Другие мысы, другие стеки. Крайних точек в мире не счесть. Два столба несут караул на юге Африки. Сколько же часов нам предстоит пройти по кудрявым лугам Транскея? Сколько километров преодолеть по серому берегу, усеянному маленькими птичками, копошащимися в мокром песке? Сколько нам встретится ковбоев, что с ружьями в руках присматривают со скалы за своими тощими коровами? А сколько детей, в школьной форме шагающих по обочинам асфальтовых дорог, мы обгоним, пока будем ехать на машине вдоль дикой реки Мботаи?

На востоке Южно-Африканской Республики вздымается на пятьдесят пять метров ввысь Скала Кафедральная (Cathedral Rock), состоящая из осадочной горной породы, от берега она отделена узким проливом. Это истерзанный стихиями стек, пронизанный арками и увенчанный башенками, которые сотворила природа. На главную его вершину уже взбирались африканеры. Мы, возможно, будем первыми, кто поднимется на соседнюю, со стороны моря.

Шестьюстами километрами южнее Индийский океан смешивает свои воды с Атлантикой у мыса Доброй Надежды. Подниматься на скалу-собор придется с особой осторожностью – по нагромождению камней, грозящих вот-вот осыпаться.

Окрестные равнины пустынны, как океан. Несколько часов нашего пути сопровождает странное безмолвие. На лугах почти никого нет. Изредка промелькнет какой-нибудь зверек, не издав ни звука. Из-за шуршания травы не слышно ветра.

В ста километрах на юг, у песчаного берега городка Коффи-Бэй, мы надеемся обнаружить отделившийся от материка остров. Такие скалистые махины, слишком широкие, чтобы именоваться стеком, и слишком высокие для рифов, мы называем королевскими стеками. Море, встречая препятствие на своем пути к берегу, обводит белой каймой подножие скалы. В центре глыбы промывается арка. С каждым новым ударом прибоя в это узкое отверстие протискивается волна. А потом, отброшенная назад, она расходится по поверхности воды красивыми серебристыми полукольцами. И чтобы добраться до стека вплавь, нужно форсировать эти кольцеобразные завихрения. Дыра в стене (Hole in the Wall) – такое название дали люди этой скале, довольствуясь буквальным ее описанием.

Напротив скалы молодые чернокожие парни жгут кучи прибитых к берегу веток и бревен. И опять в могильной тишине. К чему эти костры? В ответ на наши вопросы – всеобщее молчание. Жаркая завеса голубого дыма скрывает стек. В языках пламени подрагивает небо.

Мы ступаем в воду, чтобы отправиться к скале, и тут к нам подбегает один из тех парней: «Не ходите туда». Это единственные слова, которые мы услышали от наблюдавших за нами.

Вскоре, дойдя до обрыва берега, мы увидели выпрыгивающих из воды китов и двух дрейфующих черепах. Огонь, дым, морская пена, отвесные базальтовые стены и животные, известные с доисторических времен. В этих естественных декорациях первозданного мира мы добираемся до королевского стека и поднимаемся по его южному склону высотой сорок метров из крошащегося долерита – крючья вывалились бы из него при первом же срыве.

Мы идем через плато стека, покрытое солончаковой растительностью, к базальтовому столбу – высшей точке острова, – чтобы подняться на него. Колышущаяся океанская ширь открывается взору во всей своей безмерности. Над свинцовым морем – звенящая тишина. Борозды волн огибают остров и затухают у берега – там, где догорают костры.

Тем же вечером Тобела, сын фермеров, которых мы повстречали на берегу, провожает нас к другому стеку Коффи-Бэя, совсем маленькому, будто игрушечному. «Это дитя того, на который вы взбирались», – говорит Тобела.

На грунтовой дороге, ведущей к скалистому берегу, к нам выскакивают из машины семеро вооруженных автоматами полицейских в балаклавах и бронежилетах и набрасываются на нашего провожатого. Нам никак не удается объяснить, что он привел нас сюда по нашей же просьбе. Они отчитывают чернокожего парнишку.

В конце концов мы доставим Тобелу домой, а потом вернемся сюда снова, пройдя в полной темноте через те края, где люди не любят соседствовать ни с кем, где молодой парень, любующийся океаном, обязан отвечать перед семью полицейскими, хотя единственное его преступление – в том, что он находился здесь.

* * *

В Дурбане мы гостим у нашего друга Джеймса Питмана. С ним мы познакомились во Франции пятнадцать лет назад и вот встретились. Тогда мы сразу узнали друг в друге братьев по духу. Он любил рассекать по небу на сверхлегком самолете собственного производства, а я хотел отбросить свою тень на горных склонах в разных уголках планеты.

