Если б в Твери издавалась хоть одна газета, там обязательно появилось бы объявление о бракосочетании Тасеньки и Пети, но отсутствие местных газет восполнилось усилиями дамского поэтического клуба, разнесшего весть по городу.

О грядущем событии узнали даже те, кто предпочёл бы не знать. А те, кто был заинтересован, получили столько сведений о прекрасном платье невесты, дорогущих свадебных экипажах и прочем, что возгорелись желанием оценить это великолепие воочию.

Город забурлил, а пена из этого котла, переливаясь через край, дошла до самых низов, так что не только дворянство преисполнилось любопытством и ближе к полудню назначенного дня принялось стекаться к Спасо-Преображенскому собору.

Зеваки из купеческого сословия и из простых вынуждены были толпиться возле паперти, довольствуясь лишь видом экипажей и выходящих из них особ — как на премьере в театре, когда начинает прибывать избранная публика.

Иные зеваки, видя очередную даму в светлом платье, спрашивали соседей:

— Это, что ли, невеста?

Однако знатоки отвечали:

— Не. Невеста в белой карете приедет. О четырёх конь. И кони тоже будут белые.

— Иконы белые? — переспросил кто-то. — Ну, дворяне наши совсем от веры отошли! Это где ж видано!

— Да чего толковать! — вмешался другой зевака. — Всё на этой свадьбе не по правилам. Жених с невестой должны сперва обедню отстоять и после обедни венчаться. А эти что? На обедню не явились — сразу на венчание приедут. Да ещё иконы белые! Видать, мода нынче такая, басурманская.

Избранная публика внутри церкви шепталась совсем о другом.

— А что же жених? Нигде не служит? — спрашивала одна дама.

— Зачем ему служить? — возражала другая. — Довольно того, что богат, а служба нынче — одно разорение. К тому же, будь он на службе, не смог бы с женой в Европу поехать.

— А я слышала, что молодожёны поедут в Петербург, — встряла третья.

— А я слышала, что в Париж, — заметила четвёртая.

— А я слышала, что в Италию. Куда-то в Падую, — сказала пятая.

— Падает! Держите её! — вскрикнула четвёртая.

Поднялся небольшой переполох, пока выяснилось, что пятая дама никуда не падает.

— Так значит, Падуя — это город? — спросила та дама, с которой начался разговор. — Однако странное название. — Она задумалась: — А итальянская падающая башня, должно быть, находится там?

Народу в церкви и впрямь собралось, как в театре в день громкой премьеры, но здание церкви — просторное, в древнерусском стиле — могло вместить даже больше.

Всех поручик, конечно, не знал. Однако он, регулярно присутствуя на обедах в доме Мещерских, познакомился со многими гостями, ожидавшимися на свадьбу, поэтому теперь различал вокруг и знакомые лица, а точнее — фигуры.

Фигуру Пышкиной, одной из Тасенькиных тётушек, Ржевский сразу заметил. Рядом обнаружилась Мышкина. Чуть поодаль стоял Тасенькин брат Петруша, по обыкновению скучающий.

В другой части толпы стояли две девицы — Машенька и Настенька, младшие сёстры жениха, с которыми поручик часто виделся минувшим летом в имении Бобричей, но здесь, в городе, даже не говорил во избежание пересудов. Вот и теперь решил не приближаться, лишь кивнул, а в ответ поймал строгий взгляд некоей дамы рядом с ними — очевидно, старшей родственницы.

Княгиня София Сергеевна оказалась бы довольна, видя такую толпу, но не могла её видеть, ведь мать невесты, согласно обычаю, не присутствовала на венчании дочери. Алексей Михайлович Бобрич с супругой тоже не присутствовали — они готовили свой дом к лавине гостей, которая хлынет в радушно распахнутые двери вскоре после свадьбы.

Сколько народу хлынет, Ржевский мог оценить уже сейчас, ведь кто-то ему сказал, что на свадебный обед приглашена половина здешнего дворянства, а толпа в церкви, то есть избранная дворянская публика, как раз делилась пополам. В центре — от входа до царских врат — оставался незанятый широкий проход.

«Да тут целый полк собрался, — думал поручик. — А на обед, стало быть, придёт два эскадрона. Ну и потратятся Бобричи!»

Меж тем толпа при виде жениха, посажённой матери и посажённого отца сразу затихла. Ведь появление этих персон означало, что «представление» вот-вот начнётся.

К жениху подошёл кто-то из клира, бородатый и округлый.

Петя Бобрич, от волнения перекладывая перчатки и цилиндр из руки в руку, еле слышно произнёс:

— Здравствуйте, отец.

— Ко мне надобно обращаться «отец дьякон», — пробасил клирик.

— Здравствуйте, отец дьякон.

— Кольца при тебе?

Петя ещё больше заволновался, потому что венчальные кольца были при нём, а вот руки оказались заняты.

Уронив и подобрав перчатки, а затем — цилиндр, Петя извлёк из внутреннего кармана фрака красную бархатную коробочку, которую, можно сказать, хранил возле сердца.

— Вот кольца. — Он на ладони протянул коробочку дьякону, но Анна Львовна, как оказалось, всё ещё жаждала мести.

Упавшие кольца — дурная примета, поэтому Рыкова, стоя позади Пети, будто невзначай двинулась в сторону и толкнула его. Коробочка соскользнула с ладони.

Младший Бобрич, опять уронив цилиндр и перчатки, хотел обеими руками ловить ускользающее счастье, но Ржевский успел первым.

— Что ж вы так неловки, Пётр Алексеевич! — воскликнул поручик, однако смотрел при этом на Анну Львовну. — Кольца чуть не упали.

Передний край толпы взволнованно ахнул.

— Не упали, — громко повторил Ржевский и вручил коробочку дьякону. — Смотрите, сами не уроните.

Рыкова, не имея возможности спасаться бегством, решила спрятаться за ближайший столб, подпиравший своды, но поручик нагнал вредительницу и страшным шёпотом произнёс:

— Ещё один такой фокус — поцелую вас без предупреждения.

Однако настало время ехать за невестой. Но для этого Ржевскому следовало воспользовался не каретой, в которой он прибыл, а своей коляской. Ванька, конечно, знал весь свадебный распорядок, касающийся барина, и подкатил к паперти сразу, как поручик показался в дверях церкви.

Пушкин всё так же сидел на облучке возле Ваньки.

— Пересядь в коляску. Поговорить надо, — сказал Ржевский другу.

— Что случилось? — спросил поэт, когда коляска уже ехала по улице в сторону дома Бобричей.

— Рыкова проказит, — ответил Ржевский. — Я думал, она смирилась, угомонилась, но нет. Из-за неё жених чуть кольца не уронил, а это дурная примета. Боюсь, Рыкова и тебе решит насолить, если на свадьбе покажешься.

— Ты меня гонишь?

— Нет, но…

— Тогда довольно об этом, — сказал Пушкин. — Я уже решил на свадьбе погулять и не отступлюсь. А на счёт Рыковой… считай, что ты меня предупредил. Но испортить мне веселье я ей не позволю.

Ржевский задумался:

— Чувствую, придётся мне Рыкову поцеловать при всех, как я и грозил. Не хочу, а придётся.

* * *

Тасенька в подвенечном платье была так же похожа на журнальную картинку, как и Петя, а сама на себя не похожа.

Когда поручик явился к Мещерским, Тасенька в своей спальне обувалась. Точнее, невесту обували. Она сидела возле туалетного столика, а её шафер, с которым Ржевский был знаком лишь шапочно, одевал ей белую атласную туфельку. Судя по всему, не в первый раз, потому что Тасенька чуть привстав, с неудовольствием заметила:

— Опять мешают.

Согласно обычаю, шафер невесты должен был во время обувания положить ей под каждую пятку по золотой монете, чтобы «всю жизнь ступала по золоту». Но что-то не ладилось.

Завидев Ржевского, княгиня София Сергеевна, сидевшая в спальне на кровати, сказала:

— Что ж делать, Тася. Потерпи. Смотри, вот уже и Александр Аполлонович приехал. Не время привередничать. Пора в церковь.

Белобровкина, сидевшая рядом с Софией Сергеевной, повторила:

— Потерпи. Надо обычай соблюсти.

