Когда поручик приехал к Мещерским (а опоздал он почти на час), то первым делом получил выговор от княгини Софии Сергеевны. Она могла ругаться, никого не стесняясь, ведь гостей на нынешний обед не пригласили. Только самого Ржевского и Петю Бобрича.

Правда, за столом всё же оказалось одно новое лицо — старший брат Тасеньки — Петруша, как его по-матерински небрежно называла княгиня. Он приехал из Петербурга буквально вчера.

Петруша был почти одних лет с Петей Бобричем и так же одевался в штатское, но при этом имел военную выправку. Да и в усах красивого каштанового цвета — чуть менее лихо закрученных, чем у Ржевского — явно проглядывало что-то военное.

Петруша ещё недавно служил в гвардии, то есть в «придворных войсках», куда был устроен про протекции матери, имевшей при дворе связи (в том числе с покойным императором Александром Павловичем). Всё шло неплохо, но Петруша вдруг подал прошение об отставке, а когда спрашивали о причинах, зевал, подкручивал ус и отвечал:

— Скучно стало.

Княгиня София Сергеевна была рада и не рада. Не рада потому, что все её усилия по устройству карьеры сына пошли прахом. А рада потому, что прошение удовлетворили как раз к ноябрю и Петруша смог присутствовать на свадьбе Тасеньки. Из всех детей Софии Сергеевны на это торжество приехал только он.

Двум другим Тасенькиным братьям, Николеньке и Серёженьке, которые тоже делали карьеру в гвардии, не дали отпуск. Старшая Тасенькина сестра Сонечка, фрейлина при дворе, не смогла отлучиться. А одиннадцатилетнюю Машеньку, самую младшую сестру, просто решили не привозить из пансиона — на взрослом празднике будет скучать и путаться под ногами.

И вот теперь Петруша сидел на обеде в доме родителей, наблюдая, как мать распекает Ржевского. На лице юноши отражалась скука — общая черта всей золотой молодёжи Петербурга — и вопрос: «Ради этого я приехал?»

— Вы совсем распоясались! — сердилась София Сергеевна на поручика. — У моей дочери завтра свадьба, а вы вдруг взялись опаздывать. Вам не стыдно?

Увы, Ржевский не стыдился. После свидания с Аделью Хватовой он чувствовал такую безмятежность, что отповедь принял как лёгкий упрёк:

— Не волнуйтесь, княгиня. Даже если опоздаю немного, что с того? Церковь разве куда-то денется? Она больше ста лет на том месте стоит. Что ей лишний час? — Поручик улыбнулся то ли своей шутке, то ли своим приятным воспоминаниям о свидании.

— Но вы не просто гость, а шафер жениха, — заметила княгиня. — Вы о своих обязанностях помните?

Ржевский рассеянно перечислил:

— Проводить жениха в церковь, затем привезти туда невесту, после венчания сопровождать молодожёнов.

— Видите, сколько всего! — воскликнула София Сергеевна. — Думаете, никто не заметит, если вы опоздаете на час, как сегодня?

— Даже если и заметят, что с того? — Ржевский продолжал безмятежно улыбаться. — Жених с невестой всерьёз настроены венчаться. Если я на час опоздаю, они разве передумают? — Он посмотрел на Петю Бобрича и Тасеньку, сидевших за столом напротив него. — Вы разве передумаете?

Те помотали головами.

— А гости? — спросила княгиня.

— Ради дармового вина и закуски можно даже полтора часа подождать.

Старушка Белобровкина, кажется, тоже начала беспокоиться за завтрашний день:

— Пресвятая Богородица, от всякой беды спаси рабы твоя, — пробормотала она.

София Сергеевна строго спросила поручика:

— Может, к вам приставить Петрушу? Он проследит, чтобы вы никуда не опоздали.

— И особливо от гусарской дурости спаси рабы твоя, — пробормотала Белобровкина.

Ржевский, видя такое недоверие, слегка встрепенулся, но лишь слегка. И, не прекращая улыбаться, сказал:

— Даже не думайте! Что это ещё такое — сомневаться в надёжности моя… то есть меня! Если надо, Ржевский будет вовремя!

— А к чему тогда рассуждения об опозданиях? — спросила Белобровкина.

Поручик не нашёл, что ответить. Лишь сильнее заулыбался и пожал плечами.

— И что вы всё время улыбаетесь какими-то глупыми улыбками? — продолжала сердиться княгиня.

Ржевский, конечно, знал, что причиной всему Адель Хватова, но признаться в этом не мог. Он лишь хохотнул, представив, как объясняет истинную причину своего поведения, и сказал:

— Не глупыми улыбками, а счастливыми. Погода сегодня хорошая.

Софию Сергеевну осенила догадка:

— Вы случайно не пили перед обедом?

— Не пил. Ни случайно, ни намеренно. Могу дыхнуть.

— Ох, — вздохнул князь Иван Сергеевич, — и зачем мы только послушали Бобричей и предложили вам быть шафером.

Ржевский огромным усилием воли заставил себя не улыбаться.

— Да всё будет в порядке, князь. Кстати, напомните, во сколько свадьба.

— В полдень, — напомнила княгиня. — Поэтому в доме Бобричей вам надлежит быть не позднее половины двенадцатого. Отвезёте жениха в церковь, а без четверти двенадцать едете к нам, заберёте от нас Тасеньку.

— Понял, — коротко ответил поручик, и опять огромным усилием воли заставил себя не улыбаться.

Тасенька меж тем успела истолковать улыбки Ржевского по-своему. Они не насторожили её, а скорее обнадёжили.

После застолья, когда настало время для кофе и общество начало перебираться в уголок с диванами, Тасенька, улучив минуту, ухватила поручика под локоть и потащила в сторону окна:

— Александр Аполлонович, а отчего вы улыбаетесь? Это связано с русской литературой?

— С литературой? Вы хотите знать, как поживает Пу?..

— Тс! Да, я хочу знать.

— Увы, — ответил Ржевский, — моё хорошее настроение с литературой не связано.

Тасенька вздохнула.