Джеймс по-прежнему поджарый, как трансваальский наездник, всё тот же взгляд светло-голубых глаз, всё тот же сипловатый высокий голос. Я после падения с крыши прихрамываю. Но страсть к покорению высоты не покинула меня, как и его.

Он рассказывает нам об отце-юристе, сподвижнике Манделы. И о своем процветающем в Дурбане бизнесе по производству сверхлегких самолетов, который позволяет ему осуществлять свои мечты. Этой ночью на своей вилле, соединенной с пляжем аллеей, каскадом спускающейся к воде, Джеймс раскрывает нам одну задумку: он планирует облететь мир на самолетике, не запрашивая никаких разрешений, обвести вокруг пальца службы воздушной безопасности, пройдя ниже радаров, в бреющем полете – на свободной высоте. «Fly illegally!»[23] – восклицает он, формулируя свое собственное определение счастливой жизни.

Жадно затягиваясь сигарой из тех, что привезли мы, и светясь улыбкой, он продолжает делиться с нами своими мыслями.

То, что авиация, первостепенная мечта романтика, сегодня со всех сторон обложена регламентами и запретами, приводит Джеймса в бешенство.

Солнце убило Икара. Регулирование полетов – это оскорбление. Худшее, что может быть.

Вспышка яростного гнева, появившаяся в глазах Джеймса, пронзает ночную тьму.

Он рассказывает нам свой план. Перелеты он собирается совершать по ночам, с выключенным транспондером, на низкой высоте, недоступной для радаров, приземляться будет где-нибудь в сельской глубинке.

«Выключить транспондеры» – вот отличный слоган для тех, кто выбирает кочевую жизнь.

Джеймс сконструировал самолет, которому для взлета и посадки хватает ста метров, а двигатель способен работать на самом дрянном топливе. Это будет не только illegally, но еще и autonomously[24]!

Самолет готов. Проходит последние испытания.

Джеймс цитирует Бакунина, Прудона и Кропоткина. Он читает Чернышевского и пособия по пилотированию. Имена русских анархистов, звучащие среди аромата дурбанских фикусов, мне кажутся добрым знаком: у нашего друга всё получится. Путешественником он будет нелегальным, зато просвещенным.

Южная Африка порождает джентльменов-десперадос. В эпоху технологий корсарам вольготно дышится только в таком далеком далеке, как Far South или Far West[25], – там, где нет жестких законов.

У Джеймса на устах одно лишь слово – свобода. Ему не терпится отправиться в путь. В парижском – а значит, и моем – сообществе, выпестованном муниципальными чиновниками, у которых отсутствие широких взглядов компенсируется страстью к регламентированию всего и вся, он бы задохнулся.

Три часа ночи, морской бриз колышет листья тамариска. У Джеймса дрожат руки. Не из-за южноафриканского рома, а от воодушевления, с каким он рассказывает нам о планах ускользания от радаров, сам же он называет их «планами полетов». Но в этой хмельной ночи есть неразрешимый парадокс: мы сидим в плетеных креслах посреди сада, огороженного колючей проволокой под электрическим напряжением, оборудованного камерами видеонаблюдения, и вместе, вполголоса, формулируем общую декларацию любви к свободе жизни. Проблема человека – в самом человеке.

У Джеймса есть небо, у нас – стеки. В небе он находит то, что мы ищем на вершинах скал. На стеках мы испытываем то же, что он проживает в небе.

Небо и стеки – это возможности. Там развеиваешь свою тоску. Там отряхиваешься от заточения. Летать и карабкаться на скалу означает убегать.

«Я не хочу, чтоб кто-нибудь приник к моей печали»[26], – писал Анри де Ренье. Джеймс разве что второго пилота возьмет с собой. «Illegally! Illegally!» – повторяет он, перекрикивая доносящийся до нас рокот прибоя.

* * *

На рассвете мы покидаем Южную Африку со смешанными чувствами. Нам радостно оттого, что мы поднялись на колонны свободы, возвышающиеся под таким огромным небом, какое никогда раньше не купало нас в своих лучах, среди такого нетронутого пейзажа, какой раньше никогда не даровали нам морские волны. Но мысль о Тобеле, пострадавшем от чернокожих полицейских, которые, как мы думали, должны считаться его собратьями, вызвала в нас жгучее желание вновь подняться на стек, чтобы поскорее отгородиться от всех. Мораль: никогда не надо приземляться, никогда не надо спускаться вниз.

Господи, сделай так, чтобы ни наши стеки, ни свободный полет Джеймса не оказались единственным для нас стимулом выбраться из царства мизантропии к чистым горизонтам.