Морская скала Дун-Бристе (Dun Briste[97]) находится менее чем в ста метрах от полуострова Святого Патрика – на западном побережье ирландского графства Мейо. Майским вечером, когда мы подходим к краю берега, море ревет. Гроты, промытые тысячелетним прибоем, отражают удары волн. Земля трясется. «Будет спортивненько», – говорит Дюлак. Не нравится мне такая лаконичность. Этот эвфемизм меня пугает.

Стек, представший перед нами в контровом свете, состоит из чередующихся темных и светлых пластов. Он похож на генуэзский бисквит, помещенный в густые сливки, а его поросшее травой плато напоминает пралине.

Те немногие, кому довелось побывать на этой скале (известно о двух связках скалолазов и одной группе археологов, заброшенной туда в восьмидесятых годах на вертолете и проведшей там пару часов), отметили наличие на ее вершине остатков фундамента.

В конце XIV века здесь была огромная природная арка, выдающаяся в море. На ее краю стояло какое-то сооружение. Согласно летописям, свод арки обрушился во время шторма в 1393 году, отрезав от берега столб со строением наверху. Что там было? Часовня? Ферма? Просто загон для скота? Развалины ответа не дают. Лишь легенда тверда в своих объяснениях: предание гласит, что языческий вождь отказался принимать христианство, тогда святой Патрик ударом посоха расколол землю, оставив неповиновавшегося на одинокой скале.

Мы надуваем каяк на мрачном берегу в двух километрах южнее стека и подступаем к нему по правилам безопасности, которые выработал Дюлак, то есть позволяя волнам прибить нас к подножию скалы. Так мы отделаемся лишь повреждениями каяка, который потом починим.

Подъем непростой, со стороны открытого моря. Гидрокостюмы, спасательные жилеты и каяк мы закрепляем на крюке, вбитом на высоте восемь метров. Добираемся до ряда вертикальных расщелин между скальными выступами, облепленными гуано. От аммиачного запаха меня мутит. Дюлак лезет медленно, вне поля моего зрения. Веревка в моих руках скользит вверх сантиметр за сантиметром, сигнализируя таким образом, что он по-прежнему жив. Информация важная.

Солнце садится. Удары молотка Дюлака по крючьям становятся всё тише.

Час спустя я оказываюсь на поросшем травой плато рядом со своим другом. Страховочную веревку он держал крепко. От вида воды, бурлящей у меня под ногами пятьюдесятью метрами ниже, как и от вида самих ног, балансирующих на хрупких зацепках, меня тошнило не меньше, чем от ядовитых птичьих плевков. Дюлаку так вообще попали прямо в лицо. Мы пожертвовали пол-литра пресной воды, чтобы промыть ему глаз.

Первые шаги по плато меня впечатляют. Я осознаю значимость момента: мы ступаем по земле, оторванной от мира. Что ищем мы на самой высокой башне[98]?

Вижу обжитые птицами руины и теперь неотступно думаю о выпавшей на их долю судьбе. Хочу тем самым почтить их стойкость.

Итак, стек – это предложение: отделиться, чтобы выжить; отойти в сторону, чтобы продлить себе существование; изолироваться, чтобы умереть.

Атмосфера на этом донжоне царит строгая и торжественная. Стек держится, находясь в постоянной опасности. Он терпеливо ждет своей участи и ничего не требует.

Невозмутимое спокойствие, неизменная сдержанность, полная тишина. А напротив – берег, где бурлит шумная жизнь под управлением торговцев и девелоперов – они друг без друга не обходятся, их симбиоз и создает весь фарс этого мира.

Мои восхождения – это мои молитвы. Мы с Дюлаком изобретаем собственную литургическую церемонию: идем, гребем, лезем, преодолеваем трудности, рискуем, обдираем руки, позволяем чайкам плевать нам в лицо, роняем в океан камни, одуреваем от высоты, а потом поднимаемся над всеобщим кружением воды и неба. Даем взгляду зафиксироваться, осознаем, что стоим на оси юлы, что крутимся вместе с ней, но сами при этом неподвижны. Не шевелимся ни единым мускулом, вращаемся вместе с миром, течем вместе с потоком времени, на миг присоединяемся к вечности. Мир сохраняет нетронутыми частицы своего божественного происхождения. Стек требует благодарственного молебна.