Тасенька сделала несколько шагов:

— Маменька, я на обе ноги буду хромать.

— А ты на мысок опирайся, не на пятку, — сказала княгиня.

Тасенька, стараясь сохранять невозмутимость, сделала ещё два шага.

— Вот и умница. Почти не хромаешь, — сказала Белобровкина.

Ржевский протянул руку:

— Пойдёмте, Таисия Ивановна.

Парикмахер, присутствовавший здесь же, накинул невесте на лицо фату, приколотую к замысловатой причёске.

Портниха, тоже стоявшая рядом, в последний раз оправила на Тасеньке юбку и осталась довольна результатом.

Одна из служанок, чуть пригладила края Тасенькиной белой атласной накидки с опушкой из белого меха и такой же меховой подкладкой. Всё-таки ноябрь на дворе.

У крыльца уже стояла роскошная белая карета, запряжённая четвёркой серых (почти белых) коней. Ржевский посадил туда невесту и какого-то мальчика с большой иконой — отнюдь не белой. Сам же должен был ехать в своей коляске впереди, как бы расчищая для кареты путь.

Ещё одну карету подготовили для Белобровкиной и для князя Ивана Сергеевича, которым обычай не мешал присутствовать на свадьбе. Этот экипаж должен был замыкать «поезд».

Князь садился в карету с почти безразличным видом, а старушка Белобровкина была воодушевлена и на прощание сказала Софии Сергеевне:

— Не вздыхай. После тебе расскажу в подробностях, что там было и как.

Провожать невесту вышли все домашние слуги и долго махали вслед, когда экипажи выехали за ворота и покатили по улице.

Ржевский, сидя в открытой коляске, мог свободно наблюдать, как прохожие — и простые, и знатные — останавливаются на тротуарах и сворачивают головы. Зрелище для публики, надо думать, было впечатляющее, тем более что и коляску Ржевского — а он пробыл в доме Мещерских всего ничего — успели украсить по-свадебному: накрутить всяких лент и бубенчиков.

Рысак, запряжённый в неё, с непривычки прижимал уши и косился назад. Ни звон, ни новый вид экипажа коню явно не нравился, но следовало терпеть.

Кажется, была преодолена уже половина пути, когда Тасенька вдруг высунулась из окна кареты и закричала:

— Стойте! Стойте!

Все три экипажа остановились. Белобровкина, высунувшись из окна замыкающей кареты, с тревогой спросила:

— Тасенька, что такое?

— Я перчатку уронила, — послышался ответ.

— Куда уронила? — не поняла Белобровкина. — На улицу? Господи! Перчатку потерять — дурная примета. А зачем же ты руку с перчаткой в окно высовывала?

— Нет, я на пол кареты уронила, — сказала Тасенька.

Белобровкина опять не поняла:

— А чего тогда шум подымать? На полу кареты ничего с ней не будет.

— А вдруг испачкается, — возразила Тасенька. — Что же мне, в грязной перчатке замуж выходить? — Всё так же высунувшись из кареты, она повернулась в сторону Ржевского: — Александр Аполлонович, поднимите мне перчатку, пожалуйста.

Поручик подошёл и открыл дверцу:

— Куда перчатка упала?

Тасенька заговорила шёпотом:

— Александр Аполлонович, выньте мне деньги из туфель. Я сама хотела вынуть, но корсет так затянули, что я согнуться не могу.

— А обычай?

— Выньте. Иначе я не знаю, как в церкви стоять буду.

Поручик нагнулся, якобы за перчаткой, а на самом деле помог Тасеньке освободиться от туфель, вынул из каждой туфли золотую николаевскую монету в пять рублей и обул невесту обратно.

Теперь было понятно, отчего ей так неудобно. Монеты оказались большие и к тому же новые — не успели истереться, то есть края у них остались довольно острыми.

За спиной Ржевского кто-то присвистнул. Это был Пушкин, который ради любопытства увязался за поручиком.

— Что за варварские обычаи! — тихо воскликнул он. — Такое в обуви носить — это же пытка!

Тасенька сразу узнала голос, а глазам не поверила:

— Александр Сергеевич? Это вы? Здесь? Но как?

— Меня Александр Аполлонович на вашу свадьбу пригласил.

— О! Я очень рада! — воскликнула Тасенька. — А бумаги вам вернуть удалось?

— Можно сказать, что так, — ответил Пушкин. — Два листа сожжены, а третий съеден. Теперь мне ничто не угрожает. А само стихотворение не потеряно. Оно здесь. — Поэт указал на свой лоб.

— А отчего на вас цыганская одежда? — продолжала спрашивать Тасенька.

— Долгая история.

— Но после венчания вы мне расскажете?

— Расскажу. А взамен рассчитываю на ваше молчание. И особенно прошу: сегодня никому не говорите, что я это я.

Меж тем Белобровкина, видевшая только то, что экипажи замерли посреди улицы, крикнула:

— Когда поедем-то? На свадьбу опоздаем!

— Ничего, — ответил ей Ржевский. — Церковь с места не сойдёт, а жених — тем более.

И всё-таки следовало торопиться. Ржевский, собираясь закрыть дверь кареты, отдал Пушкину обе золотые пятирублёвки, чтобы освободить себе руки. Мелькнула мысль: «Не надо», но поручик сразу забыл об этом. Имелись заботы поважнее, ведь, в самом деле, полдень уже почти настал.

Экипажи тронулись и до церкви доехали без происшествий. Тасенька выбралась из кареты и уже без всякой хромоты вошла под руку с поручиком в церковь, где перед царскими вратами стояли жених и священник. Впереди невесты мальчик нёс икону. Позади Тасеньки и Ржевского шёл князь Иван Сергеевич под руку с Белобровкиной.

Пушкина в цыганском обличии на венчание знатных особ, конечно, не пустили бы, поэтому поручик, чтобы тот не чувствовал себя обиженным, ещё в дверях обернулся и сказал:

— Слушай-ка, друг. Давай, пока венчание идёт, съезди с моим Ванькой за гитарой. За той, что у меня в номере. Ты же играл на ней, помнится. Вот и возьми себе.

* * *

Петя и Тасенька, которых теперь можно было назвать «молодая чета Бобричей», вышли из церкви под звон колоколов. Впереди всё тот же мальчик опять нёс икону, и в руках у молодожёнов тоже было по образку.

— А говорили, что иконы белые, — буркнул кто-то в толпе. — Не белые. Всё по-православному.

Толпа криками поздравляла новобрачных. Ржевский сам открыл дверь белой кареты. Теперь в этом экипаже следовало ехать не только Тасеньке, но и её мужу.

К карете подскочил Пушкин, уже с гитарой, и запел:

Я люблю весёлый пир,

Где веселье председатель…

Князь Иван Сергеевич, поздравляя дочь, кажется, не обращал внимания на то, что делается вокруг, а вот Белобровкина пристально вгляделась в певца:

— Это кто?

Ответ у Ржевского был давно готов:

— Не видите, что ли? Цыган. Я его нарочно взял с собой для развлечения Таисии Ивановны. Он стихи Пушкина знаете, как декламирует! И романсы по этим стихам поёт.

Тасенька сразу оживилась:

— Считайте, что сегодня этот цыган — мой гость. — Она обратилась к мужу: — Вы ведь не возражаете, Пётр Алексеевич?

— Что вы, душа моя! — отвечал тот. — Охотно одобрю любой ваш каприз.

Рыкова покосилась на Пушкина, но ничего не сказала. Генерал Ветвисторогов удивлённо спросил:

— А отчего только один цыган, а не целый табор?

— У нас гостей целый табор, — ответил поручик. — Как бы дом Бобричей не треснул, когда все туда набьются.

— А хорошо бы табор, — вздохнул генерал.

Одна из Тасенькиных тётушек, госпожа Пышкина, поспешила его утешить:

— Если нужда будет, мы скажем цыгану, чтобы привёл на свадьбу ещё десяток своих. И он тут же приведёт. — Она обратилась к Пушкину: — Верно, дружок?

Тот молча поклонился.

— Только чтоб без медведя, — добавила другая Тасенькина тётушка, Мышкина.

