Самое забавное в этом нашем продвижении на север – контраст между сумасшедшими подъемами на скалы и периодами умиротворения. Днем мы взбираемся на стеки. Вечерами мажем руки заживляющим кремом (самым концентрированным). А как мы проводим остальное время? On the road[39], покачиваясь в кемпинг-карах. Гуаск и Хьюманн – за рулем до самой ночи, Дюлак всю дорогу распутывает веревки.
На греческом острове Закинф мы разбиваем лагерь у подножия тысячелетних олив. Эти почтенные деревья повидали на своем веку стольких воинов, которые вышагивали, поднимая пыль, пока сами не обращались в прах. Человек – это всего лишь тень. Проявлять интерес надо к тому, что остается. Эти деревья с «артритными» стволами – тоже стеки. Ветер разбрызгивает свет сквозь их листву. Оливы – стражи времени. Они наблюдают и прислушиваются, накапливая воспоминания в своей коре.
После восхождений на базальтовые морские столбы Липарских островов Дюлак в трактирчиках, сплошь отделанных расписной керамической плиткой, унимает ломоту в руках большими глотками местного вина – творения края вулканов. Сицилийские рыбаки топят помутневшие взгляды в мальвазии цвета раскаленных углей (крепостью 14,5°). Сидя за большим деревянным столом, заставленным кувшинами, мы слышим, что президент Французской Республики в своем выступлении прибегнул к политической символике стека. Он использовал термин «сплошной монолит», говоря о том, что Франция никак не должна быть таковой. Он предпочитает видеть ее чем-то вроде морского хаба, где рыболовное судно резво прокладывает себе дорогу среди контейнеровозов.
На Капри мы прибываем в праздничный день. И сами же своим присутствием портим то, чем приехали насладиться: пополняем фланирующую по набережной вереницу раскрасневшихся от жары тел, вызывающих ворчание итальянских ragazzi. Розовокожие блондины теснятся вокруг креманок с подтаявшим мороженым. Совсем рядом сияет белизной совершенно одинокий стек. Недоступность гарантирует ему вечность. Всякий стек – это Патагония. Человеческим щупальцам не добраться до его вершины. Пространство приходит на выручку времени. Однако подмога эта ложная. Там, наверху, не задержаться. Это больше, чем убежище, это узловая точка, в которой сходятся лучи времени. В понимании человека стек – вещь бесполезная, как, например, звезды или дикие звери. Но всё же его существование помогает жить. И предвкушение нескольких секунд, которые мы проведем на вершине одной из скал Фаральони на Капри, дает нам силы вытерпеть погружение в опустошающий людской поток этих улочек.
Морские паромы похожи на тихие читальни. Внезапно английские дамы, возвращающиеся из джекпот-зала, своим хохотом заглушают звук двигателей. Мы же продолжаем читать на диванчиках в кафетерии. Поль Моран, «Живой Будда» (1927): «Возможно, <…> острова станут прибежищем последних аристократий тогда, когда все континенты уже будут раздавлены тяжестью масс»[40]. Самое главное в островах – возможность отступления. Но с третьего десятилетия прошлого века время ускорилось. За девяносто лет население планеты увеличилось на шесть миллиардов человек (среди них и я). Может, отсюда происходит термин «аугментированный человек»? Став многочисленнее, люди заполонили те острова, в которых Моран видел последний оплот. И теперь нужно убегать еще дальше. У богатеев есть собственные бункеры. Спортсмены нацеливаются на рубежи, которые американские поэты XX века называли фронтиром[41]. Натиск продолжается. Даже окраины страдают от перенаселения. Надо снова отправляться в путь. Остаются стеки. Но и их уже не хватает. На них поднимаются скалолазы, чьи крючья мы находим на вершинах. А что будет дальше? Рифы? Ничто не остановит марабунту[42]. Последние бастионы падут. Наступление неотвратимо. Вскоре на морские скалы начнет распространяться кадастровое право, а буревестники станут ручными. «Я – везде»[43], – отвратительный слоган, придуманный человеком.
