В конце первого тысячелетия нашей эры территориальная экспансия Полинезии достигла ее восточных пределов – острова Пасхи. Круг замкнулся. Величайшая морская империя в истории, империя ветра и весел, остановила свое распространение на восток, уткнувшись в вулкан. В своих каноэ под открытым небом, с песней преодолевая волны, маори покорили треть земного шара.

У южного побережья острова Пасхи стоит моту Као-Као – стек высотой пятьдесят пять метров. Эта скала-игла, пронзающая поверхность Тихого океана площадью сто пятьдесят миллионов квадратных километров, нас так и манит.

Конической формы шип из вулканической лавы, закрученный вокруг своей оси, населенный птицами, располагается в полукилометре от берега, напротив потухшего вулкана Рано-Кау.

Мы наняли рыбака с деревянной моторной лодкой. Прибыв на место, к подножию морской скалы, мы сказали ему, что сейчас спрыгнем в воду и взберемся на вершину. Едва услышав это, парень возмущенно выругался, развернул лодку и дал газу, не позволив нам воплотить в жизнь задуманное.

Когда-то мореплаватели с запада, подгоняемые ветром, добрались до склонов вулканов, рассыпанных по тихоокеанской шири. Этот остров они тоже не миновали. Высадившимся здесь народом были рапануйцы. А потом их не покидал страх остаться одним во всей вселенной, ведь долгие века сюда не заходил ни один парусник.

Заселяя остров Пасхи, рапануйцы устанавливали на нем каменные статуи. Моаи – так называются эти истуканы от десяти до пятнадцати метров высотой – по-прежнему здесь излучают грусть. Чего ждали эти рыцари печального образа? Куда вглядывались? В горизонт – не идет ли оттуда спасение? О, бесконечная тоска по непостижимому! Они тоже своего рода стеки! Только стеки рукотворные, высеченные человеком из отчаяния и оставленные на краю труднопреодолимого препятствия под названием океан.

Культура моаи исчезла в XVIII веке: засуха сказалась на почве и сердцах. «Политический упадок», – громко заявляют ученые, считающие, что сделали открытие. Тотемы предали забвению. Боги покинули эти места. Но люди не оставили небеса пустыми. Они придумали другие обряды. О, как же важно, что здесь, на каменных обломках, род человеческий решил переписать свои мифы вместо того, чтобы без конца оплакивать крушение мира.

Настоящая же загадка острова Пасхи вот в чем: откуда у племени, обитавшего среди океанических просторов и столкнувшегося с катастрофой, взялись силы на создание других космогонических мифов?

Новое предание рапануйцев о происхождении мира называется мифом о птицечеловеке[13]. Каждый год на островки близ священного кратера Рано-Кау массово прилетали гнездиться крачки. И среди юношей устраивалось ритуальное состязание: им нужно было спуститься по четырехсотметровому склону вулкана, прыгнуть в воду, переплыть пролив, взобраться на скалистый островок Моту-Нуи, добыть свежеснесенное яйцо крачки и доставить его целым и невредимым на вершину вулкана (это вплавь-то, а потом еще и бегом)! Победитель получал особые привилегии[14]. Многие срывались со скал, как свидетельствуют путевые заметки мореплавателей. Такие состязания проходили ежегодно вплоть до конца XIX века. А потом птицечеловека вытеснил бог-пастух из Иудеи.

С появлением новой мифологии началось прославление вечного обновления и весны всего сущего. Пение птиц и заключенная в яйце сила, согласно легенде, оберегали от бед. С теологической точки зрения концепция спасительного яйца шла вразрез с верой рапануйцев в конечность этого мира. Словом, и после грехопадения есть жизнь. Теперь праздновали возвращение крачек! Весна сменяла зиму, свет – тьму. Разрушенные моаи, повалившиеся на песок, не знали, что люди, прежде служившие им, теперь почитают энергию вечного возвращения.

Яйцо – детище перьев, йода и света – было надеждой на то, что возродиться способно всё.

Смогли бы наши народы, угрюмые народы евроатлантического региона, придумать нечто подобное? Мы, современные обитатели промышленной Европы, праздновали смерть Бога, не задумываясь о том, что своими торжествами открывали пути отчаянию. Наши моаи тоже обратились в прах! Но вновь зажечь свет мы не в состоянии. Ни единая птица не совьет гнезда на вершине рыночного общества.

Искать помощи в воображаемом, придумывать новое предание о спасении – всё же совсем другая песня, нежели запереться в бункерах с банками тушенки в ожидании апокалипсиса.

Между вулканом острова Пасхи и тем священным островком, где раньше добывали яйца крачек, стоит в шестистах метрах от берега наш стек. Со стены кратера Рано-Кау он виден невооруженным глазом: суровый, с острой верхушкой – этакий пилум[15], защищающий остров с яйцами.