Меж тем Тасенькин брат Петруша разглядывал Пушкина очень внимательно:

— А знаете, — сказал он, — этот цыган и сам удивительно похож на Пушкина. — Когда я служил в гвардии, то имел знакомство с этим поэтом. Да, в Петербурге лет пять назад. Правда, Пушкин тогда славился только эпиграммами…

Ржевский сразу понял, к чему может привести цепочка дальнейших рассуждений, и поспешил её прервать:

— Знакомством с Пушкиным кичитесь? — спросил он.

— За что вы на меня нападаете? — не понял Петруша.

— Я на вас не нападаю, — ответил поручик. — Когда я на вас нападу, у меня в руке будет сабля или пистолет. И случится это на дуэли.

— Да что вы, в самом деле! — воскликнул генерал Ветвисторогов. — Молодые люди, как старший по званию, приказываю вам немедленно уняться.

И Ржевский, и Петруша по старой армейской привычке вытянулись по стойке смирно.

— А теперь приказываю пожать друг другу руки, — велел генерал.

Поручик первым протянул руку, и Петруша её пожал.

— Так-то лучше, — улыбнулся Ветвисторогов. — А теперь едемте. А то гостям уже не терпится за стол сесть.

Гости уже вышли из церкви и почти все расселись по экипажам, однако ни один экипаж не тронулся с места — ждали, когда двинется в путь карета новобрачных. Ржевский в своей коляске опять должен был ехать впереди всех, расчищая путь, и со своей задачей прекрасно справился.

Дальнейшее торжество шло обычным порядком. Когда белая карета подкатила к крыльцу особняка Бобричей, то Петя с Тасенькой выбрались из экипажа и подошли под благословение Петиных родителей. Княгиня София Сергеевна тоже была там и со слезами расцеловала дочку, теперь замужнюю.

Вслед за белой каретой к крыльцу подкатил экипаж, в котором ехали посажённый отец и посажённая мать. За ним — карета, где сидели Белобровкина и князь Иван Сергеевич.

Все поднялись по парадной лестнице на второй этаж и встали возле широких дверей, ведущих в большую залу с накрытыми столами. Гости, постепенно прибывая, тоже поднимались по лестнице и прежде, чем войти в залу, поздравляли новобрачных, их родителей, бабушку новобрачной, а также посажённого отца, посажённую мать и шаферов.

Ржевский, стоя возле Пети Бобрича, молча кивал на бесконечные однообразные поздравления. Молодым желали «счастья», «деток побольше», «чтоб дом — полная чаша», «чтоб в узах Гименея сто лет вместе прожить» и прочее.

Тасенька тоже скучала, хоть и улыбалась всем приветливо. Зато сразу оживилась, когда увидела, что череда гостей заканчивается, а в самом хвосте идёт Пушкин с гитарой. Поэт как раз скидывал овечий тулуп и картуз на руки лакею, причём так аристократично, что лакею даже мысль не пришла возразить и спросить что-то вроде: «Ты куда, рожа цыганская?»

Остановившись перед новобрачными, Пушкин заиграл и запел:

Похоже, у Пушкина получился экспромт. То есть никто из слушателей ранее не встречал эти стихи ни в книжках, ни в журналах.

Тасенька захлопала в ладоши:

— Прекрасно!

Однако Ржевский забеспокоился, что Пушкин своими стихами, которые рождаются налету, может себя выдать.

— Вот! — воскликнул поручик нарочито уверенным тоном. — Я же говорил, что этот цыган прекрасно декламирует Пушкина.

Анна Львовна с самым невинным видом спросила:

— А это были стихи Пушкина?

— Конечно, — ответила Тасенька, но спохватилась: — То есть я уверена, что это Пушкин сочинил.

— А, по-моему, этот цыган вас обманывает, милочка, — сказала Рыкова. — Я в поэзии разбираюсь, так что ручаюсь вам — этих стихов в журналах не печатали. И в сборнике, который у Пушкина в начале года вышел, ничего подобного нет. Откуда же стихи?

Тасенька растерялась, но Петя Бобрич решил ободрить жену:

— Душенька, я уверен, что это стихи Пушкина, — сказал он. — Интонация истинно пушкинская. А откуда цыган их взял, не всё ли равно. Он и сам, наверное, не помнит.

— Плут этот цыган, — повторила Рыкова и обратилась к поэту: — Ты откуда стихи взял?

Пушкин тоже растерялся и не находил слов:

— Я… — начал он, но Ржевский перебил:

— Я ему их рассказал. Мы с Пушкиным, как известно, на дружеской ноге, поэтому за авторство ручаюсь. А Пушкин их, знаете, для кого сочинил? Я же вам говорил про моего товарища из Мариупольского полка? Того товарища, который принимал.

— Что делал? — не понял Ветвисторогов.

— Принимал, — повторила княгиня София Сергеевна. — Александр Аполлонович нам недавно рассказывал историю. Приходит он к другу в гости и в дверях встречает слугу, который странно себя ведёт. Слуга уверяет: «Барин принимает», но гостей к барину пускать отказывается. Парадокс! А после оказалось, что друг принимает не гостей, а на грудь принимает стакан за стаканом.

Генерал захохотал:

— Поручик, великолепная история. Кстати, не пора ли мне, как посажённому отцу, произнести первый тост за счастье молодых? Ведь первый тост — это моя обязанность?

Ещё одна проделка Анны Львовны закончилась неудачно. Но следовало ожидать новых. Очевидно, последнее предупреждение Ржевского, сделанное ещё в церкви, не подействовало на даму должным образом.

* * *

Тосты за молодожёнов звучали так же однообразно, как недавние поздравления. Петя и Тасенька каждые несколько минут целовались под крики: «Горько!» и звон бокалов.

Шампанское на празднике оказалось превосходное, вина — тоже, да и еда — выше всяких похвал. Конечно, без сыров, производимых в имении князя Ивана Сергеевича, стол обойтись не мог. Как же не подать сыры, которыми славился отец новобрачной! Но и едокам вроде Ржевского, привычным к более простым яствам, было чем полакомиться.

Увы, поручик не мог устроить себе праздник обжорства и напиться на радостях. Сам себе невольно устроил пытку, ведь надо было пристально следить, чтобы Рыкова опять не выкинула фокус и не раскрыла инкогнито Пушкина.

Анна Львовна, сидя между Ржевским и Петей Бобричем, своим поведением напоминала тихий омут. Выражение лица казалось совершенно такое, как должно быть у посажённой матери на весёлой свадьбе, но что-то подсказывало — из тихого омута вот-вот выпрыгнет чёрт.

Как назло, Петя Бобрич именно в это время решил вспомнить о вчерашнем разговоре с Ржевским, когда поручик предлагал поделиться опытом на счёт постельных дел.

Рыкова встала, чтобы произнести тост, и именно в это время младший Бобрич у неё за спиной чуть склонился к Ржевскому и прошептал:

— Александр Аполлонович, помните, вы вчера предлагали прочесть мне лекцию на счёт… этого?

— На счёт чего? — не понял поручик, но тут же сообразил. — А! На счёт этого самого? Дозрели, наконец? Но только сейчас время неподходящее. Я немного занят.

Вопреки ожиданию, Петя не спросил, чем Ржевский может быть так занят, пока сидит за свадебным столом. Младший Бобрич радостно сообщил:

— Я уже не прошу от вас лекцию. Но вы были правы в том, что знания в такой области необходимы, поэтому вчера я сам полночи занимался своим образованием.

— Это как?

— Читал «Науку любви» Овидия Назона.

— А книжка, значит, иностранная? — спросил поручик, немного обиженный, что его бесценные советы заменила некая книжка. — Ну, если вы полагаете, что советы иностранца вам лучше подойдут, чем советы русского человека…

Петя поспешил объяснить:

— Это не просто иностранец. Он классик литературы Древнего Рима.

Ржевский в объяснении Пети понял только одно:

— Древнего? И сколько же лет этой книжке?

— Здесь уместнее спросить: «Сколько веков?» Она была написана около тысячи восьмисот лет назад.

Поручик аж крякнул.

— А вы не думали, Пётр Алексеевич, что за это время советы могли слегка устареть?

— Отец говорит, что всё по-прежнему актуально.

