Объяснение Анны Львовны, зачем ей говорить с Ржевским наедине, было принято, но до конца так и не понято. Вот почему Мещерские и Бобричи провожали Рыкову задумчивыми взглядами, когда она нарочито уверенно шла вслед за лакеем, который показывал дорогу в кабинет.

На пороге залы Анна Львовна оглянулась и, убедившись, что поручик тоже идёт, гордо вскинула голову. Очевидно, хотела показать, что ничуть не смущается, но Ржевский был уверен, что дама блефует.

Кабинет князя находился рядом с залой и не представлял собой ничего примечательного. Обычная комната, заваленная бумагами и книгами. Заняты были и диван, и стол, и стулья, и кресло, поэтому Ржевский невольно подумал, что бумаги придётся потревожить, если Рыкова захочет продолжения ночных забав. «А то и разместиться негде. Даже подоконника свободного нет».

Анна Львовна, будто подтверждая догадку Ржевского, остановилась посреди комнаты и смотрела выжидающе. В воздухе повисло напряжение, поэтому поручик приблизился к даме и тоже смотрел выжидающе.

Та осторожно протянула руку и едва ощутимо провела кончиками пальцев где-то под левым ухом Ржевского.

«Начало интересное», — обрадовался поручик, но дама состроила гримасу и показала, что кончики её пальцев измазаны чем-то чёрным.

— Сажа! — громко сказала Анна Львовна и той же, испачканной, рукой залепила Ржевскому звонкую пощёчину.

— Не понял.

— Дурака из себя не стройте! — строго сказала Рыкова и хотела залепить вторую пощёчину, но поручик увернулся, резко подавшись назад. Ладонь Анны Львовны просвистела перед его носом.

— Мадам, объяснитесь.

— Я думала, что это сон, а это был не сон! — в гневе воскликнула Рыкова. — Просыпаюсь утром, гляжу в зеркало, а у меня лицо в саже. Значит, меня заставили грешить не во сне.

— Кто заставил? Сатана?

— В первое мгновение я думала, что сатана. Решила, что он приходил ко мне наяву, но затем поняла: это не сатана, а вы приходили, вырядившись, как на маскараде. Это вы заставили меня низвергнуться в пучину порока. Да, вы! И теперь всё подтвердилось, раз у вас лицо тоже в саже.

Очевидно, когда Ржевский умывался после ночного приключения, то сделал это не очень тщательно. Под ушами что-то осталось.

— Да, это был я, — признался он.

— Представляете, что я испытала?

— Удовольствие?

— Нет! Стыд, унижение.

— Мне так не показалось, мадам.

— Я не про ночь. Я про утро. Утром я испытала именно стыд.

— Ничего страшного, мадам, — успокоил Анну Львовну поручик. — К вечеру стыд пройдёт. Может, даже опять согрешить захочется.

— А вы на это и рассчитывали? — спросила Рыкова.

— На что?

— Вы наделялись, что мне захочется постоянно грешить с вами. И что ради этого я отдам всё.

— Мне ничего от вас не нужно, мадам. Кроме вас самой, — сказал Ржевский. Слова были довольно банальны, но обычно действовали. Поручик надеялся, что и в этот раз подействуют, но увы.

— Даже бумаги Пушкина вам от меня не нужны? — ехидно спросила Анна Львовна. — Вы же явились ко мне ночью ради них. И потому были так хорошо осведомлены, когда я рассказала вам о предложении Подвываловой.

— Я не был осведомлён. Просто пару раз угадал, в чём дело, — попробовал соврать Ржевский.

— Не лгите!

— С чего вы взяли, что я вру?

— Во-первых, ваша осведомлённость была слишком велика — такое нельзя угадать. А во-вторых, мне вас выдали с головой.

— Кто?

— Угадайте. — Рыкова насмешливо улыбнулась.

— Вам что-то рассказала обо мне Подвывалова?

— Плохо вы угадываете. Минувшей ночью у вас лучше получалось. — Собеседница продолжала насмешливо улыбаться. — Мне всё рассказала о вас Адель Хватова.

— Хватова? — Поручик как-то сразу сник и уже не мог притворяться, что впервые услышал о бумагах Пушкина только вчера.

«Не зря я эту Адель коварной считал, — думал он. — Значит, она только притворялась, что не мастерица плести интриги, а на самом деле… обманщица! А ведь про совесть как хорошо рассуждала! Дескать, не станет свою совесть приносить в жертву ради выгоды. Помогать в возвращении бумаг обещала. А сама при первой же возможности переметнулась на сторону врага! Вот и верь после этого в женскую порядочность».

