На какие только стеки мы не взбираемся! Мы покоряем морские скалы из песчаника, мрамора, застывшей лавы или гранита; стоящие под разным солнцем, в разных морях, населенные популяциями птиц – где-то с пестрым оперением, где-то в мрачно-сером облачении, с дикими взглядами и грозными клювами.
Вне зависимости от того, штурмуешь ли ты тропическую или субарктическую морскую скалу, порядок действий одинаков: подойти к краю обрывистого берега, спуститься к воде, пересечь протоку, ступить на подножие стека, взобраться на него, выпрямиться на вершине, произнести что-нибудь, спуститься дюльфером, снова войти в воду, добраться до берега, подняться по его отвесной стене. Мысли об этих этапах никогда не покидали нас, заполняя наши ночные сны, а по утрам возвращаясь в виде планов атаки, в которые день, как правило, вносил свои коррективы.
Морские столбы мы локализуем на нашей «штабной» карте. Когда-нибудь столбы разрушатся. И это будет величественнее, чем наша смерть и смерть нам подобных, пребывающих на суше.
Проводим разведку: взбирались ли на этот стек птицеловы XIX века или вершина всё еще девственна. Готовим веревки, гидрокостюмы, крючья и скальные молотки, а еще фонарики на случай, если не успеем вернуться засветло. Отправляемся в путь через песчаные равнины, степи, лес или холмы (в зависимости от месторасположения на карте).
Подступ к цели сродни любовному свиданию: есть время поразмышлять, поволноваться, дать задний ход. Еще не поздно даже задаться вопросом о том, стоит ли преодолевать такие трудности ради нескольких десятков метров скалы. Глупый вопрос. Желание сметает всё. Зов охоты сильнее перспективы возможных неприятностей. Это и есть определение приключения. Вероятно, и любовного тоже. «Человек горит желанием сделать то, чего страшится»[27]. Обжегшись, он клянется, что больше никогда такого не повторит. Но едва оправившись, принимается за старое. Изнеможение от усталости куда приятнее, чем унылая покорность судьбе.
В конце весны, в Шотландии, мы за один этап покоряем штук двадцать стеков – от острова Скай и до залива Уик. Это скалы-иглы, притаившиеся за островерхими холмами Хайленда. Чтобы добраться до побережья, надо свернуть с проселочной дороги и пересечь торфяники. Иногда часов по пять мы пробираемся сквозь медно-красный вереск. Земля прочищает себе глотку. Каждый шаг – откашливание. Взлетает куропатка. Всё вокруг сочится влагой. Добираемся до скального берега. Мы приближаемся к морю, но пока еще его не видим. Кричат чайки, бушуют травы. Даже ветер, похоже, не понимает, что делает. Внезапно потянуло затхлостью – это оно. Край обрыва, дальше – море. Вот он – стек, и сердце екает! Суровый тотем, стоящий на страже береговой линии. Возможно, он презирает махину-материк. Он похож на последний рубеж перед открытым морем. Дальше человеку делать нечего. В воздухе парят огромные птицы. Что высматривают эти могильщики?
Обычно при первом взгляде на очередной стек я падаю духом. Он видится мне неприступным: далеко расположенным или слишком высоким, или протока между ним и берегом кажется непреодолимой, или скала выглядит слишком хрупкой, слишком крутой, слишком опасной, слишком нависающей – одним словом, труднопроходимой. К счастью, пока я мусолю свои предчувствия, Дюлак уже успевает размотать веревки.
Теперь надо спуститься на полоску суши у кромки воды – «storm beach» (штормовые пляжи), как обозначают подобные места у скалистых берегов на британских картах. Там нежатся тюлени. Там скапливается прибитый морем мусор. Туда стараются доплыть потерпевшие кораблекрушение героини романов XIX века, что в их длинных платьях сделать совсем не просто.