— Вы больше недели были мрачным. А сегодня такая перемена. Я думала: «С чем это связано, как не с русской литературой?»

— Знаете, Тасенька, в жизни мужчины бывают разные обстоятельства…

— Какие, например?

Поручик вспомнил свидание с Аделью Хватовой и невольно улыбнулся, но затем вспомнил, где находится, и смущённо кашлянул.

— Разговор не для девичьих ушей. Вот замуж выйдете, тогда я вам и расскажу.

— То есть завтра? — спросила Тасенька.

— Посмотрим, — уклончиво ответил Ржевский.

— А как всё-таки обстоят дела с русской литературой? — не отставала Тасенька. — Вам есть, что мне рассказать?

Поручик подумал немного.

— Странная вы девица. У вас завтра свадьба, а вы о русской литературе беспокоитесь.

— О свадьбе можно не беспокоиться, — последовал ответ. — У маменьки с бабушкой каждый шаг рассчитан, как военная операция.

— Ну… у меня новый план спасения русской литературы. И так же чётко рассчитан, как военная операция.

— А в детали посвятите?

Ржевский задумался, надо ли рассказывать, но эти раздумья прервал Петруша, то есть Тасенькин брат:

— А кто такой Пу? — спросил он. — Или Пу — это дама?

— Тс! — шикнула на брата Тасенька.

— Тс! — так же шикнул поручик.

Петруша нисколько не смутился:

— А что вы мне шикаете, Александр Аполлонович? — шутливо спросил он. — Вы ведь поручик? А я, между прочим, подполковник. И как старший по званию велю вам раскрыть секрет. О чём вы шепчетесь с моей сестрой?

Благодушие Ржевского сразу куда-то делось:

— Во-первых, мы с вами оба в отставке, — сказал он. — И ваши приказы я выполнять не обязан. А во-вторых, всем известно, как в ваших придворных войсках чины дают. Так что чином не кичитесь, юноша.

— Вы на дуэль нарываетесь? — так же шутливо спросил Тасенькин брат. — Если что, я готов.

— А вы хоть раз на дуэли дрались, юноша? — спросил поручик. — Спорим, что нет?

Этот разговор услышала София Сергеевна.

— Александр Аполлонович, вы с кем дуэль устраивать собрались? С моим сыном? Накануне свадьбы моей дочери? Вы в своём уме?

— Мы шутим, маменька, — ответил Петруша.

— Хороши шутки! — воскликнула княгиня. — Мне от ваших шуток плакать хочется.

Петруша посмотрел на сестру:

— О чём вы шептались?

Тасенька не ответила, лишь сделала сердитое лицо и направилась к жениху, который всё это время стоял на полпути от стола к диванам и растерянно смотрел на невесту.

— Пётр Алексеевич, простите, что оставила вас без внимания.

* * *

Обед закончился очень рано, ведь, по словам Софии Сергеевны, засиживаться было некогда. Многое предстояло подготовить для завтрашней свадьбы.

Петя Бобрич и Ржевский, поняв намёк, поспешили откланяться. Покинув гостеприимный дом, они тоже отправились «готовиться», но поручик плохо представлял, что такого можно сделать, если мальчишник устроить нельзя.

— Пётр Алексеевич, а вы хорошо знаете, что в брачную ночь делать? — на всякий случай спросил Ржевский уже на крыльце. — Могу дать пару-тройку ценных советов.

Осенние сумерки ещё не начали сгущаться, поэтому было видно, как Петя покраснел от смущения.

— Благодарю. Не нужно. Я как-нибудь сам.

— «Как-нибудь» это невесту разочаровывать, — сказал Ржевский. — Давайте, я вас всё-таки просвещу, помогу избежать самых явных ошибок. И вообще, вы не стесняйтесь, вопросы задавайте.

Петя Бобрич задумался:

— Да, мучает меня один вопрос…

Поручик преисполнился внимания:

— На счёт чего?

Бобрич вздохнул и единым духом выпалил:

— Вы завтра не опоздаете?

— Да что ж такое! — Ржевский в досаде хлопнул себя по бокам. — Что вы все во мне сомневаетесь? Слово даю, что не опоздаю!

На этом разговор кончился, собеседники сели каждый в свой экипаж и разъехались восвояси, но когда поручик добрался до гостиницы, то снова задумался, чем бы таким заняться, чтобы скоротать оставшийся вечер.

Раз уж делать было совсем нечего, он решил известить Рыкову о приезде Пушкина и нацарапал на листе:

«Интересующая Вас персона прибыла в город. Извольте назначить день, время и место встречи».

Записку поручик отдал Ваньке, который служил барину не только лакеем и кучером, но и почтальоном. Послание было велено передать лично в руки Анне Львовне, однако на немедленный ответ вряд ли следовало рассчитывать.

«Не завтра же, в самом деле, мы будем с Рыковой встречаться, — думал Ржевский. — Завтра свадьба. Не до того».

Затем поручик опять вернулся мыслями к Пете Бобричу: «Как бы так его инструктировать, чтобы он слушал, а не отмахивался? Пожалеет ведь, что инструкций не спросил, но тогда поздно будет».

За размышлениями Ржевский не заметил, как пролетело время и вернулся Ванька.

— Вот, — сказал слуга, протягивая барину ответное письмо. — Госпожа Рыкова просили, чтоб вы прочли немедля.

— Почему? — спросил Ржевский, распечатывая послание.

Ванька пожал плечами, но ответ на вопрос содержался в первых же строках.

— Что⁈ — поручик глазам не поверил. — Встречаемся завтра? Но завтра же свадьба! Как так?

Ответ на новый вопрос нашёлся строкой ниже:

«Вот ещё одна причина, чтобы не сердить меня и не затягивать дело. Если мы договоримся быстро, то как раз успеем на свадьбу, а если нет, то нет. Впрочем, не вижу никаких причин, почему нам не договориться. Жду Пушкина и Вас утром в половине одиннадцатого».

Получалось, что на переговоры отведено всего полчаса, ведь чтобы поспеть в дом Бобричей к половине двенадцатого, дом Анны Львовны следовало покинуть в одиннадцать.