Конечно, Ржевскому уже доводилось сталкиваться с предательством среди своих — на войне. В двенадцатом году случалось, что крестьяне из страха или ради корысти сообщали французской кавалерии, где в лесу скрывается гусарский отряд. Бывало, что вышестоящее начальство вело себя так, что невольно задумаешься, на чьей стороне оно воюет. Да и во время Заграничного похода европейские «союзники» часто поступали странным образом, будто желали насолить русским, хоть и воевали все в одной коалиции — против Наполеона.

Поручик давно привык не принимать близко к сердцу подобные измены, как и измены женские, но разочароваться в Адели Хватовой было больно. Пусть даже он сам называл её коварной — всё равно больно.

Меж тем Рыкова, увидев, что Ржевский расстроен, поспешила усилить эффект.

— Да, именно от Хватовой я всё узнала. Час назад застала её в гостях у Подвываловой и имела с обеими этими дамами очень интересный разговор. Например, Хватова рассказала мне, как её выследили. Да, я имею в виду тот вечерний визит, который нанесли ей вы с Пушкиным, а затем угрожали, вынуждали действовать по вашей указке.

— Всё было не так, — заявил поручик, но Анна Львовна лишь хмыкнула:

— Вы всерьёз полагаете, что я поверю вам, а не Хватовой? Вы достаточно наврали мне минувшей ночью.

Ржевский понял, что рассказывать правду не имеет смысла. Ничего не докажешь, как и во всех остальных случаях. Оставалось лишь скорбно вздохнуть, но Анна Львовна, будто пытаясь найти извинение для поручика, добавила:

— Да, Адель Хватова украла у Пушкина бумаги, и всё же вам следовало обращаться с ней деликатнее. Во-первых, Хватову ужасно напугал ваш вечерний визит. А во-вторых, именно из-за него весь город уверен, что у вас, Александр Аполлонович, с этой дамой роман. К тому же из-за ваших угроз она была вынуждена снова прийти к Пушкину в гостиницу, и это стало причиной новых пересудов.

Поручик не стал говорить, что Хватовой никто не угрожал — разве только пристыдили — и что в гостиницу к Пушкину она явилась по своему почину оба раза, а не только в первый, когда бумаги воровала.

Рыкова, приняв молчание за знак согласия, продолжала:

— В общем, я знаю, что Хватова верна мужу, а оказалась в двусмысленной ситуации по вашей вине, Александр Аполлонович. И я также знаю, что вы хотели вернуть бумаги и для этого прибегли к недостойным методам. Преследовали госпожу Хватову, госпожу Подвывалову и меня. Даже в клуб мой проникли.

«Умеет же Рыкова всё переворачивать, — думал Ржевский. — У неё выходит, что воровство бумаг — пустяк, а вот я — злодей и подлец, потому что хотел их вернуть».

Вслух он ничего не сказал, поэтому Анна Львовна перешла к главной части своей речи:

— Конечно, мы не можем рассказать обществу, что случилось на самом деле, поэтому будем говорить другое.

— А вы полагаете, мадам, что я буду вас слушаться? — вдруг взбрыкнул поручик.

— Судьба Пушкина в моих руках, потому что его бумаги теперь у меня, — сказала Рыкова. — Может, вам безразлична репутация Хватовой и моего клуба. Но ведь судьба друга вам не безразлична?

Ржевский опять скорбно вздохнул:

— И что говорить надо?

— Говорите всем, что соблазнить Хватову вам не удалось. Что вы пытались, но не смогли. А если кто-то спросит, что она делала в гостинице, где вы остановились, скажете, что Хватова приходила к Пушкину, а не к вам.

— И все решат, что у Хватовой с Пушкиным шуры-муры.

— Не решат, — уверенно произнесла Анна Львовна. — Мы всем объявим, что Хватову туда отправила я — договориться с Пушкиным, чтобы он прочел в поэтическом клубе доклад.

— А не покажется ли странно, что вы к Пушкину даму отправили, а не слугу?

— Не покажется, — так же уверенно возразила Рыкова. — Если я отправила даму из нашего клуба, это показывает, как сильно мы желали видеть Пушкина в клубе. И вообще, да будет стыдно тому, кто дурно об этом подумает. Слышали такое выражение?