Обычно на вершине мы не остаемся. Постоим, и тут же спускаемся. Но не в этот вечер. На стеке Дун-Бристе мы решили переночевать.

Поросшее травой плато длиной пятьдесят метров, шириной – пятнадцать. Известные руины мы отыскиваем быстро, они на юго-восточной оконечности. Среди загаженного птицами клевера видна каменная подпорная стенка сухой кладки – единственное, что осталось от фундамента.

У этой стенки мы уже затемно разбиваем бивак: два спальных мешка, положенных прямо на траву, и газовая горелка. Во сне особо не поворочаешься – обрыв в трех метрах от нас.

Ночью море бьется о скалу. Волны скоро поглотят принадлежащую им часть суши. Однажды стек обратится в прах. Руины сотрутся из памяти людей. А останется ли в их памяти сам стек?

Наш странный бивак разбит у развалин рукотворного сооружения, которые в свою очередь находятся на обломках отдаляющегося берега. Первые безотрадны, они говорят о тщетности человеческих усилий. Вторые грандиозны, они говорят о борьбе природных стихий. Мир – песочные часы, время в них течет, и мы движемся в потоке песчинок. Эти руины объектов природы и культуры заставляют нас торопиться жить. Море поднимается к человеку быстро. Каждая волна отбивает очередной час. Дюлак как ни в чем не бывало разогревает суп, метафизикой шатких камней ему не насытиться. Бульон разогревается, прибой «жарит» со всей силы. Из гротов доносится эхо моря.

Мы хлебаем суп, наблюдая, как по небу поднимается луна. Воздух наполнен аммиачным запахом, исходящим от птичьего помета. На лысой горе мы засиживаемся допоздна. Луна нежна. Небо – точно акварель.

А не сделать ли мне стекизм своей религией, основанной на культе мертвых? Она заключалась бы не в коленопреклонении перед памятными стелами, а в восхождении на них, объединяющем мысль и физические усилия.

Ужиная на траве, я нашептываю псалом: «Замедлись, жизнь, позволь вздохнуть душе. И вы, поспешные часы, дайте собрать воспоминания и всю мою любовь вот здесь, вне времени, вдали от мира, прежде чем тело возобновит свой бег земной в погоне за сознанием».

В полночь у нас по-прежнему сна нет ни в одном глазу. Мы раскуриваем идеально увлажненную сигару (Ирландия создана Богом, чтобы сохранять свежесть «робусто», произведенных по другую сторону Атлантики), и я, прислонившись спиной к остаткам стены, размышляю о своих близких, ушедших в мир иной.

Об отце, считавшем мечту главнее реальности.

О матери, которая была врачом и посвятила свою жизнь другим, зная, что это никогда не оценят.

О друзьях, погибших молодыми в результате несчастного случая, – самая лучшая смерть.

– Мы одиноки с теми, кого любим, – говорю я Дюлаку.

– И кто это сказал? – спрашивает он.

– Новалис, немец, умерший в двадцать восемь лет.

Имя Новалиса нам пришло в голову здесь, на пропитанной морским воздухом вершине громадного Дун-Бристе – олицетворения поэтической красоты океана.

Около часа ночи что-то начинает щекотать нам ноги: обитающие под камнями мокрицы вышли патрулировать траву. Откуда тут берутся эти маленькие стражи заброшенной башни? Неужели они живут в здешней изоляции со времен отделения стека от берега в XIV веке? Или их отряды пополняются за счет нелегалов, которых переносят сюда птицы в своем оперении? Мокрицы, маленькие безоружные броненосцы, безобидны, как оловянные солдатики. Их я не пугаюсь, а вот к пауку отношусь настороженно. В кружении ракообразных я вижу танец. В паучьих суставах – агрессию.

Мокрицы стека Дун-Бристе наводят на вопрос о замкнутом пространстве. Может ли поддерживаться жизнь в заброшенных местах без помощи извне? Задачка для ученых-социологов. Стек отстранился. Избавившись от враждебной внешней среды, его обитатели лишают себя счастья встреч. Оградившись от всех, не обрекают ли они себя на деградацию? Смогут ли они выжить без коммуникации, «без контактов», как говорят сегодня? Не обрекают ли себя на смерть, варясь в собственном соку?