«Условия жёсткие, — подумал поручик. — Может, удастся перенести встречу?»

Однако и на этот вопрос нашёлся ответ в письме:

«Никаких возражений я не приму. Встречаемся завтра! Кстати, в моём клубе состоит жена начальника тверской полиции. Надеюсь, намёк ясен?»

«На что намекает Рыкова?» — задумался Ржевский.

В письме был ответ и на этот вопрос:

«На случай, если Вы не поняли, поясню, что в любом случае полиция примет мою сторону. Если думаете устроить дебош и силой отобрать у меня бумаги Пушкина, то знайте: эта выходка обойдётся Вам непомерно дорого. Советую смириться с нынешним положением вещей и договориться со мной. Так будет лучше для всех».

«Это ещё неизвестно, что лучше», — сказал себе Ржевский. Свой план он менять не собирался, но раз уж Анна Львовна назначила встречу, следовало теперь же отправить Ваньку в трактир к Пушкину с известием, чтобы «войска, участвующие в военной операции, готовились выступить завтра».

«Общий сбор» был назначен на десять утра возле трактира. Форму одежды для Пушкина поручик определил как «цыганскую». И даже не поленился нацарапать записку, чтобы Ванька не забыл передать это важное условие:

«Явись в том виде, как ко мне сегодня являлся, — просил Ржевский друга. — Упаси тебя Бог бриться и сюртук надевать».

* * *

Утром, когда Ржевский вылезал из коляски возле дома Рыковой, слегка порошило. Для свадьбы, до которой оставалось менее двух часов, это было хорошо. Снег в день свадьбы считался доброй приметой. Однако тот же снег делал поведение поручика подозрительным.

Когда с небес сыпет, то головной убор — в данном случае кивер — лучше надеть, но Ржевский почему-то всю дорогу держал его в руках. И не просто держал, а перевернул, словно хотел использовать как корзинку, в которую кладут дорожную снедь.

Внимательный глаз мог заметить, что в кивере и правда что-то лежит, прикрытое платком. Даже Пушкин, сидя в коляске рядом с поручиком, спросил:

— Что у тебя там?

— Пустяки, — ответил Ржевский. — Ты, главное, не вздумай спрашивать о кивере, когда приедем к Рыковой.

— А всё-таки что там? — не отставал поэт.

— Говорю же: пустяки. Они на самый крайний случай, — нехотя пояснил поручик. — Но если ты сделаешь всё так, как мы с тобой условились, они не понадобятся.

— Ладно, — кивнул Пушкин, поняв, что друг ничего больше не скажет.

Однако, кроме как о «пустяках», говорить было не о чем. Линия поведения, которой поэту следовало придерживаться на переговорах с Рыковой, обсуждалась не раз. О путях отхода с места предстоящей операции Ржевский тоже рассказал. Вот почему Пушкин нисколько не удивился, когда поручик, выбравшись из коляски возле дома Анны Львовны, переглянулся с Ванькой и тихо спросил:

— Помнишь, где ждать надо?

В передней швейцар хотел взять у Ржевского кивер, но услышал резкое:

— Оставь!

Пушкин тоже не стал отдавать свой картуз, поэтому швейцар, столкнувшись с таким дружным сопротивлением, не стал настаивать и сказал:

— Прошу в залу. По лестнице налево. Хозяйка ожидают-с.

Гости поднялись по лестнице на галерею, повернули налево, в открытую двустворчатую дверь и оказались в зале собраний поэтического клуба, где Пушкин ни разу не был, а Ржевский был чуть больше недели назад. Эх, сколько всего случилось с тех пор!

Стулья, которые в прошлый визит поручика стояли тремя рядами посреди помещения, теперь оказались вдоль стен. В центре залы восседала Анна Львовна на своём кресле, похожем на трон. Там же, в центре, виднелся небольшой круглый столик с письменным прибором и один стул — очевидно, для Пушкина.

«Значит, Рыкова собралась заключать письменный договор, а не устный, — догадался Ржевский. — Да ещё и свидетелей… то есть свидетельниц пригласила».

Роли свидетельниц достались Подвываловой и Хватовой. Обе дамы сидели возле стены на стульях позади Анны Львовны, а чуть в стороне строем стояли пять рослых лакеев, которые, очевидно, должны были вмешаться, если заключение договора окажется под угрозой.

— Здравствуйте, госпожа Рыкова, — сказал Пушкин и коротко поклонился, но его цыганский костюм поначалу ввёл даму в заблуждение. Вместо ответного приветствия она подозрительно сощурилась и даже подалась вперёд:

— Что? Господин Пушкин, это вы? Ну и вид!

Ржевский, тоже кивая Рыковой, заметил:

— А вы не предупреждали, что я должен привезти Пушкина в обычном виде.

Анна Львовна устало вздохнула.

— Ладно. Это мелочи. Перейдём к главному. Ведь все мы знаем, для чего собрались? — Она повернулась к Пушкину: — Александр Сергеевич, полагаю, вас ввели в курс дела?

— Да, — ответил тот.

— И вы готовы заключить со мной сделку?

— По правде говоря, я не до конца понимаю условия.

— Я так и думала. — Дама улыбнулась, явно полагая, что всё идёт по её плану. Она обернулась к Подвываловой: — Мария Сергеевна, голубушка, прошу вас, подайте договор.

Подвывалова взяла с соседнего стула некий лист и, подойдя к креслу Анны Львовны, протянула ей.

Рыкова в свою очередь протянула лист Пушкину:

— Ознакомьтесь.

Пушкин взял лист, уселся на стул возле круглого столика и начал изучать с нарочитым вниманием.

— Не ожидал, что будет так много пунктов, — признался поэт.

— Я ничего особенного не требую, — возразила Анна Львовна. — И всё, что там указано, это для вашего же блага.

— Ну… на счёт переезда в Тверь меня предупреждали. — Пушкин продолжал внимательно изучать документ. — Так… пристойное поведение — это тоже понятно. А вот это непонятно. Что это ещё за добавления такие?

