Патагония – самый тоскливый край планеты. Ветром здесь движут три желания: выровнять рельеф земли, взволновать море и вырвать с корнем всё живое, которое тут и так ведет себя довольно скромно.

Туман время от времени разрывается, являя гору, покрытую лесом, точно бронзовато-зеленым панцирем, отшлифованным шквальными ветрами. Показывается луч солнца. Стволы деревьев на мгновенье вспыхивают светом, будто испустив безмолвный крик. Мимолетное видение. Туман снова сгущается.

Здешние дождливые фьорды, по которым плавали горемыки, заброшенные сюда историческими событиями, полюбились мрачным писателям. В этом лабиринте веками назначали друг другу встречи отверженные: побежденные народы и политические изгои. Вторые у одра первых.

Желание утопить свою тоску в рыдающем пейзаже было популярным поводом для путешествия у определенного рода неврастеников XX века. Результатом становилась литература, сочетающая в себе отчаяние и решительность. В библиотеке парусника «Вайере» одна полка полностью посвящена этому патагонскому синдрому. Жан Распай[19] верил, что сможет притупить печаль своего сердца в хандрящем ландшафте.

Среди сотен книг, плотными рядами стоящих на полках в трюме двадцатичетырехметровой шхуны Эрика Дюпюи и его жены Клод, можно найти руководства по морской навигации у берегов Крайнего Юга, рассказы о мореходстве в тех краях, научные книги о флоре и фауне Антарктики, сборники поэзии и романы для чтения в те часы, когда ветер стихает. Впрочем, в местных широтах такое случается редко.

На борт «Вайере» мы с Дюлаком и моим другом Гуаском поднимаемся в Пуэрто-Уильямсе, что на юге Чили. Супруги Дюпюи доставляют нас к мысу Горн, путь занимает три дня и лежит через пролив Бигль, где Дарвин, облокотившись на леер корабля, любовался фауной и размышлял об изменяемости видов, пока не повстречал игуан[20].

Мы получили от чилийских властей разрешение на посещение мыса Горн. Свои истинные намерения мы не раскрыли. На французской карте XIX века в трех милях к западу от мыса Горн имелась группа прибрежных рифов, обозначенная как «расколотые скалы». Долгие часы мы проводим в жарких спорах, склонившись над разложенной на столе старинной картой. «Расколотые скалы»! Название намекает на разломы. Возможно, там есть и какой-нибудь стек!

Чета Дюпюи двадцать лет ходит по субантарктическим морям. Судно приспособлено к холодам. Каждый год они возят туристов через пролив Дрейка ко льдам. Этой наступившей в южном полушарии весной они согласились свозить нас на остров Горн.

Мы идем вперед, небо то проясняется, то начинает хлестать ледяной дождь. Как подумаешь о том, что когда-то здесь жили люди, которые обмазывались тюленьим жиром и не знали ни единого слова, обозначающего радость, так невольно вспоминаешь безмятежные летние вечера под сенью шелковиц в Провансе, в департаменте Дром.

Эрик, стоя за штурвалом, вглядывается в море. «Быть моряком – значит уметь смотреть», – говорит он. Тут из трюма показывается Клод и спрашивает, не надо ли ей зарифить грот. Эрик задумывается, бормочет, что не знает, но потом всё же дает ей указания. Ум и профессионализм этого Сократа в непромокаемом плаще производит на меня сильное впечатление. Он никогда не бывает полностью уверен, никогда не отдает резких приказов, но никогда и не совершает ошибок. Не человек – настоящий айсберг. Его выцветшие глаза высматривают льды. Девиз чилийского военно-морского флота – «Разумом или силой» – стоило бы исправить для Дюпюи на «Мой разум – моя сила».

Эти супруги-напарники (на суше и в море) достигли взаимопонимания совершенно невероятного для двух людей в одной каюте. Подобно алакалуфам (несчастнейшему народу Огненной Земли), они успешно противостояли злейшему врагу человеческих отношений в замкнутом пространстве – дождю.

