Мы кочуем от одного стека к другому. Что же их объединяет? От них веет соленой смертью, они сверкают в море, воплощают собой свободу. Ни одним законом не регулируется их посещение, не считая единственного исключения во Франции: жандармы готовы арестовать любого, кто попытается взобраться на Иглу Этрета. В других местах ничто не помешает человеку упасть со скалы.

Можно было бы подготовить таблички с надписью «Свободная зона» и закреплять их на вершинах морских скал. Но мы этого делать не стали. Водрузишь флаг со словом «Свобода» – и эта самая свобода тут же исчезнет.

Государственные органы еще не обратили внимание на стеки. Но когда-нибудь до этого дойдет. Следующий этап торжества бюрократии – ограждения на горных вершинах, занавески на небе, противоточные клапаны, регулирующие уровень моря у пляжей, и микрофоны для прослушки разговоров на стеках.

Всякий раз, когда мы отправляемся на очередной стек, я испытываю прямо-таки детский восторг. На берегу, подготавливая веревки, мы чувствуем, как бегают по всему телу мурашки – от нетерпения вступить в игру, от счастливого предвкушения риска, ребяческого непослушания, красоты вокруг, от бессмысленности авантюры, требующей стольких усилий, от символов бессознательного, а еще от страха перед ведьмой, превратившейся в камень. Как же трудна детская игра! У подножия «Адской башни» Дюлак в купальном трико начала прошлого века выглядит младенцем-гигантом. В детстве нам постоянно говорили, как надо себя вести, кому молиться, что и когда читать. Стек – это реванш послушного ребенка, которым был когда-то нынешний взрослый.

Дух свободы – штука странная: он веет над стеком, взбивает море в белые буруны, и от него зудят ноги. Пейзаж, кажется, взбудоражен не менее нас самих!

Стеки заключают в себе целый мир. Они – севшие на мель ковчеги. В экстремальных широтах на их подножиях спят морские животные. На мысе Рауль в южной части Тасмании возле шеренги базальтовых столбов, редеющей ближе к берегу, можно услышать стенания тюленей. Неужели такие здоровяки могут страдать?! На Фарерских островах проливы, отделяющие стек от берега, патрулируют морские леопарды. Мы благодарим друзей, которые заберут нас с подножия скалы на лодке, – не хотелось бы возвращаться вплавь. Как всегда, сотни птиц сидят рядами на своих каменных насестах. На вершине валяются остатки их пиршеств: крабовые клешни, устричные раковины. Иногда попадается скелет чайки – скорее мумифицированный, чем сгнивший. В Ирландии морской столб, находящийся в ста метрах от берега, охраняют мокрицы. Должно быть, они принадлежат к очень древнему виду и размножились на стеке после его отделения от суши. Мы карабкаемся наверх по бестиарию. А вот, к примеру, крыс тут нет, как и людей, разумеется.

На вершине – ботаническое царство! Первозданный Эдем. В Шотландии плато стеков покрывает колышущийся на ветру бледный просоленный клевер. На Ньюфаундленде мы поднимаемся на вершину шестидесятиметровой скалы, где растут, прижавшись друг к другу, шесть елей – этакие воткнутые в мох ножи. На Закинфе плато невысокого двадцатиметрового столба облюбовала раскидистая пиния, которая распространяет в воздухе запах древесной смолы и пачкает нашу веревку своими соками. Ее корни пронизывают каждый клочок почвы, а обожженная солнцем крона укрывает вершину. На Шетландских островах насыщенная йодом трава устилает верхушки стеков дивным ковром. Лежа там на спине, мы курим и пускаем клубы дыма в облака. Мой позвоночник со вставленными в него металлическими пластинами благодарен этой подушке из солончаковых растений. Во Вьетнаме со скалистых обрывов свисают гибкие ветви деревьев. Интересно, как сюда добрались пауки? А мы как?

Один-единственный раз нам встретилась небольшая змея – на Филиппинах. Она казалась такой озабоченной собственными проблемами, что мы и не подумали ее испугаться.

Какие дивные сады! Есть в них что-то от изысканности засушенных букетов под стеклянными колпаками, которые наши бабушки – любительницы лаванды – коллекционировали у себя на консольных столиках в квартирах на юге шестнадцатого округа Парижа[49]. Стек – это геридон[50].

Первым на вершину всегда поднимается Дюлак, это привилегия проводника. Он принимает на себя все риски. Мы взобрались на добрую сотню стеков, и половина из них ранее не были покорены. Ступить на нетронутый клочок земли – это роскошь. Человек распространился повсюду. Теперь он зарится на космос и хочет сделать другие планеты свалкой отходов с Земли. Не способный благоговеть перед луговыми цветами, он восторгается туманностями. Лупу он променял на телескоп. Он мечтает о недосягаемом вместо того, чтобы беречь близкое. Вершина стека – десять квадратных метров. Hic et nunc[51] в окружении бездны.

Поднявшись, я жадно оглядываю свое королевство. Обычно наверху получается сделать шага три, иногда десять. Это если не считать королевских стеков с огромными по площади плато. На них можно даже в регби играть. Правда, в аут мяч можно будет отправить лишь один-единственный раз.

На вершине Эм-Буачейл (Am Buachaille) – знаменитого стека в шотландском Хайленде, расположенного в ста метрах от берега и отделенного от него глубоким проливом, – мы проводим минут пятнадцать, замерев на месте, не смея сказать ни слова, с блаженной улыбкой на лицах, обдуваемые сильным ветром, ослепленные солнцем и мокрые от брызг волн. И как Армстронг смог что-то произнести, ступив на Луну?[52] Наш упоительный восторг сродни наслаждению императора, любующегося своими владениями. Правда, «наши» владения размером с носовой платок. К тому же их уже пора покидать. Если бы не прилив, который заставляет нас спускаться, лишая надежд на скорое возвращение, мы остались бы здесь до самой ночи.

Когда стоишь на вершине, взгляд охватывает весь горизонт, лицо обдувается ветром. Такие моменты трогают до глубины души. «Мгновенье! О, как прекрасно ты, повремени!»[53] – говорит Фауст у Гёте. Желание невыполнимое, и думать об этом невыносимо, но ведь остаться – значит умереть. Едва поднявшись на вершину, мы сразу начинаем осматриваться в поисках того, на чем бы закрепить веревки для спуска. В этом беда наших бесконечных восхождений. И когда они закончатся? Порой я мечтаю о завершении скитаний. После тридцати пяти лет движения в общем потоке, резких выруливаний из него и метаний с одной полосы на другую у меня возникает желание развалиться на шезлонге. Как же мне хочется добраться до пункта назначения и обосноваться там наконец! Временами я пытаюсь это сделать. Однако очень скоро ощущаю тычок в спину от незримого погонщика.

– И почему минута, проведенная на вершине, становится такой значимой? – спрашиваю я Дюлака.

– Потому что мы единственные.

– Здесь, куда никто не ступал.

– Куда никто не ступит, – уточняет он.

– Пора уходить.

– Ничего не оставив.

– Мы не вернемся сюда.