Однажды падение всё же произошло. На юге Дорсета мы с самого рассвета поднимаемся на стеки, состоящие из известковой породы с включениями кремния. До этой колоннады, выстроившейся вдоль мыса Хэндфаст, мы добирались на каяке. Береговая линия здесь будто изодрана в клочья. Англия и вправду распадается на части.
Мертвенная бледность этих рыхлых стеков контрастирует с кислотной зеленью прибрежных лугов, где прогуливаются старушки-британки – такие яркие и аномально активные.
Как-то раз майским днем мы штурмовали две скалы подряд. От стены отвесного берега они отделены проливом метров пятьдесят шириной. Их белоснежные бока подчеркивают голубизну неба и сочность всех других красок. Вокруг всё сверкает. Море будто укрыто фиолетовой епитрахилью. Ни дать ни взять палитра Хокни – английского художника для великовозрастных богатых детей.
В непрочный «свечной воск» стека стальные крючья входят так же легко, как лезвие ножа – в масло (соленое, разумеется). Всё крошится. Мимо меловых башен проплывают на симпатичных лодках англичане и глазеют на нас, временами изумленно вскидывая брови. Нам слышны их «Oh my God». Звучит весьма лестно.
Под нашими ногами от скалы откалываются камешки и летят в море. Дюлак бесстрастно вбивает крючья, которые я вскоре, когда закреплюсь на вершине, с легкостью вырву. Башня то и дело подрагивает от ударов скального молотка. Кажется, что стук разносится по всей Великобритании. Восхождение на первый стек (высотой двадцать пять метров) заняло у нас полтора часа.
На эту шаткую колонну уже поднимались английские скалолазы, наделили ее милым именем Старина Гарри (Old Garry) и устрашающим уровнем сложности: HVS (Hard Very Severe). В небольшом гайдбуке, изданном скалолазами, эти стеки названы «меловыми ужасами Дорсета». Умеют всё-таки англичане привлекать клиентов.
На вершине нас охотно принимает «газончик» с невысокой травой. Площадка два на восемь метров между небом и морем – настоящий рай. Внизу на легких волнах колышутся зеленые водоросли. Как тут не вспомнить о «высокой» английской кухне.
Мы отдыхаем, разлегшись на этом пятачке. Наши лица и одежда перепачканы мелом и травой, прямо как у школьников в прошлом (моем) веке. Свет – это источаемая солнцем любовь. Стоит ясный день, какой в Англии бывает раза два в столетие. Небо голубое. Пока мы ехали в Плимут на пароме, я нашел в поэтическом сборнике Гюго «Возмездие» настоящий манифест стека. Стихи этого автора всегда похожи на выпущенные стрелы. Они великолепны: «Нет поражения, раз кто-то на ногах».
И далее: «Так столп единственный поддерживает храм»[91].
Изгнанник, бежавший на острова, в океанскую тьму, Гюго был свидетелем крушений, вызванных политическими процессами. Риф – образчик неповиновения. Одно из стихотворений поэта заканчивается такими словами: «Вас же <…> / Не сломить грозе, не свалить прибою, / Узник и утес»[92]. Лучшей аналогии не найти.
Гюго развивает тему последнего бастиона. Если при глобальном обрушении устояла хоть одна башня, значит, еще ничего не потеряно.
Это относится ко всем дозорным в неспокойные времена. Это относится к монаху, переписывающему манускрипты среди гомона варваров. И к борхесовскому хранителю библиотеки, склоняющемуся над первопечатной книгой, тогда как мир уже ослеп. И к подростку, читающему Пруста где-то в вагоне поезда, – единственному из своего жестокосердного рода-племени.
Однажды время цветения наступит вновь. Но прежде, чем пробудиться, семенам надо спокойно вылежаться, а для этого нужны стеки. Таково же предназначение музеев. Мы сохраняем и ждем. Стек можно рассматривать как памятник надежде на весну жизни. Иногда география становится последним шансом истории. Вот в чем заключается идея Гюго о спящих рифах.
Неподалеку от Старины Гарри стоит тридцатипятиметровая башенка, сужающаяся к верху этакой лебединой шеей. Страховочную станцию организуем у самой воды на кремниевом выступе. Дюлак вбивает крюк, поднимается повыше, страхуется, затягивает станционную петлю вокруг опоры, еще чуть поднимается, устанавливает в трещину закладку, поднимается еще, вбивает следующий крюк. На двенадцатиметровой высоте зацепка под его ногой обламывается, и он без единого крика летит вниз. Я пытаюсь удержать веревку, но страховочные элементы один за другим вырываются. Наши металлические приспособления в такой хрупкой породе не держатся. Мой друг падает спиной в море, подняв сноп белых брызг. Попади он на подводную скалу – сразу бы погиб. Но он подплывает к подножию столба, поднимается ко мне и говорит: «Попробую снова».