— Ладно, буду говорить, если кто спросит. — Ржевский пожал плечами.

— Это ещё не всё, — сказала Рыкова. — Вы должны семь ночей подряд петь перед домом Хватовой романсы.

— Зачем?

— Вы будете петь, а ответом станет молчание. Так мы убедим молву, что ваши ухаживания не имели успеха. Начнёте нынче же.

Поручику не нравилось, что его досугом вот так распоряжаются. Но делать было нечего.

— Пять ночей, — всё же решил поторговаться он.

— Семь, — строго произнесла Рыкова и добавила. — А ещё сообщите Пушкину, что ему надо приехать в Тверь. У меня к нему дело. И раз в моей спальне я невольно рассказала вам о своих планах, вы и так знаете, что дело касается бумаг.

* * *

Переулок, где жила Хватова с мужем и свекровью, выглядел таким же тёмным, как всегда. Даже казалось, что тяжёлые тучи на ночном небе всё те же — так и стоят над крышами вот уже несколько дней.

Единственным источником света были окна домов. У Хватовых светились все окна, а сквозь белую дымку штор виднелось движение неких силуэтов.

Когда Ванька остановил коляску напротив знакомого крылечка, сидевший в экипаже Ржевский не торопился выполнить поручение на счёт романсов. Сначала выкурил трубку, чтобы потянуть время. Затем сделал пару глотков из фляжки, чтобы прочистить горло, и наконец нехотя взялся за гитару.

Поручик и в прежние времена брался за гитару неохотно, поэтому играть толком не выучился — знал лишь два-три аккорда. «Ничего, Хватова больше не заслужила», — подумал он и запел довольно старый романс:

Ржевский повторил последние две строчки и замолчал, ведь дальше песня была уже не грустная: милая согласилась на свидание, и влюблённые вкусили радостей любви.

Помолчав немного, поручик затянул другой романс, тоже старый:

Он как раз повторно тянул «не измени-и-и-ить», когда дверь дома, расположенного чуть дальше по переулку, открылась. На пороге появилась незнакомая мужская фигура.

Не говоря ни слова, незнакомец приблизился к коляске Ржевского, полминуты слушал продолжение романса и затем сказал:

— А ведь ты обещал, что серенады здесь петь не будешь.

— Что? — не понял поручик. — Что я обещал?

— Что серенад не будет, — повторил незнакомец… а впрочем, его голос показался Ржевскому смутно знакомым.

— Когда я такое обещал?

— В тот вечер, когда ты меня выспрашивал про свою богиню.

Подсказка помогла освежить память. Очевидно, незнакомец был тем самым прохожим, перед которым Ржевскому несколько дней назад пришлось притворяться безумно влюблённым гусаром, чтобы выяснить имя и точный адрес Хватовой.

Тогда незнакомца как будто прислала сама Фортуна, ведь без него пришлось бы проверить несколько домов в переулке, а так по словесному портрету этот добрый малый сразу определил, о ком речь, и сообщил даже больше, чем нужно. К примеру, что дама замужем за надворным советником Панкратом Терентьевичем Хватовым.

Во время той давней беседы поручик обмолвился, что хочет петь даме серенады, а незнакомец просил не петь, потому что живёт рядом с Хватовыми. Дескать, пение нарушало бы тишину переулка. Особенно в вечернее и ночное время.

— Дружище! — воскликнул Ржевский. — Ну, прости. Не признал я своего благодетеля.

— Да мне и не надо, чтобы ты меня при встрече узнавал, — ответил «благодетель». — Мне надо, чтобы ты серенад не пел. Моя жена из-за тебя заснуть не может.

— Что, мигрень у неё от моих песен? — спросил поручик.

— Сердце у неё из-за тебя разрывается, — пояснил сосед четы Хватовых. — Грустно поёшь. Вроде без надрыва, но с таким глухим отчаянием, будто всякую надежду потерял.

Ржевский даже удивился. Вроде бы ничего такого он в своё пение не вкладывал — просто отбывал повинность, наложенную Анной Львовной Рыковой. Неужели все его последние неудачи так отразились на голосе? Однако признаваться в неудачах следовало лишь частично.

— А с чего мне радоваться? — ответил поручик. — Дама мне отказала.

— Отказала? — удивился сосед Хватовых. — Но я ж сам видел, как ты её недавно до дому подвозил.

