Как мы уже знаем, красота стека не определяется его высотой. Кадильница маленькая, а источает дивные ароматы. Лампа Аладдина – безделушка, но в ней обитает могущественный джинн.
Ни уровень опасности при восхождении, ни мистическое состояние, возникающее на вершине, не связаны с размером морских столбов. Многие скалы, едва достигающие тридцати метров в высоту, преподали мне ценный урок, который надолго останется в моем сердце.
С берега стек может казаться незначительным. Загадка морских башен в том и состоит: мы ничего не знаем о заключенных в них тайнах. В Броселиандском лесу (вспомним легенды о короле Артуре) странствующий путник не ведал, что ждет его на другом конце моста.
Это относилось и к нам на Сицилии, у подножия Этны, со стороны того ее склона, что ближе к Катании. В пять утра рыбаки на деревянных лодках выходят из порта Ачи-Трецца. Этна еще погружена во мрак. Облаченные в гидрокостюмы, мы дожидаемся рассвета на волнорезе. На востоке над горизонтом появляется синюшно-бледная полоса света. День выглядит так, будто ночка у него выдалась тяжелой.
В двухстах метрах от причала вырисовывается конический силуэт стека Фаральоне Гранде дей Чиклопи (Faraglione Grande dei Ciclopi[103]). Из-за сильного течения в проливе довольно высокие волны. А нам нужно пересечь его вплавь так, чтобы остаться незамеченными.
Выдвигаемся. В темноте скользят три лодки. Ни один из рулевых нас не засекает. Подъем на высоту двадцати пяти метров по столбчатому базальту[104], изъеденному тысячелетними солеными ветрами, оказывается недолгим. Мы карабкаемся по этому скоплению «дымоходных труб», соединенных базальтовыми перемычками, и в конце концов оказываемся на вершине шириной с письменный стол, поросшей чахлым кустарником, чьи корни разрушают скалу. На западе встречает рассвет Этна, окутанная сиреневой дымкой. Для момента, когда солнце пробуждает этот мир, лаская его золотистыми лучами, у итальянцев есть специальное название – enrosadira. На вершине мы замираем, обретя равновесие с этой изливающейся красотой. В те времена, когда миром правила она, люди слагали о ней легенды.
В то утро никто не донес на нас карабинерам. Люди больше не любуются рассветом над стеками, и в этом преимущество времен нынешних.
Спускаемся по веревке, прыгаем в воду. Быстро доплываем до причала. Бедный стек. Если смотреть на него из порта, он похож на мужской причиндал. Можно было бы отпустить сальную шутку, сказав, что стек напоминает античного бога плодородия Приапа, принимающего водные процедуры. Но в столь дивный час не возникает желания непристойно острить про лингамы и всё такое прочее.
Легенда о морских столбах городка Ачи-Трецца – красивейший способ отдать дань уважения Истории, которую придумал человек, доверив Географии символически объединить разные эпохи. Скалы Чиклопи – это огромные камни, которые в поэме Гомера бросал Полифем с вершины горы во флотилию Одиссея, чтобы отомстить за полученное увечье. В XX веке на этом базальтовом столбе установили статую Пресвятой Девы. Обращенная лицом к Этне, она приглядывает за берегом. Так в этой островерхой скале воплощается невообразимый синтез гомеровского эпоса и христианства, единение Афин и Иерусалима, союз мифа и веры, Гомера и Иоанна Крестителя, Циклопа и Богоматери.
Полифем и Мария! Вот вы и соединились.
Этот христианско-эллинистический альянс чудища и Мадонны я жажду всей душой, хочу верить в него разумом, и мои глаза радуются ему – воспетому в солнечных лаудах.
Благодаря объединенным силам Креста и Олимпа поэты XIX века, и в первую очередь лорд Байрон, воспылали страстью к Греции так, что готовы были отдать жизнь, лишь бы вытеснить Полумесяц обратно в Азию.
Как же надежно защищены жители Ачи-Трецци этой дозорной башней, объединяющей главы эпической поэмы, что начинается в пещере и заканчивается в яслях. Только сицилийский стек, взращенный вулканом, вопреки устоявшемуся мировому порядку, позволяет Матери Сына Божьего обитать на лавовом островке в компании богов моря и света.
В другой раз я убедился в истинности пророчества, заключенного в стеках-«безделушках», на которые взбираешься легко и быстро, на востоке Шотландии, в заливе Уик. Здесь руины замка находятся на самом краю пропасти. Глазу не распознать, где заканчивается каменная кладка, а где начинается скальная порода. За́мок сливается с черным утесом. Крепостная стена продолжает отвесный берег. Это место объединяет все мотивы каледонского[105] фольклора: руины, море, гуляющий по ландам ветер. Трудно упрекать Вальтера Скотта за то, что он верил в привидения.
Этот памятник XV века построен кланом Синклеров в мрачном, тяжеловесном стиле, преобладавшем в ту эпоху. От подножия замка до стека мы доходим по сланцевой платформе во время отлива, почти не замочив ноги. Надо поторапливаться, чтобы не оказаться в морской ловушке. Подъем на пятнадцатиметровую скалу из хрупкой породы будет быстрым. По всей ее длине идет трещина, создающая ряд крючковатых зацепок для рук. Стек состоит из таких же слоев сланца с зазубренными краями, что и стены замка. Внешний вид морского столба, как и рукотворной башни, определен скальной породой. Геологическое время создавало пласт за пластом сто миллионов лет. Люди построили башню за три года.