Бывает, что для спуска к воде приходится сперва оснастить обрывистый берег веревками, потревожив покой обитающих на скале птиц, чьи гнезда находятся выше белесых потеков их же экскрементов. В других случаях к воде ведет по склону зигзагообразная тропа, облюбованная собирателями моллюсков и дикими козами. А иногда стек высится напротив легкодоступного песчаного берега, к которому даже дорога проложена.
Способ преодоления пролива – вплавь, на лодке или на каноэ – выбираем по ситуации. Сколько же раз мы надували нашу байдарку, вернее, каяк («двухместный», как гласит надпись на этикетке!), стоя на гальке у воды с ощущением, будто приводим в действие шестеренки судьбы, ведя обратный отсчет толчками насоса. Решение принято, нас уже ничто не остановит. Даже если впереди ждет самое худшее. Неизбежно запускается череда машинальных движений, как по раздавшемуся где-то внутри щелчку, который я называю «заступанием за черту». «Вершина или смерть» – именно эти слова, своего рода девиз, я читаю в чернющих глазах Дюлака. У меня же порой возникает безудержное желание повернуть назад, и я благодарю небеса за напарника, который пойдет впереди.
Одни стеки стоят ближе к берегу, другие – дальше. Игла Этрета – метрах в ста, скалы у острова Бель-Иль и те, что в ирландском заливе Донегол, – в пятидесяти. А морские столбы у Липарских островов, к северу от Сицилии, высятся в нескольких километрах от суши, и придется прибегнуть к услугам какого-нибудь рыбака с лодкой, чтобы туда добраться.
Как-то раз по утренней росе зарождающегося июньского дня на острове Папа-Стур, находящемся на западе Шетландского архипелага (Шотландия), мы спускаем каяк на воду с намывного галечного берега в километре от сорокаметрового вулканического стека. Море гладкое, жемчужно-серое. Ветер стих. Тут в бухту вплывают в поисках добычи три косатки. Их блестящие обсидианово-черные спины неспешно выписывают дуги: три кинжала рассекают поверхность воды. Тюлени бросаются врассыпную. А мы тем не менее отправляемся в путь. Иерархия угроз претерпевает изменения, и теперь подъем на стек, который всё так же весьма опасен, покажется нам отрадным испытанием. По шкале интенсивности ощущений нет ничего страшнее, чем грести вперед с мыслью, как бы не стать закуской для Левиафана.
Дважды нам приходилось отступать. У мыса Уитен-Хед на севере Шотландии после пятичасового перехода по торфяникам и двухсотметрового спуска по склону, сплошь заросшему мягкой, словно твид, травой, мы входим в воду под грохот волн. Слышно, как большие камни ударяются друг о друга, подхваченные откатным течением. В ста пятидесяти метрах от нас возвышаются два морских столба – два жезла из белого песчаника перед рыдающей необъятной ширью – бушующим морем. Мы хотим подняться на тот, что справа, где погиб шотландец Том Пэти, убежденный анархист, служивший врачом в подразделении коммандос. Будучи еще и писателем, он понимал романтику стека. Том покорил многие горные вершины по всему миру, но потом вернулся к родным берегам, где неустанно взбирался на морские столбы. Скальный первопроходец семидесятых годов, он залезал на самые неприступные объекты, как настоящий битник: в шерстяном свитере, наплевав на правила. Стек, напротив которого мы сейчас стоим, он покорил пятьдесят лет назад, но погиб, спускаясь с него по веревке. Зато когда падаешь с такой скалы, у тебя уже сразу есть надгробный памятник. Так что этим утром отдаем дань уважения призраку Тома Пэти – бродяге небесных морей. Мы плывем, беспокоя тюленей, в ледяной воде. У подножия столба попадаем в мощное течение. Как долго приходится с ним бороться? Минут двадцать или тридцать мы проводим в бурлящей воде. Очень мешают непромокаемые мешки. Мы теряем силы. Море и ветер не пускают нас вперед. Сможем ли мы вернуться? Течение тянет нас вон из бухты – туда, где открывается бездна под названием Атлантический океан. Кое-как мы всё же добираемся до берега. Наверху, на плато, наши друзья соорудили костер из колышков заброшенного загона для овец. Мы отогреваемся у огня, размышляя о том, насколько разной участи удостаиваются скалолазы, и о приговоре, который выносят им стеки: одним позволяют умереть на скале, других даже не подпускают к себе.