— Подвозил. И что? — в досаде отмахнулся Ржевский. — Вот если б ты сам видел, как я… принимал её капитуляцию. Но ты ничего такого видеть не мог, потому что не было этого.

Сосед Хватовых молчал, лишь вздохнул сочувственно.

— И вообще она меня предала, — вдруг добавил поручик, хоть ещё минуту назад не собирался говорить всю правду. Более того, Анна Львовна запретила рассказывать, но правда так и рвалась наружу.

— Как это предала? — не понял собеседник.

— Да очень просто. У моего друга пропали важные бумаги. Украли их, короче говоря. Я придумал, как их вернуть, а Адель Хватова помочь обещала. И не ради корысти или чтобы мне угодить. Честной притворялась, а в итоге предала. Переметнулась в лагерь противника! Такая су… — Ржевский всё же решил использовать приличное слово: — Супостатка оказалась!

— А что за лагерь противника?

— Лагерь тех, кто бумаги украл и присвоил. Там есть одна особа, тоже су… супостатка, которая эти бумаги у себя прятала. А затем третьей су… супостатке передала. А эта третья супостатка — такая су… супостатка, что словами не передать. Лучше с самим сатаной дело иметь, чем с ней! Все мозги мне вые… выела, всю душу вымотала, а в итоге оставила ни с чем. Мне казалось, что вот-вот бумаги будут у меня в руках, а теперь мне ху… хуже некуда. И как другу помочь, не знаю.

Сосед Хватовых помолчал полминуты и спросил:

— А чего ты Хватовой серенады поёшь? Из твоих слов выходит, что она не серенады, а срамные песни в свой адрес заслуживает.

— Я здесь не по своей воле, — ответил Ржевский. — Третья супостатка меня в оборот взяла и вертит мной, как хочет. Она и велела мне семь ночей подряд здесь серенады петь. По городу слухи ходят, что я с Хватовой интрижку завёл. Но если буду здесь из ночи в ночь под гитару надрываться, а ответа не дождусь, то молва решит, что слух пустой, и что нет у меня с Хватовой никакой интрижки. — Поручик тяжко вздохнул. — Вон как эти супостатки оберегают друг дружке доброе имя. А на доброе имя моего друга им плевать! Ведь если те бумаги предать огласке, моего друга запишут в разбойники и бунтовщики. И в Сибирь отправят.

— А! — протянул сосед Хватовых. — Теперь понятно, что за весточку тебе послали.

— Весточку? — опешил поручик. — Ты сейчас про что?

— Да вот про это. — Собеседник достал из кармана лист бумаги, сложенный вчетверо. — Хватова мне нынче утром этот листок дала и очень просила тебе в гостиницу отнести. Сама, дескать, не может. А я, каюсь, за весь день так и не собрался, хоть и обещал ей. Но раз ты здесь, то держи.

Ржевский взял листок и развернул, но прочесть не сумел из-за темноты. Пришлось вылезти из коляски и подойти к ближайшему освещённому окну.

На листе было написано:

«Мари призналась мне, что хочет отдать бумаги Анне Львовне, а взамен требовать себе должность в поэтическом клубе. Хочет быть заместительницей Анны Львовны, то есть занять второе место в общей иерархии. А со временем, возможно, и первое получить. Таков мотив».

Из-за плеча поручика послышался голос всё того же собеседника:

— Я весь день голову ломал, что бы это значило. А теперь, когда ты мне пояснил, понимаю. Выходит, что Мари — та супостатка, которая у себя бумаги прятала, а Анна Львовна — та, кому бумаги в итоге достались.

Ржевский оглянулся:

— А ты читал, что здесь написано?

— Ещё утром, как в руки получил, так и прочитал. Не запечатано же, — ответил сосед Хватовых. — Однако из всего этого выходит, что Хватова — не супостатка. Она — шпионка во вражеском лагере. Для тебя старается.

— Это вряд ли, — пробурчал Ржевский. — Говоришь, утром она тебе письмо дала? А переметнулась нынче днём.

— Если б она переметнулась, то пришла бы ко мне требовать своё письмо назад, — заметил собеседник.

— Так она небось думала, что ты уже отнёс, — возразил Ржевский. Он сунул письмо в карман, вернулся в коляску и снова взялся за гитару.

— Значит, всё равно семь ночей будешь здесь надрываться? — спросил сосед Хватовых.