— Ваш отец говорит? — Ржевский задумчиво глянул на Петю. — Очевидно, вы и ваши сёстры были зачаты благодаря этим советам, но знаете, Пётр Алексеевич… женщине должен быть приятен не только результат, но и процесс. Вы уверены, что этот Овидий?..

Поручик, пытаясь выразить, что его смущает, вдруг вспомнил — он на правах шафера сидит между посажённой матерью и родителями Пети! Вот же рядом Петина матушка! Так что мнение женщины узнать легко.

— Госпожа Бобрич, извините, но мне надо спросить вас кое о чём.

— Может, чуть позже? — возразила та. — Ведь Анна Львовна произносит тост.

— Я очень быстро.

— Тогда слушаю.

— Вы знаете про некоего Овидия Масона?

— Овидия Назона?

— Вот-вот.

— Да. Мы с Алексеем Михайловичем, — госпожа Бобрич смущённо оглянулась на мужа, — вместе читали его сочинения.

— А «Науку любви»?

Дама бросила на мужа уже не смущённый, а лукавый взгляд:

— И это тоже.

— И как вы полагаете? Там советы не устарели?

— О! Конечно, нет.

Ржевский невольно заметил, что госпожа Бобрич поймала под столом мужнину руку и крепко её пожала.

— Ну, если дама такого мнения, тогда, наверное, книга полезная, — заключил поручик и повернулся к Пете. — Пётр Алексеевич, а что вы от меня-то хотели, если у вас никаких затруднений?

— Поблагодарить хотел, что вы вовремя обратили внимание на…

— Горько! — в очередной раз грянула зала, и Петя вынужден был прервать разговор, чтобы целоваться с Тасенькой.

Меж тем Пушкин потерял всякую осторожность. Расхаживая с гитарой между столами, он пел песни и строил глазки дамам. Во время тостов умолкал, но лишь затем, чтобы ухватить со стола чужой бокал с шампанским, тарталетку с начинкой или ещё что-нибудь.

Очередной участник застолья, так бесцеремонно ограбленный, лишь хлопал глазами, а Пушкин, широко и белозубо улыбаясь, спрашивал:

— Вы позволите? — после чего залпом осушал бокал либо единым духом проглатывал закуску.

Лакеи, конечно, тут же восполняли утрату, поэтому никто не жаловался. К тому же перед началом обеда Тасенька во всеуслышание объявила, что «цыган» — её гость и что он будет всех радовать романсами на стихи Пушкина. Делать замечания гостю новобрачной — значит, портить ей праздник, и это была ещё одна причина, почему Пушкину всё сходило с рук.

Поэт мог бы хоть в чём-то проявить осторожность и не подходить близко к тем людям, которые могли его узнать. Но Пушкин как будто испытывал терпение Фортуны, поэтому подошёл даже к Тасенькиному брату, будто позабыв, что водил с ним знакомство в Петербурге.

Стоило поэту стащить у Петруши с тарелки трюфель, как ограбленный снова завёл старую песню:

— Слушай-ка, приятель, как же ты всё-таки на Пушкина похож. А может, ты — он и есть?

— Когда б я был Пушкин, — ответил поэт, — я бы… — Дальше он заговорил приглушённо, поэтому Ржевский не мог слышать. И всё же расстояние было не очень велико, поэтому поручик разглядел подозрительную улыбку на лице Тасенькиного брата и решил вмешаться.

— Пётр Иванович, оставьте цыгана в покое! — крикнул Ржевский.

— А в чём дело? Мне с ним и поговорить нельзя? — спросил Петруша.

— Цыган здесь не для этого, — резко ответил Ржевский.

— Что ж вы всё бранитесь, Александр Аполлонович! — воскликнул Петруша. — Вот говорят, что вы овеяны бранной славой. Но я начинаю думать, что она не на полях сражений заслужена, а в словесных баталиях. Бранная слава ваша добыта в словесной брани.

Поручик ответил в том же духе:

— Знаете, Пётр Иванович, когда меня поносят, я тоже начинаю думать, что это не меня поносят, а моих обидчиков поносит. Словесный понос у них.

Генерал Ветвисторогов поспешил прекратить эту ссору, как и в прошлый раз:

— Господа, уймитесь! Ваша словесная дуэль на свадьбе совершенно не к месту!

Однако Ржевского в этот раз было не так легко остановить. Поручик встал из-за стола и, быстрым шагом подойдя к собеседнику, произнёс:

— Здесь дамы, поэтому дальнейшее я вам скажу на ухо.

Следующие полминуты Ржевский с жаром что-то шептал, а когда закончил, то Петруша только пожал плечами:

— Это всё, что вы можете сказать? Обычная низкая хула.

— Отчего же низкая? — спросил поручик. — Высокая. Шесть этажей.

Теперь уже вмешалась княгиня София Сергеевна:

— Александр Аполлонович, уймитесь. И извинитесь перед моим сыном.

Если бы Ржевский затевал эту ссору ради себя, то извиняться бы не стал, но он затеял её ради Пушкина, а поэт уже успел отойти к другим столам, то есть его инкогнито было вне опасности.

— Извините, Пётр Иванович. Погорячился, — пробурчал поручик и вернулся на своё место.

* * *

К началу второго часа гости так развеселились, что уже сами подзывали к себе «цыгана» и предлагали ему свои наполненные бокалы, а взамен просили спеть ту или иную песню.

Денег у гостей при себе не было, поэтому расплачиваться они могли только напитками и закуской. Пушкин торговался, набивал цену за каждую новую песню, и это ещё больше всех забавляло, как и его охота за лакеями, разносившими еду и напитки.

Поэт увязывался то за одним лакеем, то за другим, пытаясь ухватить что-то с подноса, но слуги знали своё дело, поэтому ловко уворачивались, и добыча доставалась охотнику далеко не всегда.

Последняя погоня тоже закончилась неудачей, но Пушкина это почему-то раздосадовало. Вместо того чтобы улыбнуться и развести руками, как в прошлые разы, он начал хмуриться.

Тасенька, видя это, поспешила исправить положение:

— Друг мой, прошу вас, идите сюда! — позвала она Пушкина, а сама встала из-за стола. — Я хотела бы выпить с вами за будущее русской поэзии, которую вы сегодня так блестяще представляете. Вы ведь мне не откажете?

Лакеи поставили перед Тасенькой два новых бокала с шампанским, один из которых она сама подала поэту, вмиг повеселевшему.

В наступившей тишине раздался хрустальный звон, а Пушкин и Тасенька одновременно провозгласили:

— За поэзию!

Петя Бобрич решил этот тост поддержать:

— За поэзию! — Он повернулся со своим бокалом к Анне Львовне, которая нехотя подняла свой.

Ржевский тоже поднял, а за ним — Петины родители. По другую сторону от новобрачной генерал Ветвисторогов тоже поднял бокал и чокнулся с Белобровкиной, сидевшей рядом.

— Можно и за поэзию, — одобрила старушка, чокаясь с князем Иваном Сергеевичем.

— За поэзию! — грянула вся зала, но этот тост был прерван пронзительным криком Рыковой.

— Это что такое⁈ — возопила она, вскочив и указывая на стол.

Ржевский проследил за её указательным пальцем и увидел две монеты — золотые николаевские пятирублёвки, которые плясали на белой скатерти, перекатываясь с ребра на ребро. Значит, только что откуда-то выкатились или выпали.

Откуда они взялись, сразу стало ясно, ведь Пушкин в растерянности смотрел на правый рукав своей красной цыганской рубахи, чуть приспущенный. Рукав, как и полагается у цыган, был широкий, с манжетой на завязках.

Поручик мысленно похолодел. Мелькнула мысль: «А ведь меня словно кто-то предупреждал, что те монеты никому отдавать не надо». Николаевские пятирублёвки, конечно, были теми самыми, которые Ржевский на полпути в собор вытащил из Тасенькиных туфель, а когда закрывал дверь её кареты, то отдал эти деньги Пушкину.

Пушкин, очевидно, положил их в рукав рубахи. Пока манжет плотно прилегал к запястью, монеты были там, как в мешке, но завязки то ли ослабли, то ли развязались. И в тот момент, когда Пушкин после тоста «за поэзию!» стукнул пустым бокалом об стол, деньги вылетели из рукава.