Час спустя мы оказываемся на вершине, где стоять вдвоем получается с трудом. Подниматься на разрушающиеся скалы – опасная игра. Падение со стека в полной мере подтверждает их здешнее символическое название. За несколько лет покорения морских столбов мы не раз ощущали если не дыхание смерти, то уж точно враждебность с их стороны. Гений места являл нам свое истинное лицо.
Западное побережье Ирландии обрывается в Атлантический океан двухсотметровыми сланцевыми утесами Мохер. Вдали прыщом на горизонте торчат Аранские острова. На отвесном плато пасутся коровы, отделенные от пропасти колючей проволокой. Полосы тумана лижут край обрыва, то скрывая, то обнажая пучки высохших водорослей, похожих на остатки позолоты на потемневшем рыцарском щите. Внизу, как обычно, бушует море, никогда не унимающее своего гнева. Стоя на каменном подножии, дремлет стек Бранан-Мор (An Branán Mór) – черный клюв высотой шестьдесят метров, один лишь вид которого привел бы в ужас даже тюленя.
На поросшем травой спуске к воде путника предупреждает табличка с надписью: «Warning! Cliffs kill»[93]. Мне кажется, что убивают не скалы, а неверный шаг. Точно так же, как стреляет убийца, а не его оружие. Но у бюрократии своя собственная философия. С пиктограммой в спор не вступишь.
Рострум ждет нас в километре от того места, где мы спустили на воду надувную лодку. Меня не покидает ощущение, что мы направляемся к расстрельному столбу. Дюлак же весело гребет.
Каждый пласт сланца отмечен сидящими на нем птицами. Белая линия – чайки. Черная – кайры. Темно-серая – буревестники. Музыкант смог бы прочесть это как нотную партитуру. Кстати, у Рамо есть пьеса для клавесина под названием «Перекликание птиц».
Подъем превратился в двухчасовое несуразное карабканье по липким кромкам. Зацепки обламываются. Птицы галдят. Волны бьются о скалу. Куски сланца расшатываются, падают в воду. Дюлак «лезет мясом», как элегантно выражаются альпинисты. В этом «фарфоре» веревка ни за что не удержала бы его. Но он надежно меня страхует. На полпути к вершине от основного тела стека отстает десятиметровая, похожая на дымоход, скала, мы взбираемся и по ней, с каждым своим движением всё сильнее ощущая, как же страшно она шатается.
Все вершины приносят облегчение. На Бранан-Мор это чувство граничит с освобождением. Я начинаю истерически смеяться. Это ответная реакция на жуткий страх (так что состояние естественное). Меня накрывает волной любви к морю, к жизни, к чайкам.
Мне так и хочется процитировать изумительные стихи Жака Одиберти, которые я открыл для себя десять лет назад на берегу Средиземного моря: «Когда пишу о море, мне нужно жизнь читать / Когда пишу о жизни, мне нужно смерть читать»[94].
Этим утром даже Дюлак мне кажется кандидатурой, подходящей для изливания моей благожелательности.
Жить – хорошо. Жить чуть дольше – еще лучше. Возможно, столкновение с опасностью совершенствует человека. По крайней мере, оно освобождает сердце от прочих тревог. Страх очищает.
«Еще минутку, господин палач!» Эта фраза мадам Дюбарри, которую она произнесла перед своей казнью, – самое потрясающее признание в любви к жизни. Ее же мы можем адресовать и стеку. Эта мысль приходит нам, когда однажды в лучах утреннего солнца столб принимает вид эшафота.
Иногда стек сопротивляется нашим усилиям и даже подплыть к себе не позволяет. Так получилось с морским столбом Стак-Ан-Иолар (Stac An Iolar), а нам очень хотелось на него подняться! Эта черная скала с гэльским названием стоит на выходе из узкой бухточки у острова Арранмор на северо-западе Ирландии.
Накануне мы спустились на галечный берег по узкой тропе расхитителей затонувших кораблей, нашли небольшой грот и оставили в нем каяк. И теперь, в пять часов утра, мы боремся с морем на нашем малюсеньком суденышке. Волны обрушиваются на нас, отбрасывая назад. Дюлак кричит, чтобы я начинал вычерпывать воду. А я уже минут десять как этим занимаюсь.