— Прости, дружище, но буду, — ответил поручик. — Выбора нет. А жене своей передай, что если невмоготу мои песни слушать, пусть выпьет на ночь стакан водки. Средство верное, чтоб спать и ничего не слышать.

* * *

Когда надо сообщить плохую новость, Ржевский предпочитал не пускаться в пространные объяснения, а говорить коротко и в лоб — так легче. Но это при личной беседе. А вот если плохую весть приходилось передавать письмом, получалось иначе.

Поручик был не мастер марать бумагу. Когда пишешь, надо все мысли держать в строгом порядке, не давать им разбегаться в разные стороны. А Ржевскому такое плохо удавалось. Мысли — это же не эскадрон, где люди и лошади вымуштрованы на совесть. Мысли — это скорее стадо овец, где то одна, то другая норовит отбиться от стада. Ты, конечно, следуешь за ней. И вот вместо короткого письма, чётко передающего суть дела, получается целый трактат. В общем, коротко и в лоб никак не получалось, поэтому на сочинение письма к Пушкину ушло много времени.

Ржевский сел за письмо вечером того же дня, когда случилось объяснение с Рыковой. То есть почти сразу после того, когда она залепила поручику пощёчину, а затем дала понять, что все ухищрения с его стороны бесполезны.

«Здравствуй, чёрт кудрявый, — карябал на бумаге Ржевский. — С прискорбием сообщаю, что Фортуна мне изменила, а Таисия Ивановна была права. Есть на свете такие бабы, которых невозможно подчинить через постель. В постели покоряются, а в остальном продолжают делать по-своему. Да и в постели, честно говоря, порываются командовать».

Поручик перечитал написанное и понял, что как-то слишком далеко ушёл в объяснения, а сути не передал. Черновик письма был смят и брошен на краю стола, а в другой раз попробовать Ржевский решил на следующее утро, отоспавшись после пения ночных серенад.

«Здравствуй, брат Пушкин, — снова карябало перо. — Сижу в гостинице один в тоске и печали. На званые обеды мне ближайшую неделю ездить не надо, потому что жених отправился в монастырь замаливать несуществующие грехи. Пока жених в отъезде, я свободен. И всё же есть у меня обязанность — по ночам драть горло под гитару возле дома известной тебе Адели Хватовой. Никогда не думал, что спеть дюжину романсов под окном дамы будет так же противно, как на спор перецеловать всех строевых кобыл Мариупольского полка, в том числе кусачих. А впрочем, тебе этой истории знать не нужно. Скажу лишь, что Хватова оказалась редкостная дрянь».

Поручик перечитал, и опять понял, что углубился в ненужные объяснения. Новый черновик тоже был смят и брошен на стол.

«Здравствуй, друг любезный, — появилось на чистом листе бумаге. — Каюсь перед тобой за то, что обманул в надеждах. Добыть твои бумаги методом поручика Ржевского у меня не вышло. Видать, осень вправду самое паршивое время для амурных дел. Дамы похожи на ледяные статуи, а если и начинают оттаивать, то ничего приятного в этом нет — обнаруживаешь себя в луже».

Участь этого черновика оказалась та же, что и предыдущих. На краю стола появился ещё один комок бумаги. Следовало сообщить о неудаче просто, без метафор. И без оправданий. Оправдания, по мнению поручика, выглядели жалко.

«Здравствуй, несчастный мой друг, — царапал на бумаге Ржевский. — Без долгих предисловий огорчу тебя дурной вестью. Черновики твои я вернуть не смог. Они сейчас у Рыковой, а та всерьёз намерена сделать тебя рабом. Хочет, чтобы ты переехал в Тверь и всё время был под присмотром. Сам видишь, что положение твоё плохо, но не вешай носа. Я что-нибудь придумаю».

Поручик положил перо и задумался. Вот обещал «придумаю». А что здесь можно придумать? В таких передрягах он ещё не оказывался.

«Как же эти бумаги у Рыковой вырвать?» — думал Ржевский, и вдруг его осенило. Идея, возникшая в голове, была подобна тайным прелестям балерины, которые становятся видны, когда юбка во время прыжка взлетает чересчур высоко. Мелькнут — и нет. Однако мелькнувшую идею поручик успел рассмотреть во всех подробностях, поэтому она тут же оформилась в план.