— Ты это где украл⁈ — меж тем закричала Рыкова, обращаясь к Пушкину.

Княгиня София Сергеевна первой сообразила, что на свадьбе происходит скандал, совсем не желательный.

— Анна Львовна, успокойтесь, — мягко произнесла она. — Прошу вас, объясните, в чём дело.

— Да вот, — в наступившей тишине начала рассказывать Рыкова. — У цыгана из рукава только что выпало два червонца. Откуда у цыгана такие деньжищи?

— Два червонца? — переспросила княгиня.

— Сами смотрите. — Рыкова взяла монеты и отдала их Пете Бобричу. Она, очевидно, ожидала, что тот передаст их дальше, но он повертел их в руках, поднялся из-за стола и сам отнёс княгине Мещерской, а затем вернулся к жене, так же продолжавшей стоять, и взял её за руку.

— Боже мой! — воскликнула княгиня, в волнении тоже поднявшись из-за стола. — Тасенька, у тебя деньги на месте?

Тасенька, уже понимая, к чему идёт дело, всё же не смогла солгать матери:

— Маменька, ты о деньгах, которые у меня в туфлях были? Нет, я эти монеты вынула. Очень неудобно было ходить. Прости меня.

— И где же они теперь?

Тасенька могла ответить только одно:

— Цыгану отдала. В награду за песни.

Княгиня вздохнула, явно не одобряя поступок дочери, однако вслух произнесла другое:

— Вот видите, Анна Львовна. Всё выяснилось. Не было никакой кражи. Вы напрасно тревожитесь.

Однако Рыкова не унималась, потому что её цель состояла в том, чтобы испортить праздник:

— Ах, София Сергеевна, но разве вы не видите, что у вашей дочери доброе сердце и что она цыгана выгораживает. Он их украл. Не знаю, как вытащил, но цыгане — ловкий народ. Надо полицию звать!

Тут даже родители Пети Бобрича, люди бесконечно терпеливые, решили вмешаться. Алексей Михайлович Бобрич со всей возможной мягкостью сказал:

— Анна Львовна, но зачем же полицию?

— Анна Львовна, уверяю вас, что это лишнее, — добавила жена Алексея Михайловича.

Неизвестно, чем бы закончился разговор, но по лицу Рыковой было видно — завтра в любом случае весь город узнает, что свадьба омрачилась воровством. Вот что в итоге запомнится, а не прекрасное платье новобрачной, роскошные экипажи и грандиозный обед!

Когда свадьба только затевалась, Мещерские надеялись, что это событие станет Тасенькиным триумфом над кумушками, притворно жалевшими «бедняжку», которой не везёт. В прошлом году — неудавшаяся помолвка с Ржевским, а теперь — неудачная свадьба с младшим Бобричем. Пусть свадьба формально состоялась, но триумф получался сомнительный.

Княгиня София Сергеевна и Алексей Михайлович с супругой ещё надеялись, что удастся настроить Рыкову на мирный лад.

«Сейчас поведут её в библиотеку или ещё куда, — думал Ржевский. — Будут успокаивать, уговаривать, выспрашивать, чем она недовольна. Но только без толку это всё».

Наверняка, так бы и случилось, но тут произошло ещё одно скандальное событие — в дверях залы появилась полиция! Зелёные мундиры и белые штаны было даже издали прекрасно видно.

* * *

«М-да, только помяни, и это появится», — думал Ржевский. Однако, приглядевшись, он обнаружил, что полиция не простая. В дверях залы стоял начальник тверской полиции Пузевич, с которым поручик невольно познакомился в декабре прошлого года.

«Может, это просто гость припозднился?» — с надеждой подумал Ржевский, но тут из-за шарообразной фигуры Пузевича вынырнула миниатюрная блондинка — Подвывалова.

— Вот они оба! — воскликнула она, указав сначала на Пушкина, а затем на самого поручика. — Велите немедленно их задержать.

— Подождите, Мария Сергеевна. Тут же свадьба. Нельзя же так, не разобравшись, — спокойно ответил Пузевич и медленно двинулся вперёд, в залу. Однако было видно, что на лестнице остался ещё десяток представителей полиции, готовых тут же явиться по зову начальства.

Меж тем Ветвисторогов тоже разглядел Пузевича:

— Ба! Кого я вижу! — воскликнул генерал, вставая из-за стола и раскрывая объятия знакомому. — А ты что же на свадьбу опаздываешь? Нехорошо!

— Я не гость, — ответил начальник полиции, останавливаясь с внешней стороны стола и пожимая руку генералу. — Я здесь по служебной надобности.

Пушкин, который тоже стоял с внешней стороны стола, оказался рядом с Пузевичем. Взгляды этих двоих на мгновение встретились, но поэт первый отвёл глаза. Он с удовольствием скрылся бы куда-нибудь, но опасался, что своим бегством сделает только хуже.

Пузевич начал медленно и обстоятельно кланяться на все стороны.

— Мои поздравления новобрачным. — Он поклонился Тасеньке и Пете, так и не успевшим сесть. — И всему собранию моё почтение, хоть и не имею чести знать всех присутствующих. Мне бы…

— Вот же она! — воскликнула Подвывалова, снова очутившаяся рядом. — Вот Анна Львовна.

Княгиня Мещерская, всё ещё стоя, на всякий случай пояснила Пузевичу:

— Анна Львовна — посажённая мать на этой свадьбе.

Пузевич снова посмотрел на Пушкина:

— А это кто?

София Сергеевна пожала плечами:

— Да я даже не знаю, как его зовут. Этого цыгана привёл Александр Аполлонович Ржевский, который на этой свадьбе является одним из шаферов.

Пузевич ещё раз посмотрел на Пушкина:

— Цыган, значит?

— А в чём дело? — спросила София Сергеевна. — Почему к нам такое внимание? Кстати, разрешение на то, чтобы сегодня жечь фейерверк, мы получили, как полагается.

Пузевич смущённо кашлянул:

— А! Фейерверк! С этим всё в порядке. Разрешение действительно есть. Простите, с кем имею честь говорить? Вы — госпожа Бобрич или княгиня Мещерская?

— Княгиня, — холодно ответила София Сергеевна, подавая Пузевичу руку, которую тот с почтением взял и чуть тронул усами:

— Польщён знакомством.

— А госпожа Бобрич вон там, — продолжала княгиня, — она сидит с другой стороны от новобрачных. Так в чём дело?

Пузевич опять смущённо кашлянул:

— Видите ли, княгиня. В полицию поступило обращение, будто… не знаю, как и сказать.

— Говорите! — грозно повелела София Сергеевна, у которой явно заканчивалось терпение.

Начальник полиции совсем смутился:

— Поступило обращение, будто бы Александр Аполлонович Ржевский, поручик в отставке, который вон там сидит… — Всё собрание невольно посмотрело в ту сторону. — Будто бы он похитил Анну Львовну Рыкову и удерживает в этом доме. А помогал ему в этом Пушкин Александр Сергеевич.

— Что за вздор! — воскликнула княгиня. — Я вам уже сказала, что Анна Львовна — посажённая мать на этой свадьбе. Мы с Анной Львовной договорились ещё летом. Если бы мы её неволили, у неё было достаточно времени, чтобы отказаться. А что касается Пушкина, то, насколько мне известно, его вообще нет в городе.

Пузевич в который раз посмотрел на поэта и снова спросил:

— А это кто?

— Цыган, — повторил за княгиней Ржевский. — Сашкой звать.

Начальник полиции явно сомневался:

— А у меня сведения, что это Пушкин.

Тасенька ахнула и поспешила вставить слово:

— Это не Пушкин. Пушкина я знаю. Он приходил в гости в дом моих родителей недели две назад. Я хорошо его запомнила. А это просто цыган.

София Сергеевна посмотрела на Рыкову.

— Анна Львовна, что же вы молчите! Одно ваше слово может прекратить этот балаган, который здесь непонятно кто и непонятно зачем устраивает.

Подвывалова, услышав такие слова, насторожилась, а княгиня бросила на неё гневный взгляд и произнесла:

— Вы кто? Сумасшедшая? Какое похищение? Да ещё с соучастием Пушкина! Что вы несёте? А если вы такое несёте в здравом уме, то я на вас жалобу подам. За клевету, которая затрагивает мою дочь. Ведь это её свадьба, а вы здесь балаган устроили!

