Красота не всегда зрелищна. Стеки Фарерских островов прорывают тяжелые тучи. Стометровые махины, врезающиеся в море. В них чувствуется суровость саг, в которых повествуется о вождях враждующих друг с другом племен. Клубятся облака. Пена цепляется за базальт. Над стеками нависают неприступные, в пять раз их выше, береговые скалы. Отбрасываемые ими тени добавляют мрачности. У пейзажа, тонущего во тьме, страдающий вид. Подъем многотрудный. Нам потребуется три часа, чтобы достичь вершины Хейгадрангура (Heygadrangur), и два – чтобы спуститься обратно, к субантарктическим водам, где болтается надувная моторная лодка нашего друга Йенса.

У этих пугающих стеков вид возвышенный, но возвышенное не есть прекрасное, как мы знаем от философов XVIII века, изучавших этот вопрос[100]. Возвышенное подавляет, прекрасное очаровывает. Возвышенное – это прекрасное ведьм, прекрасное – это возвышенное фей.

Насколько я помню, наш самый красивый стек был совсем не сложный для подъема. На Сардинии мы мечтали добраться до находящихся к югу от острова Сан-Пьетро двух невысоких (метров пятнадцать) базальтовых колонн; на фотоснимках они стоят в кристально чистой лагуне на расстоянии брошенного камня от берега – две прекрасные жемчужины на бирюзовой глади моря. До одной из них мы добираемся вплавь и лезем по продольной расселине. Наверху оказываемся на небольшой площадке. Там курим, обсыхая на солнце. Нагревшийся базальт отдает тепло. Вода сверкает. Море сочится синевой. Безмятежно парят птицы. На душе радостно.

Очертания стека гармоничны: он смотрится изящной вещицей на атласной подушечке. Три часа мы с Дюлаком бездельничаем, развалившись на вершине и наслаждаясь теплом. Но рано или поздно придется спуститься. Следуем напутствию стеков: потрудись, чтобы подняться; пусть с сожалением, но уходи; останешься – умрешь.

На самом деле нас тут трое. К нам приехала из Франции Катрин Ван Оффелен. Дюлак надежно обвязывает ее веревкой, чтобы затащить на карниз. Для первого опыта ей достался самый прекрасный экземпляр, и она вознаградила нас цитатой из некогда прочитанного: «У моря нет возраста: покрывшись морщинами, оно тут же их утрачивает»[101]. Сегодня этот прелестный стек превращает поверхность моря в солнечный циферблат. Его тень-стрелка движется по воде, отсчитывая часы. Она исцеляет море от равнодушия, делая его частью течения времени.

Вдруг мы понимаем (далеко не сразу!), что второго-то столба-близнеца нет. На фотографии в путеводителе семидесятых годов колонн две. Где же вторая? Обломки бывшего столба обнаруживаем в десяти метрах от нашего стека. Они едва торчат из воды. Мы поднялись, не обратив на них никакого внимания. Скала обрушилась несколько лет назад. Наверняка многие еще помнят две колонны Сан-Пьетро.

В свой водонепроницаемый мешок Катрин упаковала «Эмали и камеи» Теофиля Готье. Ей было велено не брать с собой ничего тяжелого, и она взяла сборник стихов полегче.

Наша аксиома подтверждается: для всякого события жизни найдется предзнаменование в поэзии. Каждый день мы открываем для себя то, о чем другие уже написали. Жить – значит идти от фразы к фразе. Мы из тех, кто в это верит. Поэзия утверждает жизнь. Жизнь проверяет поэзию. Так вот, у Готье есть стихотворение, где он описывает луксорский храм, один из обелисков которого был снят с постамента, оторван от своего брата-близнеца и подарен Франции. Четырьмя строками поэт передает горе брошенного обелиска и вместе с тем дает определение стеку: «Пред этим храмом опустелым / Стою я, древний часовой, – / Один, как перст, на свете целом, / Забытый в смуте вековой»[102].

Мы ступили на стек, лишенный своей половины, на горюющий обелиск, принятый нами за солнечные часы.

Мы залезли на стек, что остался стоять рядом со своим единственным упавшим братом.

Поднявшись на ту или иную вершину, надо зачитывать там стихи, предназначенные конкретному месту в определенный момент его существования.