«Прости меня, друг, — торопливо царапал на новом листе Ржевский. — Я кругом перед тобой виноват. Черновики твои сейчас у Рыковой, и она, несмотря на всё моё старание, хочет шантажировать тебя. Совести у неё, как оказалось, нет. Эта дама намерена заставить тебя поселиться в Твери, а также запретить тебе игру в карты, волокитство и всё прочее, что составляет радость жизни. Но я знаю, как избавить тебя от такой участи, и на сей раз промаха не будет. Правда, мне в итоге придётся испытать на себе всю силу гнева Рыковой. Возможно, после этого меня не пустит на порог ни одно приличное тверское семейство, но это пустяк. Главное, ты будешь спасён. Приезжай ко мне как можно скорее, но скрытно, чтобы о твоём появлении в Твери не знала ни одна душа, кроме меня. Как приедешь, подай весть. Тогда и расскажу тебе свой план».

Поручик поставил подпись, перечитал и остался доволен содержанием послания. Оставалось запечатать, а затем отправить Ваньку на почту и ждать.

* * *

Шла череда унылых дней. Ржевский выполнил все обязательства по ночному пению романсов и даже успел восстановить свой режим, то есть спал ночью, а не днём. Однако днём, сидя в гостинице, поручик всё равно клевал носом и зевал — от скуки. На семейном собрании Мещерских и Бобричей было постановлено, что Ржевский отныне не должен отлучаться из гостиницы вообще никуда, кроме как на званые обеды. Почти тюремный распорядок!

И вот в один из унылых дней, когда завтрак давно окончился, а до поездки к Мещерским было ещё далеко, в номер поручика постучал коридорный лакей.

— Чего такое? — спросил Ванька, отворив дверь, а лакей ответил:

— Передай барину, что его спрашивают по важному делу.

— Кто спрашивает? — крикнул Ржевский, который в это время валялся в спальне на кровати, но слышал весь разговор. Кто бы ни спрашивал, всё ж развлечение.

— Цыган какой-то, — громко ответил лакей.

— А что у цыгана за дело?

— Не сказал.

— Ладно, сейчас спущусь, — крикнул Ржевский. Он был полуодет, но чтобы одеться полностью, много времени не потребовалось — армейская привычка. Уже через пять минут поручик вышел из парадных дверей гостиницы на улицу и огляделся.

Неподалёку стоял молодой бородатый цыган, и Ржевский невольно отметил про себя, что этот малый выглядит странно. Цыгане в молодости бороду не носят — отращивают её уже в почтенных годах. Однако всё остальное было по обычаю — в ухе золотая серьга, важно надвинутый на глаза картуз, а под распахнутым овечьим тулупом виднелась красная рубаха-косоворотка. Сапоги тоже красного цвета. Всё чин по чину.

— Это ты меня спрашивал? — обратился поручик к цыгану, подходя ближе.

— Я. — Цыган широко и белозубо улыбнулся.

— А что у тебя за дело?

— А ты не видишь? — Цыган улыбнулся ещё шире.

— Нет.

— И не признаёшь? — Цыган весело и добродушно засмеялся, а Ржевскому в этом смехе почудилось что-то знакомое. Наверное, следовало лучше приглядеться.

Взгляд опять упал на бороду, и тут поручик заметил, что она на подбородке вовсе не так длинна и густа, как с боков. Даже показалось, что эта борода ещё недавно была бакенбардами.

— Пу… — Ржевский осёкся и не договорил.

— Верно.

— Ну ты, брат, придумал! — удивился поручик.

— Если ты меня не признал, значит, богатым буду, — всё так же весело и добродушно засмеялся Пушкин.

— А чего ты весёлый такой? — продолжал удивляться Ржевский. — Как будто не дурную весть от меня получил, а хорошую.

— Ты в письме уверял, что у тебя есть верный план, — заметил Пушкин. — Значит, весть хорошая. — Он на мгновение задумался. — Да и устал я, честно говоря, страшиться будущего. Когда твоё письмо получил, поначалу был сам не свой, а после — ничего, махнул рукой и думаю: «Ладно. Бог не выдаст, свинья не съест».

— Да что ж мы здесь стоим! Пойдём, в номере побеседуем, — спохватился Ржевский, а на недоумённые взгляды швейцаров, опасавшихся пускать цыгана в гостиницу, ответил: — Он со мной!

Уже в номере, тщательно прикрыв дверь, поручик пустился в подробные расспросы:

— И как тебе в голову пришло? Хорошо ты личность свою скрыл.