В этих размышлениях есть всё: сомнения в осуществимости нашей идеи, радость от того, что вернулись, не погибли, появившаяся (стоило нам отдохнуть) надежда попробовать снова. Почему это бесконечно прокручивается в голове? Кто запустил рулетку человеческой судьбы? Несколько лет стеки были отрадным испытанием искренности наших намерений. Более сотни раз мы играли в игру этих неприступных башен.
Мы приближаемся к стеку. И вот уже его массивное туловище загораживает небосвод. Совсем недавно объект наших желаний был всего лишь торчащей из моря колонной, а теперь эта колонна перекрывает горизонт. Страстное влечение неотвратимо ведет нас к ее подножию.
Настает самый непростой момент во всей операции: нам надо высадиться на рифовое основание скалы, едва выступающее из воды, а то и чуть утопленное в нее. Солдаты специальных подразделений, обученные морскому десантированию, называют высадку с моря на сушу «сменой среды». Сложность здесь кроется в кардинальной разнице сред обитания. Противоположности, возможно, и притягиваются (так думал Гераклит, так думают и сегодня), однако на самом деле человеку претит шарахаться от одного места к другому. Спросите бретонца, захочет ли он наслаждаться жизнью среди эдельвейсов, или задайте вопрос эскимосу, понравится ли ему дышать влажным воздухом, напоенным ароматом гибискуса. А вот крабы отлично справляются со сменой стихий. Им везде хорошо: и в воде, и на камнях. Они ныряют, плавают, карабкаются, всюду чувствуя себя хозяевами. Но мы люди, а не крабы, и по скользким скалам перемещаемся не особенно ловко.
Нужно наскакивать на цель взрывным усилием, как говорят морпехи. Если б они увидели, как я выкарабкиваюсь из каяка или вязну в водорослях, спрыгнув с лодки, пожалуй, пересмотрели бы свои формулировки.
В мире природы амфибии чудесным образом появились четыреста миллионов лет назад, то есть задолго до изобретения боевых пловцов, и стали родоначальниками всего живого, что с тех пор развивалось и умирало на поверхности земли. Рожденные в первозданных водах позвоночные однажды вышли на сушу и свободно глотнули воздуха. Как по волшебству: раз – и вдох! Загадочный выход из воды стал отправной точкой для многообразия земных существ.
Это событие вдохновило людей на сочинение мифов. Богинь, вышедших из океана к солнечному свету, древние греки называли анадиоменами. Эти создания с перламутровой кожей, золотистыми волосами и великолепной фигурой в божественном мире представляли собой то же, что стеки – в мире геологическом: рожденные в воде, они были ниспосланы небу. Художники эпохи Возрождения рисовали богинь выходящими из морской раковины или из волн, укутанными в собственные волосы вместо одежд. Выбираясь на рифовое основание скалы, я думал о Боттичелли. Вот только лысоголовый Дюлак в облегающем гидрокостюме, бирюзовом спасательном жилете и с огромным водонепроницаемым мешком нисколько не походил на Венеру Анадиомену. Впрочем, грезы неизменно побеждают кошмары, и тема у них общая: переход из одной среды в другую, от йода к фотону. А где-то между ними нас терзала откатная волна.