— Добавления к пункту о пристойном поведении, — невозмутимо пояснила Подвывалова, а поэт начал читать вслух:

— Добавление первое: «Ни в коем случае не посещать женскую баню, даже если пригласят». Добавление второе: «Не появляться в обществе, будучи в прозрачных штанах». — Пушкин покачал головой. — Послушайте, дамы… Да, со мной такое случалось. Но тогда я был очень молод. Сейчас эти добавления излишни.

— Хотите сказать, что стали разумнее? Значит, вам не составит труда всё это соблюдать, — подытожила Рыкова.

Пушкин вздохнул и снова углубился в изучение договора:

— Снова непонятно, — произнёс он.

— Что? — спросила Анна Львовна.

— Здесь написано: «Не носить длинные ногти», — сказал поэт. — Чем мои ногти вам не угодили?

— Они всех пугают.

Пушкин, кажется, вошёл в роль. На его лице отразилась настоящая душевная борьба, как будто он всерьёз раздумывал, спорить с Рыковой или не спорить. В итоге он, не сказав ни слова, опять уставился в лист договора.

— Ещё что-то непонятно? — спросила дама.

— Здесь требование: «Букву „ё“ в сочинениях не использовать».

— Очень важное требование, — сказала Анна Львовна. — Буква «ё» лишь усложняет русскую грамматику. Надеюсь, другие сочинители со временем последуют вашему примеру и тоже откажутся от этой буквы.

— Но в словаре Российской Академии… — начал было Пушкин.

— Да что мне этот словарь! — воскликнула Рыкова. — Он ещё в прошлом веке составлен! Русский язык с тех пор сильно изменился. И вообще, зачем вы препираетесь? Вам эта буква так дорога? Вы из-за неё готовы в Сибирь?

Пушкин определённо вошёл в роль! На его лице снова отразилась настоящая душевная борьба. Наконец он произнёс:

— Условия тяжёлые. А я ведь даже не уверен, что листы, которые могут погубить меня, действительно у вас.

— Подпишите договор, — ответила Рыкова. — И тогда я вам их покажу.

— Нет, сперва покажите, — возразил поэт. — А то, может, вас ввели в заблуждение и отдали вам то, что вышло вовсе не из-под моего пера. — Пушкин покосился на Подвывалову.

— Это точно ваши бумаги, — отчеканила она.

— Покажите, — потребовал Пушкин.

Анна Львовна улыбнулась:

— Я знала, что так будет. И могу показать. Но имейте в виду: когда вы их увидите, у вас уже не будет возможности изменить договор. Я не соглашусь изменить ни строчки. Подпишете как есть.

— Что за странное условие? — удивился поэт.

— А я в письме предупреждала. — Анна Львовна кивнула на Ржевского, стоявшего у дверей и молча слушавшего беседу: — Ведь так, Александр Аполлонович? Предупреждала, чтобы меня не сердили. А меня сейчас сердят своим недоверием. — Она повернулась к Пушкину: — Что выбираете? Можем сейчас обсудить договор, а бумаги покажу после. Либо покажу сейчас, но договор вы изменить не сможете.

Пушкин снова задумался, а затем вдруг кинул лист договора на круглый столик, схватил перо, торчавшее из чернильницы, и резким движением поставил подпись. Таким резким, что даже порвал пером бумагу.

— Вот! — поэт показал Рыковой подписанный договор. — Но я не отдам вам это, пока не увижу свои листы.

Анна Львовна довольно засмеялась.

— Значит, мы договорились.

Она махнула рукой лакеям. Тот, что стоял в ряду дальше всех, открыл двери, ведущие в библиотеку, и оттуда в залу вышли ещё трое слуг-мужчин. В руках у каждого было по листу, исчёрканному и измятому.

Слуги держали эти листы за верхние уголки так, чтобы нижний край висел в воздухе. Так можно было рассмотреть всё, что на листе написано.

Пушкин сразу узнал свои черновики и не смог скрыть волнения. Он невольно подался вперёд, но слуги сразу отпрянули, едва он сделал полшага.

— Нет-нет, Александр Сергеевич, — снова засмеялась Рыкова. — Смотрите издали. Ближе, чем на десять шагов, они вас не подпустят.

Пушкин оглянулся на Ржевского, стоявшего у дверей, и хорошо, что Анна Львовна не видела этого взгляда. В глазах поэта было отчаяние. Взгляд ясно говорил: «Я никак не сумею эти листы схватить. Десять шагов — слишком много. Никак не сумею. Что делать? Судьба моя решается!»

— Как-то здесь темно, — заметил поручик.

— А вам-то что? — спросила Рыкова.

— Здесь темно, — с упором на каждое слово повторил Ржевский.

— А Александру Сергеевичу не темно.

— И ему темно, — возразил поручик. — Издалека плохо видит листы. А ближе подойти вы ему не даёте. Поэтому извольте приказать, чтоб принесли огня… то есть свечи.

Пушкин, чуть запинаясь от волнения, повторил:

— Да. Велите принести свечи. Без них я с десяти шагов не разгляжу, мой ли это почерк.

Рыкова недовольно покачала головой:

— Всё, как я предупреждала. Сами себя задерживаете. Так мы и на свадьбу можем опоздать.

Тем не менее, Анна Львовна распорядилась на счёт свечей, и вскоре двое рослых лакеев из той пятёрки, которая всё время стояла поодаль, внесли в залу два зажжённых канделябра.

Ржевский, когда лакеи шли мимо него, ухватил с канделябра одну горящую свечу:

— Дамы не возражают, если я закурю? — спросил поручик, но Рыкова с Подвываловой едва взглянули в его сторону. Наверное, посчитали его поступок очередной глупой выходкой. Им не показалось странным даже то, что нигде не было видно курительной трубки, а затем всё их внимание обратилось к Пушкину, который при свете канделябров начал разглядывать свои листы, с трудом выдерживая расстояние в десять шагов.