Подвывалова перевела взгляд на Рыкову, будто хотела сказать: «Я же для вас старалась! Неужели, всё зря?»

Рыкова чуть кашлянула, чтобы привлечь к себе внимание:

— Господин Пузевич, я не смогу вам всего объяснить в двух словах. Поэтому прошу набраться терпения. Во-первых, вам следует знать, что это, — она указала на Пушкина, — это Пу…

Ржевский понял, что Рыкова намерена раскрыть инкогнито Пушкина и рассказать о дебоше, устроенном в её доме. Медлить было нельзя ни мгновения! Только решительное наступление, и будь что будет! Поручик вскочил, кинулся на Анну Львовну и заткнул ей рот поцелуем.

Общество ахнуло. Только генерал Ветвисторогов отчего-то крикнул:

— Горько!

Княгиня София Сергеевна фыркнула:

— Генерал, вы разве не видите, что это не молодожёны целуются, а шафер с посажённой матерью?

— А что? Им нельзя? — спросил Ветвисторогов.

Ржевский наконец оторвался от Анны Львовны. Он не просто так растягивал время поцелуя почти на целую минуту. Это позволяло надеяться, что Рыкова долго не сможет отдышаться, то есть не сможет толком говорить, тем самым давая время поручику говорить за неё.

— Так что за «пу»? — спросил Пузевич.

— Она хотела сказать, что это пустяк! — громко объявил Ржевский.

— А! — сообразил начальник полиции. — Выходит, это было ненастоящее похищение? — Он обернулся к Подвываловой. — Мария Сергеевна, что же вы мне голову морочите? Точнее, не мне, а служителям правопорядка. Тут явно не требуется нашего вмешательства. Не спорю, похищение госпожи Рыковой может со стороны показаться странным, ведь она не девица, которая живёт с родителями, а вдова и живёт одна. Но для разжигания чувств почему бы и нет. Это вовсе не преступление, когда мужеский и женский пол, давно достигшие совершеннолетия, да по обоюдному согласию…

Общество, которое только что молчало, теперь весело загудело.

— Александр Аполлонович, — обратился Пузевич к Ржевскому. — Я так понимаю, мне следует вас поздравить? С помолвкой не затягивайте.

Однако Подвывалова не собиралась сдавать позиции:

— А вы уверены, господин Пузевич, что согласие было обоюдное? Вы не Ржевского слушайте. Вы Анну Львовну послушайте. Она же ничего не успела сказать!

Рыкова наконец отдышалась, поэтому поручик снова готовился, если необходимо, заткнуть ей рот тем же способом, что и прежде. Теперь она, конечно, поняла, что Ржевский нисколько не шутил, когда говорил: «Ещё один фокус — и поцелую без предупреждения». Однако теперь, когда поручик исполнил свою угрозу, даме уже было нечего терять. Теперь весь город будет судачить, что у неё роман и что её поведение вовсе не так безупречно, как казалось. Она наверняка захочет в ответ доставить своему обидчику неприятности, а самой большой неприятностью Ржевский считал раскрытие пушкинского инкогнито.

— Анна Львовна, вам есть, что сказать? — спросил Пузевич.

И тут произошло то, чего поручик никак не ожидал. Дама, улыбнувшись, произнесла всего одну фразу, причём так быстро, что он никак не успел бы этому помешать.

Всего одна фраза! Так смыкаются челюсти капкана, который хватает вольного зверя и ни за что не отпустит. Перед глазами Ржевского промелькнула вся жизнь — вольная, полная радостей, которая теперь закончилась.

В прежние времена поручик не раз оказывался в подобных ситуациях, но успевал сбежать до того, как злополучная фраза сорвётся с уст дамы. Он даже гордился своей ловкостью, но сейчас всё повернулось иначе. Сбежать до того, как прозвучит фраза, это и впрямь ловкость. Но сбежать после — трусость.

И ладно бы, дама произнесла это наедине, когда никто посторонний не слышит. В таком случае ещё как-то можно было договориться либо с дамой, либо со своей совестью. Однако всё произошло прилюдно, на глазах у собрания, которое будто нарочно не шумело и ловило каждый звук.

Вот почему Ржевский теперь почувствовал себя пойманным. «Нет, у людей не будет повода решить, что я — трус, — сказал он себе. — Пусть это верная погибель, но ни отступать, ни бежать я не могу».

Всё вокруг потемнело, ноги как будто отказались служить поручику, и он плюхнулся на стул рядом с Рыковой, а та повторила злополучную фразу:

— Я согласна. — Дама оглядела всё собрание. — Александр Аполлонович сделал мне предложение, и я согласна. — Она обернулась к Бобричам: — Надеюсь, теперь вы поняли, почему утром на мне был такой странный наряд? Можете считать меня чудачкой, но я, в самом деле, хотела, чтобы Александр Аполлонович меня похитил. Когда для союза нет никаких препятствий — это же так скучно.

Подвывалова растерянно смотрела на Рыкову:

— А как же?.. — она кивнула на Пушкина.

— Милая Мария Сергеевна, — отвечала ей Рыкова, — я очень тронута вашей заботой обо мне. Прошу простить меня за то, что невольно поставила вас в неудобное положение. Будьте уверены, что я приложу все усилия, чтобы искупить свою вину. А этот цыган, — она взглянула на Пушкина, — вообще здесь ни при чём. А впрочем, может быть, он согласится спеть и на нашей с Александром Аполлоновичем свадьбе?

Анна Львовна засмеялась собственной шутке, и смеялась всё громче, а под конец захохотала просто демонически.

«Это не к добру, — подумал Ржевский. — Устроит она мне такую семейную жизнь, что волком взвою».

* * *

Поручик не помнил, когда полиция ретировалась. Не помнил, куда делась Подвывалова. Смутно помнил, как все начали поздравлять его и Анну Львовну. Так же смутно помнил, чем закончился праздник и в котором часу гости начали разъезжаться.

Ржевскому, раз уж он стал похитителем Рыковой, следовало вернуть даму туда, откуда увёз. И, как назло, это сомнительное удовольствие растянулось надолго — ехать пришлось очень медленно, ведь ночь выдалась тёмная, а в Затверецкой части, где жила Анна Львовна, не было фонарей.

Снег порошил так, что заставил поднять верх коляски. Становилось всё холоднее, чувствовалось скорое приближение зимы, поэтому Рыкова почти неосознанно подсела к поручику поближе, прижалась боком, чтобы не мёрзнуть.

Ржевский, конечно, это заметил, но ситуация совсем его не радовала. Он сидел неподвижно и слушал, как где-то в стороне тоскливо воет собака. «Волком взвою», — в который раз подумал он, а дама, будто угадав его мысли, произнесла:

— Согласитесь, Александр Аполлонович, ловко я вас. Не ожидали?

— Не ожидал, — признался Ржевский.

— Вы, конечно, полагали, что я из тех женщин, которые превыше всего ценят свою свободу и никому не уступают. Поэтому, когда вы взялись меня прилюдно целовать, то были уверены, что я предпочту смириться с испорченной репутацией, но остаться свободной.

— Вы сами говорили, мадам, что между нами ничего не может быть.

— А ничего и не будет, — ответила Рыкова. — Я собираюсь выйти за вас замуж не для того, чтобы вы меня в постели развращали.

— Не понял.

— Я выйду за вас замуж, чтобы иметь над вами власть. Пушкина я из-за вас упустила, зато вы сами от меня никуда не денетесь. Я так или иначе совершу доброе дело — спасу пропащего человека.

— Пропащего?

— Да. Вас. Наставлю вас на путь истинный. И раз уж Пушкин ускользнул…

— Не называйте Пушкина ужом, — буркнул Ржевский. — Он достойный человек.

— А я и не называла его ужом. Правда, достойным человеком назвать тоже не могу. Пушкин стал бы достойным, если б я за него взялась, но раз уж остался вольной птицей…

— Ну вот опять! — снова буркнул поручик. — Опять ужом назвали. И как уж может одновременно быть птицей?

Рыкова устало вздохнула.

— Что-то вы сегодня плохо соображаете. Ладно. Поговорим в другой раз. А у меня будет время подготовить договор.