Многие века прохождение мыса Горн было камнем преткновения в кругосветном плавании. О нем, самом штормовом мысе планеты, больше всего ходило разных слухов. Магия реального места превратила его в овеянный мифами топоним. Одно лишь упоминание мыса Горн обещало славу и сулило смерть.

Мыс Горн, собственно говоря, находится на южной оконечности маленького одноименного острова (по-испански – Isla Hornos, десять километров в длину, четыре – в ширину), который в свою очередь расположен на самом юге архипелага Огненная Земля. Утес высотой четыреста двадцать пять метров, обрывающийся в океан. Пересекая по воде меридиан этого рельефа с востока на запад или с запада на восток, ты проходишь не мыс – ты буквально проходишь «точку невозврата».

Мы же собираемся преодолеть его пешком, по суше. Задача посильная. Указанные на карте «расколотые скалы» находятся в дне пути на запад от мысового утеса.

На рассвете, облачившись в непромокаемые комбинезоны, мы спускаемся с борта «Вайере». В гидромешках у нас сто пятьдесят метров веревки и всё необходимое для ночевки под открытым небом, то есть под дождем. Эрик с Клод укроются от ветров в ближайшей бухте и вернутся за нами на третий день.

Мы идем по заболоченному участку, за час преодолевая не больше километра. Нас подгоняет ветер острова Горн, наши взгляды прикованы к небу, перспектива вскоре увидеть стек заставляет мое сердце биться чаще. А может, оно так колотится от усилий, которые приходится прикладывать, пробираясь по топкой почве.

Поклажа придавливает моих спутников к земле. Они несут и мою часть груза. Из-за больной спины я уже не могу таскать тяжести. И всё же я прихватил с собой книжку Шарля Пеги, чтобы найти слова для описания линий ускользания[21].

Иногда по самую грудь проваливаешься в высокие заросли. Думаешь, что наступаешь на мох, а это оказывается полог из крон карликовых деревьев. Этакими Гулливерами мы шагаем по их листве.

На исходе дня разбиваем лагерь в низине посреди острова. Следующим утром добираемся до скалистого берега. Впереди виднеется стометровый морской столб (позже высотомер покажет сто десять метров). Южнее его – огромный, как космос, океан.

Вот он, стек наших мечтаний – крупица, отколовшаяся от мыса Горн, на которую никто не ступал.

Милостью богов, нашедших себе прибежище на этом краю света, погода стоит отличная: ветра нет, море спокойное, температура комфортная, на горизонте показывается солнце.

Вооружившись ледорубами, мы быстро идем к морю по склону, заросшему лоснящейся травой. Склон становится всё более каменистым и заканчивается отвесной скалой, покрытой солью. Спускаемся дюльфером с высоты двадцать пять метров, к самой воде. Над нами возвышается столб, соединенный с островом грядой выступающих из воды глыб.

Дюлак три часа взбирается по слоистому черному сланцу. Стальные крючья входят в эту породу, как в мягкую землю. Мы карабкаемся вверх с грацией насекомого, боясь опираться на хрупкие выступы. Стек имеет форму конуса. Ветра обтачивают его сверху.

Внезапно перед нами открывается бескрайний простор – мы на вершине. Панорама ошеломляет. От пугающей буйной красоты кружится голова. Безграничная величественная красота!

Вот где кроется разгадка патагонской тоски. Сам воздух словно наполнен рыданиями. Кому предназначен этот мощный танец недюжинных сил Земли? Порывы ветра сметают уединение. Морские волны разбиваются зазря. Горизонт напрасно занимает боевые позиции. Небо заливает светом землю, но она ничем ему не отвечает. Деревья еще как-то держатся. Стоит ветру стихнуть – в воздухе начинают парить хищные птицы. Для чего и для кого выставляется напоказ это бесплодное совершенство?