Рыкова с Подвываловой снова взглянули на поручика лишь тогда, когда услышали странное шипение. Оказалось, что кивер, с которым он не расставался всё это время, лежит на стуле, а Ржевский теперь держит в руке что-то похожее на короткую палку, обклеенную бумагой. Один из концов палки горел и чуть дымился, шипя. Поручик держался за другой конец, а руку вытянул вперёд.

— Это что такое? — заранее готовясь возмутиться, спросила Рыкова.

— Что за предмет фаллического вида? — копируя интонацию Анны Львовны, спросила Подвывалова.

— Не фаллического, а фейерверкового, — ответил Ржевский. — Зачем опошлять?

Из верхнего конца палки вдруг вырвался мощный фонтан белых искр, которые летели вперёд аршина на два — не меньше. Это действительно был фейерверк, именуемый «фонтан», но не маленький, который зажигают в комнатах, а огромный — уличный.

— Ага! — воскликнул Ржевский и, держа фейерверк перед собой, будто огненную саблю, ринулся вперёд, к слугам, продолжавшим держать листы злосчастных пушкинских черновиков.

Рослые лакеи хотели остановить, но фонтан жгучих и ослепительных искр заставил отшатнуться. Поручик ловко орудовал своей «саблей», отмахиваясь ею то от одного, то от другого противника.

Слуги с листами хотели скрыться в библиотеке, но не успели. Поручик настиг всех у двери. Вот один из слуг, которого достал фонтан искр, вскрикнул то ли от боли, то ли от испуга. Один из листов, которые могли привести Пушкина в Сибирь, полетел на пол, прямо на лету покрываясь чёрными точками. Это искры, упав на бумагу, жгли её.

Вот и второй лист падает рядом с первым. Несколько мгновений, и оба совершенно почернели, а затем на бумаге появились дыры, окаймлённые язычками красного пламени.

— А-а-а-а! — закричала Рыкова, вскочив с кресла, как будто обожгли её саму.

Меж тем третий слуга, который вместе с товарищами был припёрт к дверям библиотеки, сумел увернуться и ускользнуть. Всё так же держа в руках лист, он попятился от Ржевского, пробираясь вдоль стены, и теперь оказался в нескольких шагах от Подвываловой и Хватовой.

Обе дамы, конечно, давно вскочили на ноги и неотрывно следили за «саблей», которая по-прежнему била фонтаном искр, пусть и не так сильно, как в первую минуту. Поручик меж тем смотрел то на «саблю», то на Хватову с Подвываловой. Преследовать слугу сейчас — значит размахивать фейерверком вблизи двух дам. Ржевский на такое не решался.

— Сюда, ко мне, — зашептала Подвывалова. Она явно хотела забрать у слуги последний из оставшихся черновиков Пушкина, и этот замысел был очень опасным.

Поручик постеснялся бы не только фейерверк на даму направлять, но и руки ей выкручивать. Пусть на прошлой неделе он думал, что готов силой отнять пушкинские черновики у Рыковой, но теперь понял — не сможет так поступить ни с Рыковой, ни с Подвываловой. Дамы есть дамы.

Слуга уже поравнялся с Подвываловой и развернулся, чтобы отдать ей лист, как вдруг кто-то рядом сделал одно резкое движение. Оно было настолько резким, что ни Ржевский, ни Подвывалова, ни Рыкова, ни Пушкин поначалу не поняли, что произошло.

Слуга удивлённо охнул, увидев, что держит в руках лишь два оторванных уголка от листа, который куда-то исчез. Лист теперь был в кулаке у Хватовой!

— Дай! — пронзительно крикнула Подвывалова. — Дай сюда!

Но Хватова как будто не слышала. Она смотрела на Пушкина, а тот в свою очередь во все глаза смотрел на неё. Ведь сейчас его судьба в прямом и переносном смысле находилась в руках у этой особы.

— Александр Сергеевич, вы свободны, — произнесла Хватова, и таким же резким, неотвратимым движением отправила лист себе в рот.

— А-а-а-а! — снова закричала Рыкова.

Хватова, сделав несколько жевательных движений и с усилием сглотнув, повторила:

— Вы свободны, Александр Сергеевич. Ещё раз прошу прощения за всё.

— Ах ты… ты!.. — меж тем бесновалась Рыкова. Она поначалу не находила слов, но в итоге нашла: — Ах ты, подлая тварь! Всё! Исключена из клуба! Навсегда! А репутацию я тебе так испорчу, что до конца жизни не отмоешься!

— Делайте, что хотите, — спокойно отвечала Хватова. — Главное, теперь я сама себя уважаю.

— Прекрасно сказано, мадам, — похвалил Ржевский. — Жаль, что именно в эту минуту я вынужден вас покинуть. Нам с Александром Сергеевичем пора, пока сюда полиция не нагрянула. — Поручик повернулся к Рыковой: — До скорой встречи, Анна Львовна. Увидимся у Бобричей.

Он попятился к выходу, всё так же отмахиваясь фейерверком от лакеев, если они оказывались на пути. Пушкин попятился тоже, не забыв сжечь подписанный договор, но сжёг вполне обычным способом — с помощью свечи.

Рыкова, наблюдая за всем этим, поджимала губы и пыхтела в бессильном гневе, но вдруг улыбнулась, преспокойно села в кресло и произнесла:

— Александр Аполлонович, а ведь мы с вами у Бобричей не увидимся.

— Почему? — не понял Ржевский.

— Потому что я никуда не поеду.

* * *

Поручик уже добрался до дверей, ведущих из залы на галерею, но слова Рыковой заставили его остановиться:

— Как это не поедете? Вы же посажённая мать на свадьбе.

— Не поеду и всё, — повторила Анна Львовна.

— Но как же свадьба без вас?

— Как? Подозреваю, что плохо. — Дама злорадно улыбнулась. — Я предупреждала, что не надо меня сердить. Но вы меня разозлили не на шутку. Вот теперь расплачивайтесь.

Ржевский всё ещё недоумевал:

— Так это не моя свадьба, а Тасеньки… то есть Таисии Мещерской с Петром Бобричем. Расплатятся-то они, а не я. Они-то в чём перед вами провинились? За что их наказывать?