Поднимался ли кто-нибудь на него? В минувшие века – точно нет, иначе об этом упоминалось бы в летописях, да и люди тогда не преодолевали стены пятой категории сложности. Одни мы туда не полезем. Нужно привести сына острова, чтобы с его помощью ублажить богов, утихомирить птиц и никого не разгневать.

«Сходите к Петеро! Переговорите с ним об остроконечной скале», – велит нам моряк, которого мы в порту Анга-Роа пытаемся хитростью уговорить доставить нас на место. У семидесятилетнего Петеро орлиный профиль, тело сплошь покрыто татуировками, как разрисованная галантерейная кожа, невероятно живые глаза и сильно выпирающие кости: древний бог вулкана в обличье иссохшего человеческого существа. Петеро работает в администрации национального парка. На острове он прослыл хранителем рапануйских обычаев, знает обряды, называет себя сыном птицечеловека и сокрушается по поводу того, что сто пятьдесят лет назад традиция тех ритуальных состязаний прекратилась. Он изучил архивы и знает, что боги всегда ведут борьбу за разрушение и обновление: люди в зависимости от зова своего сердца присягают в верности либо одному, либо другому. Он надеется. Если вернутся птицы, то и «вернутся вновь те боги, чей уход оплакиваешь ты: нам время их вернет»[16].

– Петеро, мы взбираемся на морские скалы по всему миру.

– И что с того?

– Мы хотим подняться на моту Као-Као.

– Эта скала священна.

– Безусловно. Восхождение – это нечто вроде молитвы.

– Разрешу вам, если возьмете меня с собой.

– Это невозможно, вы же никогда не занимались скалолазанием, – парировал Дюлак.

– Это было бы безумием, – добавил я.

– Благодарю, – сказал на это Петеро. – Так когда отправляемся?

– Сегодня вечером, – ответил Дюлак.

* * *

В шесть часов вечера мы пришли на причал. Петеро предупредил своего друга Лоти Гарсия, сына одного из команды капитана Кусто[17].

– Лоти – это как Пьер Лоти[18]? – спросил я.

– В честь Пьера Лоти, – уточнил он.

Лоти берет нас на борт. Рапануйцев он любит, наш подъем на морской столб его не пугает. Сквозь облака прорываются потоки света. По нам бьют крупные капли дождя. Петеро читает молитву. Мы надеваем на себя страховочные системы. Петеро же полностью раздевается и наносит углем линии себе на лицо.

– Вам нужно одеться, Петеро.

– Нет.

– Но мы должны надеть на вас обвязку.

– На птичью скалу я поднимусь нагим.

Борясь с течением, Лоти упирает нос лодки в стек: «У вас три секунды». Мы выпрыгиваем на уступ с восточной стороны скалы. Лодка осталась неподвижной, а стек тотчас отбросило назад, хотя, может, и наоборот. И вот мы поднимаемся на пятидесятипятиметровый стек прямо перед островком, с которого рапануйцы уносили яйца крачек. Голого Петеро, надежно закрепленного веревкой, тащит к вершине Дюлак. Я иду вплотную к Петеро, помогая ему ставить ноги на выступы. Он плачет, но это слезы благоговейного восторга. Он ранит ногу. На выпуклых участках скалы, усложняющих подъем, я подталкиваю его под ягодицы. Потревоженные крачки разлетаются. Временами солнечные лучи, пробившись сквозь тучи, золотят поверхность моря, но тут же на нас обрушивается ливень. Мы помогаем Петеро преодолевать метр за метром. Почти достигнув вершины, Дюлак останавливается, пропуская Петеро вперед. Наш друг первым ступает на крошечную площадку размером со столик в закусочной. Об этом он попросил нас вчера: «Оставьте мне последний метр».

Голозадый, с неприкрытым пенисом, с костяными бусами на шее, перепачканный углем, весь в крови и слезах, Петеро, отчаянный хранитель памяти, сидит на вершине и рыдает над бездной с галдящими олушами: «Семьдесят лет я ждал, когда смогу предаться любви с этим моту; я хочу сказать людям, что мы здесь, я хочу, чтобы Земля помнила о рапануйцах».

И мы даем ему время. Он сидит, раскинув руки, на этой своеобразной антенне и кричит сквозь слезы о великом несчастье острова, который находится вне дорог, вне времени, покинут богами, позабыт историей, проклят географией, разграблен моряками, а сегодня еще и захвачен такими, как мы, туристами, усугубляющими его печаль.

У берегов безмолвного острова стек предстал передо мной в той своей ипостаси, о существовании которой я не подозревал, – местом, откуда обращаются к Богу, умоляя Его обратить свой взор на вас, обнаженного, пока безумные птицы оберегают вашу скорбь.