«Смену среды» нам удавалось контролировать не всегда. У острова Арранмор на севере Ирландии двухметровые волны кидают нас на скалу. До цели, находящейся в двух километрах к северу от маяка Ринроурос, добираемся на каяке по бушующим от штормового ветра волнам. Этим утром море обрушивается на берег. По нашим расчетам, благодаря расположению бухты мы будем защищены от течений. Однако из-за пенистых волн подножие стека не видно. Внезапно я каким-то непонятным образом оказываюсь в воде. К каяку я привязан веревкой. Вторая волна подхватывает меня и швыряет прямо на подножие столба. Я цепляюсь за наросты из ракушек, раня себе пальцы, пока море откатывается назад, будто его всасывает вантузом. Подтягиваю каяк за веревку, перекинув ее через выступ скалы. Дюлаку удается высадиться, не поранившись и не повредив плавсредство. Мы закрепляем каяк с помощью крюка выше волн, чтобы его не искромсало в клочья, а потом два часа поднимаемся на сорокапятиметровый столб. Приходится орать – иначе друг друга не услышать. Я смотрю вниз, на основание стека в морской пене. Периодически от ударов волн он вибрирует, и я думаю о том, что скоро придется вернуться в эту вспененную пучину.
Мы как амфибии: выходим из бушующих вод ради страстно желаемого подъема на скалу. А потом возвращаемся в них же. Я помню противоречивые чувства, раздиравшие меня в такие дни: облегчение, когда спрыгиваешь с суденышка, на борту которого испытал жутчайший страх, и радость возвращения в него после мучительного подъема на скалу.
«Никакой среде полностью доверяться нельзя. Надо не забывать ее постоянно менять». Вечерами в лагере я записываю подобные фразы в свои блокноты, не думая, что попытки уместить события целого дня в несколько слов – жалкий способ противопоставить никчемные формулировки великолепным пощечинам, которые отвешивает ветер жизни.
Достигнув подножия морского столба, я чувствую, что силы мои уже на исходе, а меж тем всё только начинается. Надо снять гидрокостюм и обвязаться веревкой.
Сложность подъема зависит от породы скалы. Тасманийская застывшая лава тверда, как алмаз. Известняк греческого острова Закинф омыт бесконечными потоками света до состояния мрамора. В устье реки Святого Лаврентия в Квебеке глинистые породы образуют мягкие, как пирожные канеле, столбы, на которые взобраться невозможно. А сланцевые скалы ирландского побережья представляют собой шаткие штабели слоистой породы. В конце концов, английское слово stack означает «нагромождение», и было бы нелюбезно упрекать форму рельефа за то, что она exactly[28] соответствует обозначающему ее термину.
Представим на мгновение, что стеки просыпаются от своего вечного сна, выстраиваются в ряд, будто освободившиеся от волшебных чар солдаты, и мы их рассматриваем. Греческие окажутся бодрыми мирмидонцами, сияющими в лучах света; полинезийские – гневливыми богами со шрамированной кожей; ирландские – сбежавшими из кельтских могильных курганов мрачными живыми мертвецами, обмотанными шарфами из мха.
На Филиппинах мы взбираемся на низенький двенадцатиметровый столб за несколько минут, на Маркизах нам требуется целый день, чтобы подняться на стену высотой двести тридцать метров. Но след, оставленный в памяти, никогда не бывает прямо пропорционален ни продолжительности предпринимаемых усилий, ни высоте цели, ни сложности ее достижения.
Будь то маленький гранитный столб в Италии или тихоокеанский колосс – вершина его всегда остается неким волшебным рубежом. Пронзаются небеса – и на самом острие мгновения, смешивающегося с пространством, происходит магия.
Восхождение на морские башни обещает погружение в иллюзии. Когда ты на стеке, то прекрасным кажется всё. Лишив время его текучести, ты стоишь, балансируя на грани опасности. Ты замираешь, превратив свое тело в четкое продолжение оси морского столба. Ты в восторге от того, что поднялся на вершину, тревожишься за спуск, осознаешь абсурдность ситуации, бесполезность приложенных усилий, глупость самого проекта, но чувствуешь себя счастливым, ведь до тебя тут никого не бывало, сюда не ступала нога человека, и любые действия здесь нельзя сводить ни к их утилитарности, ни к общепринятым правилам, ни к статистическим выкладкам.
Словом, никакой искусственный интеллект ни за что не порекомендует вам лезть на стек. Это занятие бесплодное, изнурительное и бестолковое. Но перед смертью я вспомню именно о нем.