— Они расплатятся за вас. — Рыкова, кажется, наслаждалась местью. — Пусть Тасенька проклянёт тот день, когда вы стали вхожи в дом её родителей. А Петя Бобрич пусть проклянёт ту минуту, когда вас назначили быть его шафером. Если б вы убедили Пушкина заключить со мной договор, я бы сейчас надевала шляпку, чтобы ехать к Бобричам. А теперь из-за вашего дебоша вся свадьба пойдёт кувырком, если вообще состоится.

Поручик не двигался с места, поражённый этими словами.

Меж тем Подвывалова успела прийти в себя и, встав возле кресла Рыковой, насмешливо спросила:

— О чём вы задумались, Александр Аполлонович? Соображайте быстрее, а то ваш фейерверк вот-вот догорит. Тогда лакеи схватят вас и Пушкина, а мы с Анной Львовной вызовем полицию.

Рыкова одобрительно на неё взглянула:

— Мария Сергеевна, кажется, до выхода они дойти не успеют.

Лакеи, услышав этот диалог, подобрались, будто псы, готовые броситься на добычу по знаку хозяйки, но именно в это время поручик очнулся от своего оцепенения.

Пока фейерверк ещё горел, Ржевский метнулся к киверу, оставленному на стуле, и вынул из-под платка новый предмет — на этот раз круглый, похожий на мячик, обмотанный верёвкой. Однако у этого мячика был фитиль.

Искр фейерверка хватило, чтобы фитиль поджечь. Опять раздалось шипение, из мячика повалил густой жёлтый дым.

Ржевский замахнулся и кинул мячик за фортепиано, стоявшее в углу, а дыма становилось всё больше. Жёлтое густое облако сначала объяло инструмент, но на этом не остановилось и очень скоро захватило четверть залы.

— Что за новый фокус? — спросила Рыкова.

— Скоро увидите, — ответил поручик, как вдруг Хватова испуганно ахнула.

Анна Львовна осклабилась, сразу поняв, в чём дело. Фейерверк в руках поручика совсем догорел, последние две искры упали на пол и погасли.

— Хватайте его! И Пушкина тоже! — крикнула Рыкова лакеям.

Ржевский встал в боевую стойку, готовясь отбиваться кулаками, как вдруг раздался грохот, похожий на раскат грома. Фортепиано будто прыгнуло вперёд и повалилось ничком, жалобно забренчав струнами, но это едва можно было разглядеть в жёлтом дыму, который теперь разнёсся по всему помещению. Где-то он клубился густо, где-то — не очень, но сильно ел глаза.

— Сашка, жди на галерее! — велел Ржевский Пушкину и ринулся туда, где по расчётам стояло кресло Анны Львовны.

Расчёты оказались верны. Поручик с разбегу налетел на кресло и почти упал на даму, продолжавшую сидеть, но та никак не среагировала. Приглядевшись, Ржевский понял, что она в обмороке.

«Тем лучше», — мелькнула мысль. Не встречая никакого сопротивления, поручик взвалил бесчувственное тело себе на плечо и крикнул:

— Адель! Вы где?

— Здесь, — отозвалась она где-то рядом и тут же закашлялась.

— Идти можете? — спросил Ржевский.

— Да, — с трудом проговорила та.

— Идите на мой голос.

Вот в жёлтом облаке показался женский силуэт. Поручик ухватил даму за руку и потащил к выходу из залы, а затем — на галерею, но когда обернулся, то вдруг выяснилось, что это Подвывалова.

— А где Адель? — встревоженно спросил Ржевский.

— Я здесь, — послышался голос Хватовой. Чуть покашливая, она вышла из дверей залы, заполненной дымом, а в руках держала кивер поручика. — Александр, я думаю, вам лучше не оставлять это в доме Анны Львовны. Одной уликой меньше.

— Адель, вы — ангел! — восхищённо воскликнул Ржевский и чуть поудобнее устроил на плече тело Анны Львовны, которая слабо застонала.

Пушкин тоже решил выразить благодарность, раз представился случай:

— Адель, благодарю от всей души. То, что вы сделали для меня, неоценимо. Признаться, я не ожидал, потому что Ржевский говорил мне, будто вы предательница и…

Поручик поспешно перебил:

— Адель, не слушайте. Я жестоко ошибался. И вообще я всё это говорил ещё до нашей… баталии в гостинице… Ну вы поняли.

— Поняла и не сержусь.

Меж тем из залы начали выходить и даже выползать лакеи и слуги.

— Нам пора, — засуетился Ржевский. — Сашка, возьмёшь кивер?

Они быстро спустились на первый этаж и даже Подвывалова с ними. Кажется, она совсем не надышалась дымом, потому что, спускаясь по ступенькам вслед за Пушкиным, тараторила:

— Кстати, Александр Сергеевич, я давно хотела вам сказать, что вся ваша поэзия просто отвратительна. Она пошлая, поверхностная, бездуховная, и рифмы бедные. Вы слишком часто рифмуете глаголы. Вроде «занемог — не мог». Уважающий себя поэт такого не допустит. Не понимаю, откуда в отношении вас столько восторгов. А впрочем, понимаю. У толпы никогда нет вкуса. Толпу привлекает всякая дрянь, как мух влечёт навоз. Вы меня слышите? Слышите? Я с вами говорю!

Пушкин даже не обернулся, но Хватова не умела в подобных случаях быть глухой. Когда все оказались на крыльце, она сказала:

— Мари, хватит. Анна Львовна всё равно тебя не слышит. Поэтому стараний твоих не оценит.

Подвывалова пристально взглянула на Рыкову, остававшуюся в обмороке. Ржевский в очередной раз поправил бесчувственное тело, которое то и дело сползало с плеча.

— Погодите, — пробормотала Подвывалова. — А куда вы несёте Анну Львовну? Вы что, её похищаете?

— Ни в коем случае, — ответил поручик. — Просто помогаем ей доехать до Бобричей, чтобы она не опоздала на свадьбу.

— Значит, похищаете! — ахнула Подвывалова.