Иногда друзья, которых мы встречаем в пути, устраивают нам приятные вечера и ночевки на свежих простынях. На острове Бель-Иль мы поднимаемся на утесы-иглы, стоящие в бушующем море. «Скалы, вселяющие ужас» – так называл их Моне в своем письме Гюставу Кайботту. Наш друг Желине и его жена принимают нас в своем доме в Созоне[44]. Бывший морской пехотинец, он помогает нам облачиться в гидрокостюмы на побережье Пор-Котон, где сами волны будто говорят, что не стоит даже пытаться приближаться к столбам. Мы еще не знаем, что сланец с вкраплениями кварца – неподходящая порода для нашей затеи. Моне поступил мудро, решив рисовать эти стеки, а не подниматься на них! Когда мы входим в воду, Желине подбадривает нас: «В морской пехоте мы повторяли себе Fight and forget[45], а вы держи́те в голове Climb and forget[46]».
В Великобритании нам случается ночевать в тесных, как гробы, коттеджах с блекло-голубыми стенами – в готовых декорациях к фильму Хичкока «Психо». В Белфасте на мысе Рат в домике во вкусе мисс Марпл мы отшлифовываем стратегию подъема на очередной стек, сидя за столом, уставленным чайным сервизом с портретом короля. Так странно, проснувшись утром, подносить к своим губам монарший лик. Теперь секрет популярности английского военно-морского флота нам понятен: способов сбежать из британского home sweet home не так уж и много. Тут подпишутся под чем угодно в надежде потерпеть кораблекрушение где-нибудь у мыса Горн (для нас в данном случае это желание скорее подняться на гамлетовский стек), лишь бы не есть блинчик с сиропом за столом, накрытым скатертью в цветочек, на которой спит жирный кот.
Разумеется, круиз по стекам особо не предполагает новых знакомств. Рифы не способствуют контактам. Однако чудеса иногда случаются, и на твоем пути вдруг возникает живое отражение стека, на который ты взобрался. Зеркальный эффект в геопространстве. На западном скалистом берегу, на самом краю, дальше которого и ступить нельзя, живут люди, которые всматриваются в туман и не боятся ветра. Помню нашу встречу с Ки́том на острове Скай, на побережье Орбост, когда мы под проливным дождем высаживались из каяка после восхождения на шестидесятиметровую великолепную черную скалу-иглу в природном заповеднике Маклаудс Мейденс. На обратном пути нам пришлось восемь километров грести против ветра. Замерзшие, мы кое-как добираемся до берега. Тут подъезжает на своем грузовичке Кит и помогает нам причалить. Этот человек в драном свитере владеет фермой в заливе, в его управлении находятся тысячи гектаров пастбищных угодий. «Раньше я держал стадо в сто двадцать голов, но потом у меня случился инфаркт, и теперь я живу с телячьим клапаном в сердце. Я оставил себе десять хайлендов[47]. Клапан мой работает, сын рядом, так что мои дни – сплошной праздник (feast)». Кит стоит и наслаждается тем, что дышит. Остальное его мало волнует. Истинный стек.
На Фарерских островах стеки называют дрангурами. В деревеньке Бёвур один из ее жителей, Йенс, узнав о том, что мы поднялись на дрангур высотой сто тридцать четыре метра и что спуск с него был крайне опасным из-за заливавшего скалу дождя, приглашает нас на день рождения друга. Праздник устроен в лодочном ангаре напротив закрывающих горизонт морских столбов. На мужчинах куртки с вышивкой и серебряными пуговицами. Женщины поют гимны морю. Они похожи на статуи. К этим мраморным изваяниям приближаться никто не осмеливается. На улице молодые люди молча пьют крепкое спиртное, сидя на краешке потемневших деревянных лодок. Тьма в заливе не сгущается. Распорядок дня сегодня такой: море, дрангуры и всё никак не наступающая ночь. Йенс учит нас закладывать жевательный табак между губой и десной, советует смачивать его аквавитом[48].
– Одна ведьма забыла свою шляпу на том стеке, куда вы поднимались, – говорит он.
– Врешь, старина, мы там ничего не видели, – отвечаю я.
– Она вернется за ней.