На морских столбах обитают колонии птиц. В XIX веке парижские дома заселялись согласно строгой классовой иерархии: буржуа внизу, прислуга наверху. С тех пор история перетасовала карты: теперь на первых этажах держат свои лавочки китайцы, на последних обосновываются хипстеры, а по середине располагаются квартиры, сдающиеся на Airbnb.
У кромки воды рядом со скалистым берегом сушат свои перья бакланы – ни дать ни взять священники после купания. Чуть выше гнездятся «одетые в смокинги» кайры; вершину занимают будто вернувшиеся с карнавала тупики, а между ними селятся перламутровоклювые глупыши[29]. Но не станем из этих орнитологических наблюдений делать социологические выводы.
В прежние века морские скалы привлекали охотников за птичьими яйцами. Они-то и были первыми, кто стал использовать страховочные веревки при подъеме на отвесные просоленные стены. Напоминания об этих акробатических этюдах сохранились в романах о пиратах и на гравюрах XIX века.
Я полагал, что на тропических стеках водится какая-нибудь другая живность, кроме птиц. Но ни змей, ни пауков на них не обнаружилось – ни в Азии, ни даже на острове Пасхи. Впрочем, взбираясь по скале, возможно, слишком концентрируешься на выискивании подходящих зацепок и не замечаешь местных обитателей. Змея, как и дьявол, предпочитает не выказывать своего присутствия.
Иногда при подъеме мы можем потревожить каких-то птиц. Они в испуге взлетают, кружат в воздухе, но вскоре возвращаются. Мы с осторожностью обходим гнезда, заботясь о том, чтобы яйцо случайно не упало вниз.
Птицы злятся на нас. Мы лезем мимо них как можно быстрее. Со временем привыкаешь подниматься под их крики, в окружении зловещих теней. На западе Ирландии глупыши, застигнутые врасплох нашим появлением в вертикальных расщелинах, извергают нам в лицо желудочные соки; от этих гадких струй режет глаза, жжет кожу. Потом птицы начинают заходиться в яростном шипении, вероятно, означающем на их языке нечто вроде «Noli me tangere!»[30]
А ведь стек – это конечное пристанище, последняя надежда для недоверчивых птиц и заблудших душ, словом, для любого нормального существа. Но если и там ты чувствуешь себя неспокойно (несмотря на жесткие ограничения, которым себя подвергаешь), значит, перед натиском этого мира пал последний оплот.
Стало быть, вы, обезумевшие птицы, правы, что так громко негодуете! Но не переживайте: мы спустимся и больше не вернемся, мы будем всегда думать о вас, о тех, кто населяет поднимающиеся из морской бездны шпили и требует от прочих живых существ на планете лишь одного – оставить вас в покое.
Достигнув вершины, мы совершаем один и тот же ритуал. Мы повторили его добрую сотню раз: Дюлак, взявший основной риск на себя, делает победный жест. Я, второй в связке, раскидываю руки в стороны ладонями вверх, как делал ребенком, читая «Отче наш». Господу я больше не молюсь – теперь Он мое сердце не занимает. Я призываю в свидетели своего счастья облака, благодарю волны и утесы, а еще птиц, никогда не смыкающих глаз, травы, устилающие край обрыва, и море, которое отчаянно бьется о берег, заставляя Землю хоть немного позаботиться о себе.
Площадка на вершине, как правило, не больше поверхности стола, и мы несколько минут стоим там как вкопанные, молча, не осмеливаясь шевельнуться, будто малейшее движение разрушит всё: и за́мок наших мечтаний, и его сторожевую башню.
Благодаря странному сплетению пространства и времени все месяцы, проведенные в выработке стратегий наших путешествий к далеким стекам, все усилия и тактики сходятся здесь, устремляются в эту самую точку, где мы подрагиваем, как трепетные балерины. Вершина становится центром космического притяжения, способным поглотить все прежние этапы, спрессовать те несколько лет, во время которых мы проводили разведку, готовились к поездке, читали, тренировались и «пристреливались». И вот мы стоим, наслаждаясь застывшими секундами и отсутствием всяких желаний. Мы понимаем, отчего статуе на пьедестале так хорошо: это радость небытия.