Ржевский хотел возразить, но тут увидел, что в передней столпилась дворня, которая в зале не присутствовала. Просто сбежалась со всего дома, привлечённая грохотом и криками.

Одна из горничных, кажется, та самая Глаша, которая часто находилась подле Рыковой, растерянно произнесла, указывая пальцем вперёд:

— Это же барыня наша там… на плече. — Она встретилась взглядом с поручиком: — Барин, ты это… что?

Ржевский мигом оценил опасность положения.

— Не подходи! — заорал он как можно страшнее. — У меня пистолет! Застрелю!

Дворня шарахнулась назад, кто-то поспешил спрятаться в дальние двери, а поручик, кивнув Адели Хватовой на прощание, побежал со своей ношей вниз по ступенькам крыльца и дальше — по дорожке вглубь сада.

Пушкин не сразу сообразил, куда надо бежать, и кинулся было на аллею, но услышал оклик друга:

— Сашка, за мной! Не отставай!

Друзья бежали тем самым путём, которым следовал Ржевский на прошлой неделе, когда в обличии сатаны являлся к Рыковой, а затем ретировался.

Каждый куст и каждое дерево на этой тропинке были знакомыми, позволяя определить, сколько остаётся до забора. Как только стало понятно, что бежать осталось недалеко, поручик крикнул:

— Ванька, ломай забор!

Когда Ржевский и Пушкин добрались до этой деревянной ограды, в ней уже отсутствовали две доски — те самые, которые в прошлый раз выламывались вилами. В дыру было видно, что на улице стоит коляска — ведь именно в этом месте Ржевский велел своему слуге ждать.

Пушкин пролез в дыру без труда, а вот протащить Анну Львовну с её пышными юбками оказалось сложнее. И всё-таки удалось.

Когда дворня Рыковой, наконец поняв, что никакого пистолета у Ржевского нет, начала настигать похитителей, поручик и Пушкин уже устроили Анну Львовну в коляске и уселись сами: Ржевский — рядом с дамой, а Пушкин — на облучке возле Ваньки.

— Барыня! — завопила всё та же Глаша, одной из первых выбравшись из дыры на улицу, но коляска уже катила прочь.

— Куда едем, барин? — оглядываясь через плечо, спросил Ванька у Ржевского.

— К Бобричам, — сказал поручик. — Гони во всю мочь. Опаздывать никак нельзя.

Пушкин, сидя рядом с Ванькой, тоже оглянулся, чтобы спросить:

— Ты где фейерверк раздобыл?

— Я ж вроде рассказывал, — ответил Ржевский. — Мещерским для свадьбы привезли этого добра целый ящик. Ну, я и прихватил из него пару штучек.

— Да, — вспомнил поэт, — про Мещерских разговор был. Зато ты не сказал, что возьмёшь фейерверк в дом Рыковой.

— Ты бы на такое не согласился.

— Конечно. Особенно на жёлтый дым. Ты видел, сколько неудобств он доставил дамам.

— Вот потому я и не сказал, — признался поручик.

Пушкин задумался:

— Значит, неспроста ты вчера спрашивал, бывают ли у меня от фейерверков припадки. Тебе не хотелось ещё и моё тело на плече тащить.

Ржевский начал оправдываться:

— Вернуть тебе свободу можно было только силой, а ящик с фейерверком мне как будто сама Фортуна подсунула. Я после того, как тебе письмо отправил, много думал, что может в доме Рыковой произойти: со сколькими лакеями придётся биться и так далее. И тут привозят Мещерским этот ящик, а в нём, считай, оружие. Я такого случая упустить не мог.

Опять начал порошить снег, который считался хорошей приметой для предстоящей свадьбы, но поручик смотрел на всё это иначе: «Рыкова-то в одном платье — без накидки и без шляпки!»

За неимением иного, он надел даме на голову кивер, а на плечи ей накинул свой ментик, то есть верхнюю куртку, сам оставшись в нижней. Мелькнула мысль: «Может, в этом истинный резон, затем гусарам две куртки? Одна — себе, а другая — для дамы. Ведь всякое в жизни бывает».

Холодный ветер, который из-за быстрой езды хлестал в лицо, помог Рыковой очнуться.

— Где я? — Анна Львовна оглянулась по сторонам и, обнаружив сидящего рядом Ржевского, испуганно вскрикнула: — Вы меня похитили⁈

— Ничего подобного, — возразил поручик. — Мы едем к Бобричам — точнее, к жениху. Ведь вы — посажённая мать на свадьбе. Помните?

— Я помню, что никуда не собиралась ехать, — язвительно ответила Рыкова.

— А я такого не помню, — парировал Ржевский. — Что же теперь? Не высаживать же вас посреди дороги!

— Высаживайте. Или я стану звать на помощь.

Поручик на мгновение задумался.

— Не советую, — сказал он.

— А что вы сделаете? Рот мне заткнёте?

— Можно и так выразиться. Заткну вам рот поцелуем.

— Я стану отбиваться.

— Отбивайтесь, если хотите. — Ржевский нагло улыбнулся. — Молва всё равно истолкует наш с вами поцелуй правильно. Вам ли не знать, Анна Львовна, как рассуждает молва.

Рыкова поджала губы и ничего не сказала. Затем обнаружила на себе гусарскую куртку, а на голове — кивер. Хотела возмутиться, но в итоге смирилась.

— Сашка, а ты на свадьбу-то останешься? — спросил у Пушкина поручик.

— А как же моё инкогнито? — в свою очередь спросил поэт.

— Ты же сам уверял, что в цыганском костюме тебя никто не узнает.

— А Анна Львовна? — спросил Пушкин. — Она может меня выдать.

Та встрепенулась, но промолчала. Глаза дамы беспокойно забегали.

— Если хоть слово лишнее сболтнёт, я её поцелую, — обещал Ржевский.

Рыкова сразу сникла. Это было красноречивее любых слов, однако Пушкин так и не решился идти на праздник, обещал подумать.

Оставшийся путь до дома Бобричей минул в молчании. У крыльца поручик галантно помог даме выйти из экипажа, а когда оказался вместе с ней в передней, то глянул на напольные часы справа от входа. Была ровно половина двенадцатого.

