которую я тебе дал, хотя, поверь, так себя абсолютно никто не ведет.

Он, правда, все время за ней наблюдал. Каждый раз, когда она приходила. Так же, как она замечала его, но делала вид, что нет.

— Я просто не хотела, чтобы ты терял деньги, — сказала она. — Мне очень нравится твоя выпечка; я хочу, чтобы пекарня процветала.

— Вот! — сказал он тем же сердитым тоном. — Ты невозможна. В лучшем смысле! Это, на секундочку, комплимент!

Она рассмеялась ему в лицо.

— Тебе, возможно, стоит немного поработать над манерой делать людям комплименты, если приходится отдельно проговаривать, что это были комплименты, понимаешь?

Теплое, щекочущее чувство вспыхнуло у нее в груди от его взгляда. От того, как он на нее смотрел — злой, озадаченный, заинтересованный и… да, определенно очарованный.

— Логично, — сказал он. — Похоже, мне еще и над лицом надо поработать. Раз уж ты смогла так неправильно прочитать послание в виде сотен долларов выпечки, которую я тебе за последние месяцы отдал бесплатно.

Она долго смотрела на него, а потом улыбнулась.

— Мне нравится твое лицо. На самом деле очень нравится. Особенно теперь, когда я знаю, что, когда ты выглядишь яростным, это просто как обычный человек, который улыбается, — она поджала губы. — Хм. Но тогда я не понимаю, что значит, когда ты правда улыбаешься.

Лицо у него по-прежнему было суровым, но она видела, как он изо всех сил пытался не улыбнуться. Она поняла это по чуть заметным морщинкам у глаз, по тому, как лицо совсем чуть-чуть смягчилось, и по маленькой ямочке над верхней губой.

— Думаю, это значит, что это как обычный человек, который улыбается очень широко, — сказал он. — Но вообще, раз уж мы заговорили об улыбках: ты улыбаешься гораздо чаще, чем любой человек, которого я когда-либо знал. Я видел, что улыбки не фальшивые, в тебе вообще нет ничего фальшивого, но я понятия не имел, что они значат.

— Знаю, это моя реальная проблема, — вздохнула она. — Видишь ли, у меня лицо с постоянной улыбкой.

— Лицо… — поднял брови он, — с постоянной улыбкой?

— Ага, — кивнула она. — Ты же слышал про «синдром стервозного лица», да? Могу предположить, что да — твоя фотка, скорее всего, находится прямо рядом со словарным определением. Так вот, у меня наоборот — лицо с вечной улыбкой. Это не моя вина, я ничего с этим не могу поделать. У меня просто так устроено лицо. Люди постоянно подходят ко мне на улице и спрашивают дорогу. И дело не в том, что я выгляжу как человек, который знает, куда идет, а в том, что я выгляжу дружелюбной.

— Может, потому, что ты и правда дружелюбная, — сказал он.

— Ну да, — закатила глаза она, — но они-то об этом не знают.

Он в ответ тоже закатил глаза, и она рассмеялась.

— Видишь? — сказал он. — Вот поэтому я и не понимал, что означают твои улыбки! Я не знал, улыбаешься ли ты специально моей пекарне — и, следовательно, мне, — или ты просто улыбаешься по поводу чего-то своего, а нам тут так, попутно перепадает. Однажды ты зашла вообще без улыбки. Даже на торт с крошкой и глазурью как у пончика, который ты, я знаю, обожаешь…

— Я, правда, его обожаю, — сказала она.

— И я чуть не выскочил за тобой из пекарни, чтобы спросить, что произошло. Но подумал, что ты решишь, будто я сошел с ума, и не стал. Я переживал, пока ты не пришла через два дня снова — уже улыбающаяся.