На верхушке некоторых стеков вдвоем не поместиться. На побережье графства Девон, в Бантаме, Дюлак поднимается на высшую точку скалы из песчаника, что напоминает воткнутое в риф лезвие кинжала, и встает на пик лишь одной ногой. Я, менее ловкий, чем мой напарник, держусь полуметром ниже, обхватив вершину руками. А на стеке в бухте острова Липари одноименного архипелага к северу от Сицилии мы встаем вдвоем на площадку шириной с консольный столик. Утес напоминает ракету. Море переливается лиловыми бликами. В небе, скорее синем, чем голубом, сияет солнце. Открывающийся пейзаж – написанная в технике пуантилизма картина, каждая точка которой сверкает. Сегодня шестое мая, годовщина кончины моей матери, и в ознаменование печали я рисую собой на этой картине, в самом сердце моря, еще одну точку.
Стек – отдельный мир. Этот вставший на якорь корабль зарастает травой. Иногда там встречаются даже деревья, как на южноафриканских или филиппинских морских столбах, которые мы называем королевскими. В Великобритании на таких скалах мы даже дважды переночуем, станем гостями земли, не имеющей властелина. Стек величав, он никого не ждет.
На самом деле в минуты, проводимые на вершине, мы еще и позируем перед телеобъективом нашего друга Гуаска, который бросил свою ферму в Пикардии и пустился с нами в приключение на суше и на море. Он любитель подобных путешествий – невероятно суетных, безумных и опасных. Тридцать лет он мотается по планете в поисках идеальных кадров. Стоит ему поймать один, как он тут же возобновляет свою охоту.
Расположившись со своей аппаратурой на отвесном берегу, он караулит часами. Бывает, нам уже не терпится спуститься, но тут я слышу, как рация хрипит его голосом: «Минут через десять солнце выйдет, оставайтесь пока там!» А когда мы вернемся, он многозначительно скажет: «Молодцы, ребята» и угостит нас сигариллой.
Добраться до вершины – пусть удачное, но лишь начало. Думаешь, что дело сделано, опасность позади. Но в действительности еще предстоит произвести те же действия в обратном порядке. Спуститься, вернуться в воду, переплыть пролив, подняться на берег по отвесной стене. Короче говоря, прийти в себя.
Прежде всего предстоит спуск дюльфером. «А дальше – больше», как написал Жюль Верн в одной из глав романа о Михаиле Строгове.
На стеках с лесистыми вершинами мы привязываем веревки к самому надежному стволу.
Так мы сделали, к примеру, на Ньюфаундленде, где морской столб вершают ели – след, оставленный отступающей сушей: те же самые деревья растут на высоком берегу напротив. Эти ели – память о былой совместной жизни, до их разлада. Веками они умирают здесь, на крохотном клочке земли, в изоляции от береговых сестер. Они вырастают на собственном перегное, в замкнутом пространстве. В городах иногда обнаруживается красивая каменная стена, забытая меж двух зданий. Кроткий лик среди высокомерной толпы. Он напоминает о прежних временах. Как и морской столб, чей девиз – «Я помню».
На других стеках мы довольствуемся тем, что обвязываем скальный выступ стропом, спусковую веревку продеваем в специальное кольцо. Мы подвешиваемся на этом не слишком надежном приспособлении, закрепленном в тридцати, а то и в пятидесяти метрах над уровнем моря. Только чихни – и всё слетит. Гипнотизируя взглядом веревку, которая под моим весом натягивается до предела, я шепчу вспомнившийся псалом. Он будто специально написан для покорителей морских столбов: «Ты убежище мне, Ты спасаешь меня от беды». Иногда Бог – это узел веревки.