— Как с Пушкиным?

— Да. Всегда лучше, когда все условия изложены на бумаге.

— Впишите туда сразу, что обязуетесь не портить репутацию Таисии Ивановне Мещерской… то есть Бобрич, а также её мужу и всей родне. — Ржевский подумал немного. — И на счёт Адели Эмильевны Хватовой то же самое впишите. Из клуба своего исключайте, если не передумали, а репутацию ей портить не смейте.

— Что ж. — Рыкова хмыкнула. — Я вижу, что мы договоримся.

В гостиницу поручик вернулся в мрачном настроении. Он чувствовал свинцовую усталость во всём теле, но сна не было ни в одном глазу.

Ванька помог барину раздеться и вышел из спальни, забрав с собой зажжённый канделябр, а Ржевский ворочался около часа, глядя, как за окнами сыплет снег.

Рядом с кроватью стоял стул, на спинке которого висела гусарская куртка поручика. На сидении виднелись сложенные рейтузы, а возле стула пристроились сапоги.

Ржевский, глядя на всё это, подумал немного, взял рейтузы, развернул и положил на сиденье так, чтобы штанины свисали. Затем поставил сапоги перед стулом, а концы штанин заправил в голенища. Теперь в сумраке создавалось впечатление, что на стуле кто-то сидит.

Для пущего эффекта поручик свернул комом рубашку и поставил этот ком на то место, где должна торчать голова. Воротник куртки был твёрдый, и это позволяло надеяться, что ком, опираясь на воротник, удержится на месте.

Сев на кровать, Ржевский спросил:

— Ну? Что смотришь, братец? Влип я в историю, как никогда прежде не влипал. И что теперь делать? Я, конечно, говорил, что готов принести жертву ради русской литературы, но чтоб такую… А теперь деться некуда. Бежать — назовут трусом. Может, застрелиться?

Собеседник молчал.

— Нет. — Ржевский вздохнул. — Застрелюсь — всё равно трусом назовут. Скажут, со страху застрелился. Значит, придётся жениться.

Голова собеседника сокрушённо опустилась, а затем и вовсе упала на пол.

— Эх, — снова вздохнул поручик. Он прилёг на край кровати, будто на нары в остроге, и снова принялся смотреть на падающий за окнами снег.

Очевидно, сон всё-таки пришёл, потому что Ржевский опомнился только тогда, когда за окнами было светлым-светло, а в лицо кто-то дышал. Кто-то, кто недавно угощался пирогом с капустой. Это был Ванька.

— Барин, к тебе гость настырный. Я говорил, что ты почиваешь, а он говорит: «Ты доложи, а там посмотрим».

— Гость назвался?

— Пётр Иванович Мещерский.

Поручик спросонья не сразу сообразил, кто это. Сначала показалось, что явился Петя Бобрич. «Нет, ерунда получается, — сказал себе Ржевский. — Ведь когда Тасенька за Петю вышла, то не он стал Мещерский, а она стала Бобрич». Правда, по всем признакам, верховодить в семье предстояло именно Тасеньке, так что Петя в некотором смысле стал Мещерским. Но не на самом же деле стал, чтобы в гостях так представляться!

«И ведь Петя — Алексеевич, а не Иванович, — продолжал спросонья рассуждать поручик. — А кто ж тогда Иванович? А! Это ж Петруша! Тасенькин братец».

«Гони его в шею», — хотел было сказать Ржевский, но не успел, потому что возле дверей послышался голос:

— Александр Аполлонович, прошу прощения за внезапный визит, но я вам письмо принёс от своей сестры. Обязан отдать лично в руки.

— А чего в такую рань? — спросил поручик. — Разве дело неотложное? Чего вы врываетесь ко мне в такое неподходящее время? — Он посмотрел на настенные часы. — В час дня? Ну ладно.

Пришлось вылезти из кровати и надеть халат, а после этого Ржевский проследовал в гостиную, на ходу взяв у гостя, стоявшего в двери, письмо:

— Благодарю, что доставили.

Поручик распечатал и хотел читать, но вдруг с опаской оглянулся — не вздумает ли гость подсматривать.

Петруша, заметив это, лишь улыбнулся и сказал:

— Не беспокойтесь, Александр Аполлонович. Незачем от меня прятаться. Я и так всё знаю.

— Что «всё»?

— Всё. И о Пушкине, в том числе.

— Значит, Таисия Ивановна вам рассказала?

— Не только. Мне сам Пушкин признался. Ещё на вчерашнем застолье.

— Когда именно?

— Перед нашей с вами словесной дуэлью. Когда он подошёл ко мне, я его спрашиваю: «Может, ты всё-таки Пушкин?» Тот посмотрел на меня и приглушённо так говорит, для меня одного: «Когда б я был Пушкин, я бы отправился в цыганский табор, дал бы цыганам денег, сколько просят, а взамен велел бы выучить мои стихи, которые цензура не пропускает. И пусть бы цыгане пели их и рассказывали везде, где окажутся. Ведь, слава Богу, цыганские концерты пока цензуре не подлежат, в отличие от печатных изданий и постановок в театре».

— Так и сказал? — удивился Ржевский.

— Да, — ответил Петруша. — Сами понимаете, что простой цыган таких речей вести не мог. Очевидно, Пушкин помнил своё петербургское знакомство со мной. Пусть оно было кратким, но впечатления у нас друг о друге остались хорошие.

— Вот как, — пробормотал поручик. Получалось, вчера он зря беспокоился и устраивал словесную дуэль, чтобы отвлечь внимание.

— После этого, — продолжал Петруша, — я ещё спросил: «А „Бориса Годунова“ тоже цыганам отдал бы?» Пушкин так же тихо ответил: «Это — нет. „Годунова“ ещё есть надежда протащить в печать официальным порядком». Тогда у меня последние сомнения отпали. А после я узнал, из-за чего случился весь маскарад. Да и остальное узнал. Весело же вы здесь живёте! А ещё говорят «скучная провинция»!

— Развлекаемся, как можем, — буркнул Ржевский.

— Я на вас не в обиде, — добавил Петруша. — Я сознаю, что своими неуместными вопросами докучал вам и сестре тоже. Приехал из Петербурга, ничего не понимаю, во всё вмешиваюсь.

— Очевидно, теперь вы довольны, раз всё знаете, — сказал поручик, но сам не был доволен, продолжая раздражаться из-за Петруши. Возможно, в силу привычки. А возможно, в Тасенькином брате было что-то такое высокомерное, что отличало выходцев из петербургского света, а Ржевского бесило.

— Незачем от меня письмо прятать, — повторил Петруша. — Я знаю, что в нём. Сестрица при мне сочиняла.

Поручик снова опустил взгляд к распечатанному письму Тасеньки и прочёл:

'Александр Аполлонович,

благодарю Вас от всей души. Г-н Пушкин мне всё рассказал, а особенно подробно говорил о том, сколько усилий Вы приложили, чтобы моя свадьба состоялась и прошла хорошо.

Из его слов следует, что даже Ваша готовность жениться на г-же Рыковой — следствие заботы о моей репутации. Вы стремились сделать так, чтобы моя свадьба не обернулась скандалом. Но не слишком ли много Вы принесли в жертву?

Возможно, Вам будет лучше просто уехать из города, как в прошлый раз. И даже если Ваш отъезд чем-то повредит мне и станет поводом для злословия, я никогда не упрекну Вас за это.

Ваш друг, Т.

p.s.

Муж со мной полностью согласен. Просил передать Вам от него поклон. А ещё просил передать, что Овидий вовсе не устарел. Я не вполне понимаю, что это значит, но исполняю просьбу'.

— Ну? Что решили? — спросил Петруша, как только увидел, что Ржевский закончил чтение.

— Ещё ничего не решил, — ответил поручик. — Дело серьёзное. За мгновение не решается.

— Но мне надо что-то передать сестре, — пояснил Петруша. — Потому и спрашиваю.

— Передайте, что я подумаю.

Как видно, Тасенькин брат ждал именно такого ответа. Он улыбнулся, как улыбается всевидящее божество.