Щедроты местной природы не избалованы вниманием. Скудному человеческому уму подобное кажется пустой тратой времени. Мы, однако, приложили немалые усилия, чтобы насладиться этим величием. Человек думает, что своим присутствием узаконивает существование местности! Да неужели?! Всё это и без него существовало бы! А ведь Тартарен[22] по-прежнему уверен, будто Альпы ждут его.

Человек не осознает энергию мира. Изобилие он принимает за расточительство, а реальное – за таинственное. Он мнит, будто оседлал волну жизни. Ему невдомек, что боги-то в нем не нуждаются.

В шести километрах на юго-восток от нашего стека высится мыс Горн. А если смотреть строго на юг, то все твои мысли затягивает океан. Течение безостановочно несет их прямо к белому континенту, находящемуся в пяти тысячах километров отсюда.

На борту «Вайере» я читал «Острова» Жана Гренье – лучшее, что есть в библиотеке кают-компании, настольную книгу четы Дюпюи. Из этого языческого требника я выудил такое высказывание: «Лучшая часть человека – та, что позволяет ему отстраняться от себя самого».

Что же еще происходит на этом столбе близ мыса Горн?

На стеке ты будто приближаешься к некому святилищу. Недостижимое, неосуществимое, необъятное и недвижимое побуждает нас отрешиться от самих себя. Разве может человеческое слово чего-либо стоить в этой точке равновесия, самой южной точке мира, перед скалистым алтарем, на который были принесены сотни жертв кораблекрушений и штормов?

Завтра мы поднимемся на корабль. Дюпюи отвезут нас в Ушуаю. Они-то потом снова отправятся любить друг друга среди айсбергов. Для нас же этот путь станет поражением: мы приговорены к возвращению к самим себе.

Почему же на подступах к вершине каждый из нас дрожит, как лист? На последних метрах стека порода рыхлая. Когда Дюлак вбивает крючья, мне кажется, что столб трясется весь целиком. Умирать здесь было бы очень одиноко.

Спуск со скалы и возвращение на остров занимают три часа. В кромешной темноте при свете фонариков мы идем к маяку. Вот уже два года его смотрители – чилийская семейная пара. Хосе и Памела предупреждены о нас и ждут. Парусник Дюпюи должен подойти сюда на рассвете.

Ветер вдруг усиливается. Маяк всё еще далеко, тьма сгущается, мы с трудом пробираемся по торфяникам, но нам такое нипочем, ведь бессмысленный, казалось бы, забег по вершинам и ненужные акробатические усилия наполняют счастьем наши последующие часы – вот в чем их благо. Идти в ночи по острову Горн – приятная для наших возрадовавшихся сердец прогулка.

«Вот место в мире сем, где всё простым стаёт». Эта строка Шарля Пеги точно передает мои мысли от перехода, случившегося той ночью. О чем же говорил ты, Пеги? О лесах, где находят себе пристанище повстанцы? О Борромейских островах Жана Гренье? А может, под тем «местом в мире сем» подразумевались русские избы или военные корабли, словом, какое-либо укрытие – халупа, закуток, мастерская художника или бистро в час закрытия, карстовая пещера или монашеская келья, объятия любимой или дружеское застолье, – одно из тех убежищ, где человек, затворившись, обретает уверенность в счастье и в верности своего молчания?

В «Молитве о пристанище» Пеги вспоминал Шартрский собор. Но разве его александрины не могут предназначаться нашим островкам в южных морях – островкам, на мгновение предоставленным возникшему из ниоткуда визитеру?

«Вот столп тяжелый… – говорит Пеги. – Забвенье ми́нувшего дня, и дня грядущего забвенье, И тщетность планов человечьих. <…> Одно лишь место на земле, где всё становится смиренным».

Столп тяжелый. Пространство свободы. Забвение времени. Покорность мира. Тщетность планов. Честное слово, Шарль, лучше о стеках и не сказать.