До сей поры боги потакали всем нашим желаниям. Но бог стека Ан-Иолар оказался несговорчивым. Продолжи мы свои попытки приблизиться к этой скале, нас разнесло бы в клочья. Мы решаем отступить, но тут каяк переворачивается, и мы оказываемся в десятиградусной воде. Нас выкидывает на берег, точно деревянные ящики. Мы притворяемся, будто решили отказаться от своей затеи. Самое сложное в скалолазании – это волны.
В 1982 году американец Уэйнс Дикинсон сто сорок два дня дрейфовал по Атлантике на герметично замурованном судне длиной два с половиной метра, больше похожем на канистру, чем на лодку. Стартовав из Бостона, он достиг Старого Света, и однажды вечером во время десятибалльного шторма его прибило к скалам Арранмора, в нескольких кабельтовых от нашего стека. Его приютили у себя смотрители маяка. Потерпевший кораблекрушение назвал свою консервную банку «Слезой Бога». Похоже, парень был слегка странноват. Нынешним утром его непотопляемый гроб пришелся бы нам очень кстати для заброски к стеку.
Мне нравятся такие блаженные авантюристы. Эти Рембо́, не пишущие стихов,[95] превращают свой отпуск в ад и погибают, так ничего и не сказав миру. Бросив все свои силы на преодоление пути в один конец, пускаться в который было безрассудно, они излечивают нас от равнодушия. Слава завоевателям бесполезного[96]! Собственную выгоду они считают пошлостью, а успех – необязательным бонусом.
Герой Первой мировой войны Морис Уилсон в 1934 году совершил на легкомоторном самолете запрещенный перелет в Индию, а потом без всякой подготовки отправился покорять Эверест. Его тело нашли на высоте семи тысяч метров. В его дневнике была такая запись: «Погода прекрасная, я абсолютно уверен в успехе». Чистые сердцем счастливцы замерзают первыми.
Поднимаясь обратно по узкой расселине, я уже представляю, как покидаю Арранмор, переваривая разочарование. Вот так прибой и ветер украли у нас радость взобраться на башню и получить то самое, даруемое на несколько секунд, ощущение, будто ты стоишь на оси вращения, пронзающей земной шар, и вокруг тебя крутится мир.
Едва мы вернулись на поросшее низкой травой береговое плато со множеством пасущихся овец, отделенных от обрыва каменным заборчиком, как Дюлак уже предлагает попытаться залезть на другой стек, в двух километрах к северо-востоку от арранморского маяка.
– На него еще никто не поднимался.
– Но послушай, – отвечаю я, – волны-то не утихли.
– Мы пройдем, – говорит он.
– Погода далеко не прекрасная, я совершенно не уверен в успехе. Уилсон – и тот погиб.
– Оборудуем каяк под высокую воду.
Двумя часами позже мы в гидрокостюмах быстро гребем по волнам на суденышке, которое снабдили импровизированной рубкой, рулем и водозащитными юбками. Мы огибаем мыс, волны там из-за течения еще выше. В северной бухте идет дождь. Сквозь низкие тучи пробиваются солнечные лучи и серебрят стену отвесного берега. Дождь лупит по морю, а оно набрасывается на остров. Волны несут нас к колонне. Потом придется грести к маяку против течения.
У стека мы спрыгиваем в воду. Волны поднимают нас на его подножие и с хлюпающим звуком откатываются назад. Когда каяк поднят и закреплен, всё остальное уже кажется мелочью. Урок стеков, который можно перенести на обыденную жизнь: то, что зафиксировано, менее опасно, чем то, что колеблется. После водной круговерти нам отрадно висеть даже на самых опасных скалах.
Этот стек нашей уязвленной гордости (надо признаться, я тяжело воспринял грубый отказ Стак-Ан-Иолар), мы называем Просперо – именем персонажа шекспировской пьесы «Буря». В ней потерпевший кораблекрушение и лишившийся трона герцог Миланский одной только силой разума воссоздает на песчаном острове свой собственный мир. Шекспир изображает художника за работой, чтобы показать процесс вымысла. «Буря» утверждает главенство мечты над реальностью. Рассудка – над злосчастием. Слова – над материей. Вдохновения – над случайностью. Воли – над судьбой. Каждый творец выстраивает мир с чистого листа. И этот сорокапятиметровый Просперо, поросший наверху морским фенхелем, компенсирует неудачу со Стак-Ан-Иолар, даруя радость небес, которой море нас ранее лишило, прощает малодушие, проявленное нами этим утром, и открывает вечером дверь к новой вершине. Для продолжения жизни надо иметь желание написать очередную страницу, несмотря на обратные течения. В каждом из нас спит Просперо. Об этом следует помнить, чтобы в нужный момент пробудить его. Всякий не желающий принять неудачу просит Просперо вызвать новые бури. Или найти новый стек.