Донжоны Географии предоставляли убежище всем, кому угрожали события Истории. Атласские берберы, синджарские езиды, арцахские армяне – везде, где появлялось солнце Аллаха, местные жители самоизолировались, уходя в горы.

В других местах и в другие времена были сопротивляющийся Веркор в окружении нацистов; иудейская Масада, оцепленная римлянами; Монсегюр катаров, осажденный католиками. Эти «ковчеги» – тоже стеки. Скала-донжон возвышается над округой. Отвесные стены заменяют крепостные. Сопротивленцы запираются внутри. Их обступает стальное море. Мраморные склоны крутого берега защищают последний бастион. Явление повторяющееся, позиция героическая, поражение неизбежное.

Что уготовила судьба затворникам последней башни? Свободу и смерть? «Мы хотим оставаться теми, кто мы есть», – гласит девиз Великого герцогства Люксембург. Предосудительно ли такое желание, такое старомодное честолюбие? И нужно ли в противовес ему заставлять себя жить всегда в тесной связи с другими, под их влиянием, постоянно меняясь? Не окажется ли стек могилой? Может, тогда стоит снести столпы моря из опасения, что их пример отобьет у юных сердец тягу к открытости?

Своя комната, которую Вирджиния Вулф желала иметь, чтобы вести в ней жизнь свободной женщины, – воплощение абсолютной интимности стека. Что выбрать? Открытый всем ветрам хаб или защищенный от набегов стек? Пыльцой мы станем или же мокрицами? Потоком воздуха или формалином? Какую судьбу предпочесть?

В главных американских городах, где формируются основные идеи западной мысли, у стека плохая репутация. Современная доктрина повторяет эту мысль в отношении человеческих сетей[99]: ценность культуры должна быть прямо пропорциональна масштабам ее распространения. Всякое историческое событие значимо только в том случае, если будет признано «общемировым». Таким образом, карстовыми скалами и гранитными горами, где укрываются группы людей для того, чтобы сохранить свою идентичность, можно пренебрегать.

Плоская вершина Дун-Бристе – весьма скромный биотоп. Всего несколько видов птиц, насекомых, цветов, членистоногих да тени облаков на пригнутой траве. Никаких кустов. Никаких крыс: они давно сбежали с корабля. Жизнь отбивает свой ритм: она размеренна, гармонична, без бурных всплесков, без наплывов гостей – скучна до смерти.

Хотелось бы, чтобы к морским столбам причаливали диковинные корабли из восточных сказок, заходили моряки, вставали на якорь купцы, прибывали миссии послов, наполняя стек яркими красками и благовониями. Если бы к его подножию пришвартовались корабли Синдбада, тогда бы здесь снова закипела настоящая жизнь и мокрицы прекратили бы никому не нужные патрули по траве, всюду одинаковой.

Но увы, не таким образом История приходит к Географии. История мобилизует массы. К затерянным башням не причаливают сказочные волшебники. Если массы приходят в движение, то чтобы взять свое. Тектонические процессы жестоки. И вот уже гора Афон постепенно превращается в остров наводненного дискотеками Кикладского архипелага. Вечеринке – начало. Тайне – конец.

На рассвете мы спускаемся дюльфером со стека. Веревка свисает с края обрыва. Мы закрепились наверху карабином за двадцатисантиметровый металлический крюк, вбитый в подвижный грунт. Этот крюк наклоняется при малейшем натяжении веревки. «Нас это удержит?» – спрашиваю я Дюлака. Он не отвечает, он уже спустился. Пятьюдесятью метрами ниже морская пена хлещет по основанию стека. «Как назовем этот?» – интересуется Дюлак, уже забравшись в спущенный на воду каяк. «Комитас», – говорю я. Именем армянского музыканта, познавшего боль земель, «урезанных прибоем». Всю свою жизнь он сочинял один и тот же реквием по угнетенному народу. Издалека Дун-Бристе напоминает Нагорный Карабах в миниатюре – квадрат известнякового плато армян, на котором более двух тысяч лет взращивались виноградники и строились часовни, а потом явились азербайджанские мамлюки и в несколько недель захватили и разграбили эти земли.

Сегодняшним утром я утверждаюсь в собственном мнении: нет ничего постыдного в том, чтобы оставаться собой. И нет ничего благороднее цитадели. Всякий стек – отсрочка, жизнь – чудо, мир – передышка, а до берега грести еще два километра.