Что из них стек, а что – башня? Они подражают друг другу. И оба мимикрируют под окружающую почву. А куда же поднимаемся мы? На сторожевую башню укрепленного за́мка напротив полуразрушенного стека или же на сланцевый столб в тени средневекового донжона?
Лучшее взаимное воздаяние почестей для скальной и готической башен – быть похожими друг на друга.
Мне нравится физическое отражение природы в творениях человека. Это реальное присутствие Бога, Который и есть мир. Иногда архитектура сливается с ландшафтом, воплощая в себе его дух. В берберской деревушке под названием Тагия дома будто поглощены горой. А сколько раз в древнем Тибете я всматривался в складки гор, в гранитных склонах которых таились почти невидимые дома и обнаруживали себя только когда взгляд выхватывал какую-нибудь странную архитектурную деталь, нарушающую их мимикрию и подтверждающую наличие иного миропорядка! Человеческого ли? А в Деволюи романская колокольня Матери-Церкви словно повторяет – цветом и фактурой – гору Обиу, необъятным бастионом закрывающую горизонт.
У руин за́мка Синклеров мы взбираемся на своего рода стек-синекдоху – так называется ораторский прием, при котором общее уподобляется частному.
Пифагореизмом я был очарован гораздо раньше, чем поднялся на вершину синклерского стека. В этом мире всё отвечает единому устройству. Закономерность эволюции звезд справедлива и для цветов. Принцип, по которому клубятся облака, объясняет кружение пчел. Как подчеркивал Гюго в «Отверженных», «ни один мыслитель не осмелится сказать, что аромат боярышника бесполезен созвездиям»[106]. Космический порядок структурирует как малое, так и великое, как ракушку, так и галактику. Скала заключала в себе за́мок задолго до появления человечества.
И если сегодня морской столб и донжон шотландского клана гармонируют друг с другом, значит, архитекторы (человек и время) повиновались велению природы, которая предоставила в их распоряжение один и тот же материал и управляла рукой одного и потоком тысячелетий второго, приведя обоих к реализации единого замысла.
Мы покоряем стеки у ненастных берегов. Особо никого не встречаем, мало с кем общаемся. Разве что изредка кто-нибудь нам говорит «спускайтесь», когда мы лезем вверх, «проваливайте», когда разбиваем лагерь, «платите», когда съезжаем.
В шотландском заливе Уик нас ждет еще одна «изюминка», еще один стек. В нем нет ничего зрелищного, отделился он совсем недавно и стоит в непосредственной близости от суши – тонкая игла, чуть наклоненная к берегу. Предприятие наше будет недолгим, риск – умеренным. Подножия мы достигаем по веревке, перекинутой через узкий пролив близко к воде. Далее следует трудный подъем, преодоление шаткого карниза, тридцать ударов молотком, чтобы вбить крюк, ряд изящных движений Дюлака и крайне неуклюжих моих, и всё это под недобрыми взглядами шикарного вида буревестников выводит нас в конце концов к солнцу.
Мы ложимся, подставляя себя его лучам. Море баюкает землю. Стек ждет своего падения. Двенадцать метров, отделяющие нас от остального мира, дарят настоящее счастье. Совсем скоро мы натянем веревку и троллеем вернемся на берег.
Стек выполняет две функции башни: позволяет укрыться, как в донжоне, и вести наблюдение, как с дозорной вышки.
Поиграем в дозорную вышку: прищурив глаза, я разглядываю скалистый берег, тянущийся вдаль на север. Он пробит арками, изрыт нишами, испещрен расселинами. Его отвесный край облюбовали птицы. Бог воплотился в человеке, как говорят христиане. Но почему Он выбрал столь невзрачный и малопрочный объект? Неужели для Своего воплощения Ему не хватило величественных пейзажей, пропитанных йодом, укутанных светом, серебрящимся в каплях дождя, пейзажей с птицами, живущими на краю обрыва?
Согласно Башляру, по морю дрейфует символ смерти. «Комплексом Офелии» называет философ мрачное сияние воды[107]. Виде́ние знакомое. Не очень-то приятно, когда плывешь в мутной воде, а тебе на ум вдруг приходит этот образ: бледный труп прекрасной женщины в холодной реке среди мягких водорослей. Плыви, несчастная Офелия, среди кувшинок!
Совсем недавно я висел на спусковой веревке над узким проливом между отвесным берегом и стеком, пытался взобраться на скользкое подножие и думал, что Башляр был прав. Вода издавала отвратительные чавкающие звуки. Пучки водорослей ласкали скалу. В воздухе стоял запах морских губок.
А если в подъеме на стек мы нашли способ вернуться на небеса, проложить дорогу свету, вновь обретя себя? «Я жил <…> / Как лодка, что плывет в воде стоячей, / И как мертвец, – я знал одну стихию»[108], – сожалеет Поль Элюар в стихотворении «Чтобы жить здесь». Что же ты, Поль, не вышел из воды, не стал обдирать руки о стек, не взобрался на вершину, где всё высушено дочиста, благословлено светом, где открывающийся горизонт вознаграждает тебя за усилия?
Итак, маленькие стеки нашей всемирной коллекции – стек христианско-эллинистического чуда, стек-синекдоха, стек целительного витализма, – со своей скромной высоты вы преподали мне невероятный урок. Вы, едва выступающие из воды, завладели моим сердцем.