Во Вьетнаме стеки в бухте Лан-Ха изъедены дождями, размывающими меловую породу. «Карстовая эрозия», как говорят геологи, которым нет никакого дела до скалолазов, поднимающихся на морские столбы. Вершина скалы щетинится острыми ножами. Мы осторожно, чтобы не порезаться, крепим веревки к этим лезвиям.
В уэльском Пембрукшире мы поднимается на скалу, предусмотрительно прихватив с собой подобранный на берегу деревянный колышек. Наверху втыкаем его в землю, нанесенную туда ветрами, смешанную с травой и птичьими перьями, привязываем к этому жалкому подобию венецианской сваи веревку и спускаемся с сорокаметровой высоты, не особо уверенные в надежности нашей конструкции.
На юге Шетландских островов, на мысе Горн или в Хайленде на крошащихся скальных вершинах, миллионы лет терзаемых шквальными ветрами, мы рады обнаружить выход твердой породы (хотя бы сланца, но лучше кварца), достаточно прочной, чтобы в нее можно было вбить крючья, распределив по ним нагрузку при нашем спуске.
Но иногда на голой вершине зафиксироваться абсолютно не на чем или слой выветренной почвы слишком тонок, чтобы вбить в него скальный крюк. Для таких случаев мы выработали особый способ спуска, который может служить аллегорией дружбы: перекидываем веревку через вершину, свесив концы по разные стороны скалы; каждый из нас спускается по своему склону, полагаясь на напарника, собственным весом удерживающего веревку. Подобная противовесная страховочная система требует огромного доверия к партнеру. Если один ослабит веревку преждевременно, то другой упадет. Этот способ не имеет ничего общего с политикой ядерного сдерживания, заключающейся в устранении опасности за счет уравновешивания сил. В «противовесном спуске» один скалолаз может причинить смерть другому без всякого риска для себя самого: ему достаточно лишь поторопиться, спуститься первым и ослабить натяжение веревки. Впервые в печальной истории человеческих отношений «противостоящая сила» здесь становится добродетелью.
Итак, покорение морских столбов. Для каждого из них – своя стратегия. Мы раздумываем над ней, лежа на отвесном берегу напротив очередного стека и разглядывая его в бинокль. Сколько же часов мы провели, валяясь на таких природных балконах! Кстати, трава на океанских берегах уютная, упругая и тщательно промытая.
Разве в пятидесятилетнем возрасте провести несколько часов своей жизни, уткнувшись подбородком в мягкую траву и размышляя над способом покорения очередного столпа в открытом море, – это пустая трата времени? Ответ на это есть у писателя Кеннета Уайта, основателя геопоэтики. О, прекрасная наука, соединяющая словесное искусство с живыми созданиями, натуру – с культурой, магнолию – с меланхолией, наука, слагающая песнь этого мира, обрамленного звездами и объятого бурями. Кеннет Уайт шотландец, он увидел в движении волн и миграции птиц явление не менее важное, чем объединение социалистов и демократов с целью завоевать большинство в парламенте. Он ратует за то, чтобы держаться, как стек, «в открытом море истории»[31]. Иными словами, наблюдать за качающимся на ветру вереском не менее интересно, чем описывать в деталях социальные патологии Вердюренов в «Обретенном времени»[32]. Однако зачастую человека не занимает ничего, кроме него самого. Он увлечен собой. Ослепленный собственным величием, страдающий под бременем обязанностей, он не обращает внимания на цветы и забывает, что работающий вокруг него механизм неодушевленного или одушевленного, атмосферного и биологического, создает свои фрески, порождает свою мифологию и само наблюдение за этим движением – меньшее из того, что такой сложный механизм заслуживает. Геопоэтика стремится воздать почести всему существующему, помимо человека. Так не станем же краснеть за часы, проведенные в поисках стратегии покорения морского столба.
До одних стеков мы добираемся вплавь, до других – по воздуху над проливом, раскачиваясь на веревках, как обезьяны на лианах, или пешком по берегу, или вброд, по грудь в воде, когда их подножия обнажаются во время отлива, на третьи мы запрыгиваем из доставившей нас туда лодки или из нашего каяка, спущенного на воду у ближайшего берега.