— Ну вот! Вовремя, как и обещал! — сказал поручик, видя, что навстречу по парадной лестнице спускается Алексей Михайлович Бобрич с сыном.

* * *

Старший Бобрич первым приветствовал вошедших:

— Анна Львовна! Александр Аполлонович! Наконец-то! А мы уже заждались.

— Отчего заждались-то? — удивился Ржевский. — Мы же вовремя. Минута в минуту.

Петя, сам на себя не похожий, зато очень похожий на картинку из журнала мод, нетерпеливо перекладывал из одной руки в другую чёрный цилиндр и белые перчатки.

— Отец, значит, можно ехать?

Алексей Михайлович хотел было дать отмашку, но тут заметил, что на Рыковой гусарская куртка и кивер.

— Погоди немного, Петя, — сказал отец сыну и обратился к Анне Львовне: — Простите, но почему на вас такой странный наряд?

Рыкова на мгновение задумалась и вдруг улыбнулась со злорадством:

— А пусть Александр Аполлонович объяснит, почему на мне такой странный наряд.

Старший Бобрич испытующе уставился на Ржевского, но поручик не смутился, ведь уже давно изобрёл способ избегать неудобных вопросов:

— Алексей Михайлович, я могу дать исчерпывающие объяснения, которые вас полностью устроят, но на это нужно ровно полчаса.

Петя в ужасе округлил глаза:

— Полчаса! Отец, у нас нет на это времени.

Между тем по лестнице в переднюю начал спускаться генерал Ветвисторогов, который был на нынешней свадьбе посажённым отцом.

Спускался он под руку с матерью жениха, то есть с госпожой Бобрич, но ещё неизвестно, кто кого поддерживал: генерал — даму или она — его.

— Генерал, только не споткнитесь, — с тревогой в голосе просила госпожа Бобрич.

— Да что вы, голубушка, — отвечал Ветвисторогов. — У вас лестница прекрасная, удобная и освещена хорошо. С чего бы мне споткнуться?

Однако опасность явно существовала, ведь за генералом присматривала не только дама, но и два лакея. Один, спускавшийся по лестнице боком, судя по всему, должен был предотвратить падение вперёд. Второй лакей — падение назад.

Ветвисторогов покачнулся, но тут же оттолкнул кинувшихся к нему лакеев:

— Что вы вокруг меня пляшете, как будто мне сто лет! Я ещё о-го-го! У меня, между прочим, сын недавно родился!

Когда генерал преодолел все ступеньки, Ржевский приветствовал его почти по-военному — замер по стойке смирно, прищёлкнув каблуком, и коротко кивнул.

Ветвисторогов улыбнулся:

— Вольно, поручик. Мы же на свадьбу едем, а не на парад. — Он подошёл к Рыковой и поспешил приложиться к её руке, а затем внимательно оглядел даму.

Только теперь Ржевский заметил, что взгляд у генерала осоловевший и что в передней как будто запахло коньяком.

— Анна Львовна, вы сегодня чудесно выглядите! — воскликнул Ветвисторогов и осмотрел гусарскую куртку у неё на плечах. — У вас такая накидка красивая! — Он оглядел кивер у неё на голове. — А эта шляпка так вам идёт! Это новая мода? Военный стиль? Надо жене сказать. Мне очень нравится.

Алексей Михайлович встал рядом с Ржевским и шепнул ему на ухо:

— Теперь вы понимаете, почему мы вас заждались?

— А вы что, коньяк разбавлять не умеете? — так же тихо спросил поручик.

Генерал обернулся в их сторону:

— Поручик, мы с Алексеем Михайловичем, пока вас ждали, хряпнули немножко за здоровье жениха и невесты. Может, вы быстренько с нами? Третьим будете. А то венчание пока ещё совершится — за стол нескоро сможем сесть.

— Благодарю, я лучше после, — ответил Ржевский.

Тем временем госпожа Бобрич тоже обратила внимание на странный наряд Рыковой:

— Анна Львовна, что это на вас?

Поручик, чтобы не пришлось объяснять, громко спросил:

— Ну что? Едем в церковь? А то мне ещё невесту сопровождать.

Рыкова, кажется, решила использовать все средства, чтобы не ехать. Она театрально охнула и чуть присела, делая вид, что падает. Ржевский, конечно, понял, что дама притворяется, но Алексей Михайлович поверил и кинулся к ней, чтобы поддержать. А ведь она бы не упала! Так бы и стояла на полусогнутых ногах.

Петя тоже подбежал поддержать, но не знал, с которой стороны подобраться, потому что Алексей Михайлович поддерживал Анну Львовну слева, а справа стоял Ржевский.

— Что с вами, Анна Львовна? — спросили оба Бобрича почти одновременно.

— Нездоровится что-то, — ответила Рыкова, — голова кружится. Простите, но я в церковь не поеду. Нет сил.

Ржевский тоже начал поддерживать даму, но лишь для того, чтобы шепнуть на ухо:

— Исцелить вас силою поцелуя? Я могу.

— Нет! — вскрикнула Анна Львовна. — Мне уже лучше. Я готова ехать, но… — она поискала взглядом госпожу Бобрич: — Голубушка, вы не одолжите мне накидку и шляпку из вашего гардероба? Кажется, в нынешнем наряде я привлекаю слишком много внимания, а ведь сегодня всё внимание должно достаться невесте и её жениху.

Мать жениха даже обрадовалось, что недоразумение разрешилось само собой:

— Вам которого цвета?

— На ваш вкус.

Через пять минут Анна Львовна, генерал Ветвисторогов, Петя Бобрич и Ржевский — все с приколотыми к груди бутоньерками — садились в специально приготовленную для них нарядную карету.

Поручик, ожидая, пока другие усядутся, оглянулся на Пушкина, который по-прежнему сидел на облучке рядом с Ванькой.

— Ну что? На свадьбу остаёшься или как?

— А… пожалуй! — ответил поэт. — Но мне тогда надо хоть гитару, что ли.