«Что о себе мнит эта петербургская молодёжь!» — подумал Ржевский, но подавил в себе новый приступ раздражения и как можно любезнее произнёс:

— Поручение сестры вы исполнили, Пётр Иванович, за что ещё раз благодарю. А теперь позвольте мне привести себя в порядок без посторонних.

Петруша снова улыбнулся, как божество, и сел на ближайший стул, хотя сесть никто не предлагал. Напротив — выгоняли.

— А хотите, Александр Аполлонович, я расскажу историю, которую в Твери никто ещё не знает? Но это напрямую вас касается.

Ржевский даже ответить не успел, а Петруша уже начал:

— Как вы знаете, я ещё недавно служил в гвардии. А гвардия, как вы справедливо заметили, это придворные войска. Вот почему я по поводу своего прошения об отставке имел личную беседу с императором Николаем Павловичем. Он расспрашивал меня о причинах, а заодно хотел выведать, нет ли брожений в моём полку. После того, что случилось в декабре прошлого года, Николай Павлович очень опасается всяких брожений и недовольства.

— А я здесь при чём? — спросил поручик.

— Наберитесь терпения, — ответил Петруша. — Я уверил Николая Павловича, что в гвардии его все очень любят, а кто не любит — давно в крепости или в Сибири. Также я сказал, что моя отставка с политикой не связана. Я объяснил, что хочу сделаться помещиком, заняться сельским хозяйством, ведь так от меня будет больше пользы, чем в гвардии.

— Я-то здесь при чём? — снова спросил Ржевский.

— Терпение, — ответил Петруша и предложил: — Вы лучше сядьте. В ногах правды нет.

Ржевский взял от стола стул и сел напротив собеседника, глядя в глаза. Но не потому, что был увлёчён рассказом, а скорее из-за раздражения. Поручик изобразил на лице скуку — совсем такую, которую прежде видел не раз на лице Петруши. Дескать, ну и чем вы меня удивите?

Тасенькин брат невозмутимо продолжал:

— Император счёл мои объяснения убедительными и, несомненно, решил, что я человек заслуживающий доверия.

— Очень рад за вас, — сказал Ржевский. — Я-то здесь при чём?

— Так в этом всё и дело! — воскликнул Петруша. — Если б Николай Павлович не счёл меня человеком, которому можно доверять, то не стал бы со мной советоваться о вас.

— Обо мне? — У Ржевского всё внутри разом всколыхнулось. Он подумал, что не зря Тасенькин брат советовал присесть. Дельный совет. Новости о том, что император наконец-то обратил внимание на твою скромную персону, лучше выслушивать сидя.

— Да, — продолжал рассказывать Петруша. — Николай Павлович положил перед собой на столе моё прошение об отставке и уже хотел наложить резолюцию, но вдруг будто вспомнил о чём-то и достал из папки другой документ.

Поручик спросил внезапно осипшим голосом:

— Моё прошение о возвращении на службу?

— Совершенно верно. Держит этот документ в руках и спрашивает меня: «Пётр Иванович, а знаком ли вам Александр Аполлонович Ржевский? Это знаменитый дамский угодник, о котором ходит множество слухов, но я бы хотел опираться на достоверные сведения. Он тоже из Тверской губернии, как и вы, и я подумал, что вам он может быть знакомым. Господин Ржевский просится обратно на военную службу, а я никак не могу решить, будет ли оное возвращение полезно государству».

— И что вы ответили? — спросил Ржевский, невольно подавшись вперёд.

— Я тогда с вами знаком не был, — ответил Петруша. — Зато мне была хорошо известна история вашей несостоявшейся помолвки с моей сестрой. Тася мне всё подробно рассказала в письме.

— Так что же вы ответили Николаю Павловичу?

— Я ответил, что моей сестре ваш характер известен гораздо лучше, чем мне. Я признался, что могу судить о вас лишь как сторонний наблюдатель. Государь просил меня высказать это суждение.

— А вы что же⁈ — почти закричал поручик.

— А я сказал: «Если господин Ржевский к чему и пригоден, то только к военной службе. И сам это сознаёт. А ещё он — человек честный. Поэтому, зная, что не создан для семейной жизни, бежит от брачных уз. Зная, что ничего не смыслит в управлении имением, сторонится управления. Зато на военную службу стремится всей душой и всем сердцем».

— Так и есть, — согласился Ржевский.

— Государь слушал меня очень внимательно, — продолжал Петруша, — а я ещё добавил: «Будь Ржевский человеком корыстным, польстился бы на богатое приданое моей сестры. Но он не польстился. Значит, и на военную службу стремится не ради чинов и наград, а только ради того, чтобы принести пользу Отечеству».

— Всё верно сказано, — опять согласился поручик. — А государь что же?

— А государь взял перо и наложил на оба прошения, моё и ваше, одну и ту же резолюцию: «Быть по сему». Так что в самом скором времени ждите извещение о том, что вы снова зачислены в полк.

Ржевский просиял от нежданно свалившегося на него счастья, но слова давались с трудом:

— Значит… значит…

— Значит, жениться вы теперь никак не можете, — подсказал Петруша. — Ведь тому, кто состоит на службе, можно жениться только по разрешению. А госпоже Рыковой вы лучше не признавайтесь, что скоро извещение получите. Просто тяните время, тяните, а дальше, может, какая-нибудь война с турками начнётся.

— Война с турками — это было бы прекрасно! — согласился Ржевский и встал со стула. — Пётр Иванович, позвольте пожать вашу руку.

Тасенькин брат уже нисколько не раздражал поручика, а даже наоборот. «Значит, и среди золотой молодёжи есть достойные!» — решил Ржевский.

Петруша тоже поднялся со стула и протянул руку, которую поручик с чувством пожал.

— Только одного не понимаю, Пётр Иванович, — сказал Ржевский. — Что же вы мне эту историю раньше не рассказали?

— Да как-то времени не было, — ответил Петруша. — Мы с вами постоянно отвлекались на словесные дуэли.

— Ещё раз прошу простить за всё обидное, что говорил о вас в эти дни, — совершенно искренне произнёс Ржевский. — И за вчерашнюю шестиэтажную хулу. А особенно — за пятый и шестой этаж.

— Пустяки, — ответил Тасенькин брат. — Я же понимаю, что вы не со зла, а просто хотели Пушкина оградить от неприятностей.

— Позвольте обнять вас, Пётр Иванович! — совсем расчувствовался поручик. — Вы меня спасли! Никогда не забуду!

Наконец они распрощались. Петруша отправился к сестре, а Ржевский подумал, что теперь надо привести себя в порядок. И насколько же своевременной оказалась эта мысль!

Поручик, почти одетый, как раз заканчивал чистить зубы, когда в окно что-то ударило. Оглянувшись, он увидел на стекле налипший снег — кто-то запустил в окно снежок.

Ванька выглянул на улицу, заранее бормоча «у-у-у, сорванцы», но затем как-то странно хмыкнул.

— Что там такое? — спросил Ржевский, сплёвывая воду.

— Баба на улице стоит и рукой мне машет, — ответил Ванька.

Поручик тоже подошёл посмотреть и увидел, что на улице, за ночь успевшей побелеть, стоит крестьянка, хорошо знакомая. Это была Адель Хватова.

— Адель!

Ржевскому хватило минуты, чтобы окончательно привести себя в порядок и выскочить из парадного входа гостиницы.

— Адель, вы пришли поговорить или?..

— Или, — лукаво ответила она.

— А вы не беспокоитесь за свою репутацию? Знаете, ведь Рыкова не станет вам её портить — я договорился. Поэтому будет обидно, если вы испортите её себе сами.

— Не испорчу. Мне сосед помогает.

— Какой сосед?

— Тот, который передал вам мою записку, и которому вы так безрассудно исповедовались, когда эту записку получили. Но ваше безрассудство оказалось к лучшему. Этот человек теперь нам сочувствует. И его жена — тоже. Я прихожу к ним в дом, переодеваюсь крестьянкой и иду к вам, а со стороны кажется, что я хожу к соседям в гости. Моя репутация защищена.

— Но в тот раз, когда пошёл слух о нашей с вами связи, всему виной был этот сосед. Насплетничал где-то. Либо жене рассказал, а она насплетничала.

— Александр, я пришла, чтобы или, а не поговорить, — мягко напомнила Адель.