Есть еще одна стратегия нападения, ее мы используем только на Мадленских островах в эстуарии канадской реки Святого Лаврентия и на западном побережье северной части Новой Зеландии. На Мадленах напротив отвесного берега высятся стеки из красной глины, обогащенной йодом. Их вершины представляют собой поросший низкой травой квадрат, расположенный вровень с островным плато, этакое продолжение евклидова пространства, прерываемого пропастью, на дне которой пенятся океанические воды.
На круговой тропе острова установлена табличка с надписью: «Внимание! Опасность обрушения!» Построенные в ста метрах от обрыва дома однажды упадут в воду. Острова занесет песком, и акадийцы[33], обосновавшиеся здесь в XVIII веке, снова будут вынуждены бежать – на сей раз гонимые не англичанами, а эрозией почвы. Никогда не забуду заголовок в газете Financial Times в тот день, когда часть мелового берега Дувра рухнула в воды Ла-Манша: «Франция отступает».
Что можно читать долгими вечерами на Мадленских островах в роскошных домах у самого обрыва? «Коллапс» Джареда Даймонда? Мы изучаем альбомы с фотографиями архипелага. Направляемся в бухту Святой Софии, думая там найти самый элегантный стек. Подходим к берегу, но в море пусто: скала обрушилась чуть менее тридцати лет назад.
Охотник за морскими столбами делает ставку наугад. Он надеется, что у него еще есть время, но прибывает слишком поздно. Всякому стеку надо быть начеку. В операции уничтожения время всегда одерживает победу. Вода – единственная непреходящая сила в этом бренном мире.
Исследуя Мадленские острова, мы обнаруживаем другие морские столбы, отделившиеся от берега недавно. Их склоны крошатся от малейшего прикосновения. Мы прибегаем к единственно возможному способу взобраться на такие скалы: привязываем к веревке леску, на другой конец лески – камень, забрасываем его с берега, он пролетает над стеком и падает в воду с другой стороны. Вплавь добираемся до столба, устанавливаем альпинистскую веревку, подтягивая леску, и поднимаемся тандемом-противовесом максимально быстро, как пожарные на тренировке.
Мы первые люди, ступившие на его вершину площадью десять квадратных метров, поросшую густой травой, семена которой заносятся сюда ветром и птицами. Мы сидим на этой траве, думая о том, что на Земле еще остались нетронутые места. И почему могущественные магнаты мечтают убраться на другие планеты Солнечной системы? Знают ли эти бегущие с тонущего корабля крысы о стеках?
Оказавшись на девственной земле, испытываешь двоякие чувства. В тебе пробуждается некий примитивный инстинкт, и вместе с тем возникает ощущение чего-то мистического. Примитивный инстинкт – в порочном наслаждении от того, что лишаешь невинности какое-то место. Это сродни радости ребенка-пакостника, который отрывает лепестки от цветов. А мистика в том, что здесь навечно вмурована связь человека с землей, запечатленная в глине. Это как в пещере Ласко, когда прикладываешь руку к рисункам на ее стенах.
Дюлак, никогда не предающийся туманным размышлениям, уже высвободил из герметичных упаковок большие никарагуанские сигары Oliva, отдающие по́том и перегноем, и сейчас мы их выкурим, сидя на вершине.
– Что празднуем?
– Наконец-то мы где-то оказались первыми!
– Да как сказать, старик. Наш «затерянный мир» размером с каморку для прислуги и расположен в тридцати метрах от берега! Мы взобрались сюда по веревке, но отделился он от острова только-только, и наверняка какая-нибудь акадийка еще совсем недавно прогуливалась по нему.
– Ну и что? Для бедняка и Луна – Солнце.
Покоритель морских столбов – человек непритязательный. Нам жизнь дает Эвересты по силам, луны – по заслугам. А «немыслимые Флориды»[34] – в пределах досягаемости. Итак, сигара!