— Я же про цыган поэму сочинял, — ответил поэт, оглядел знакомую ему гостиную, а затем отодвинул стул от стола и уселся. — Столько сведений о них собрал. Вот и пригодилось.

— Так значит, ни одна душа не знает, что ты в Твери?

— Никто кроме Никиты. Мы вместе приехали, — ответил Пушкин, но Ржевского этот ответ устроил. Было бы странно, если б Пушкин не взял с собой верного слугу.

— И никто знакомый вас по дороге не видел?

— Нет, что ты! — улыбнулся поэт. — Ни на почтовой станции, ни в трактире.

— А вы с Никитой, значит, в трактире остановились? Не в гостинице какой-нибудь? А я полагал, что ты — неженка и в трактире селиться не станешь. Там же тараканы.

— В гостинице не поняли бы моего маскарада. — Пушкин привстал, снял тулуп и кинул его на кресло неподалёку, причём с таким изяществом, будто это не тулуп, а бальный фрак. — Зато в трактире никому дела нет. Я переоделся и сюда пешком дошёл. По дороге ни с кем не раскланивался.

— Отлично, — подытожил Ржевский.

— Тогда расскажи, что у тебя за план, который должен меня спасти наверняка.

Пожалуй, поручику повезло, что Пушкин не стал делать из происходящего драму. При таких условиях разговаривать казалось намного проще.

Отойдя наконец от двери, Ржевский взял от стола ещё один стул и присел рядом с другом.

— План проще некуда. Мы поедем в дом к Рыковой, и там она объявит, что твои черновики у неё, а ты всецело в её власти. Ты сделай вид, что впечатлён, но как будто между прочим вырази желание на эти бумаги взглянуть. Рыкова наверняка станет отказываться их показать, но ты стой на своём. Пусть все три листа тебе покажет. И не издали, а вблизи. Скажи, что ты близорук и издали не видишь. И как только эти листы вблизи тебя окажутся, ты их — хвать! А дальше либо съешь, либо в камин кинь, если удастся. Я рядом буду и тебе помогу.

— Листы съесть? — не понял Пушкин.

— Схватить их помогу, — пояснил поручик. — Ведь может так статься, что они будут в руках не у Рыковой, а у рослого лакея, у которого так просто ничего не отберёшь. Но я этого лакея кулаком в пузо! Я и с двумя лакеями слажу, если надо! Ты, главное, листы хватай и сделай с ними что-нибудь такое, чтобы восстановить было никак нельзя. А дальше мы будем к выходу прорываться.

— Но зачем нам убегать, если листы будут уничтожены? — опять не понял Пушкин.

— А затем, чтобы Рыкова тебе в отместку ничего не сделала. Она очень обозлится и наверняка захочет представить дело так, что ты в её дом явился без приглашения и дебош устроил. Вот поэтому нам надо будет ноги уносить, чтобы полиция нас не застала. А если унесём, Рыкова ничего тебе не сделает. Даже если станет каждому встречному рассказывать, что ты в её доме учинил, никто не поверит. Как же учинил, если тебя в городе не было? — Поручик сделал многозначительную паузу. — Понимаешь? Вот затем я и просил тебя явиться ко мне так, чтобы никто не знал, что ты в Твери.

— Теперь понимаю, — задумчиво произнёс Пушкин.

— А на мне Рыкова, конечно, отыграется, — вздохнул Ржевский. — Ведь всем известно, что я в городе. А с моей-то репутацией всякий поверит, что я мог явиться к приличной даме и устроить дебош. Но это пустяки. Главное, ты будешь спасён.

— А нельзя сделать так, чтобы и ты оказался будто ни при чём? — спросил поэт.

— Боюсь, что нельзя. Но это пустяки, — повторил поручик. — Во-первых, даже если в Твери меня сделают нежелательной персоной, я здесь лишь наездами бываю. А во-вторых, я надеюсь, что удастся на военную службу вернуться. Если меня примут обратно в полк, то тем более некогда будет Тверь посещать. Вот и наплевать, что здесь станут обо мне говорить и думать.

— Если так, то я согласен, — сказал Пушкин.

— Тогда выпьем за встречу и обсудим детали, — предложил Ржевский. И даже успел отправить Ваньку за бутылкой рейнского. Но стоило слуге открыть дверь номера, как на пороге появился хозяин гостиницы — Павел Дементьевич Гальяни.

Выглядел этот итальянец точно так же, как в тот раз, когда приходил в номер к Пушкину просить стихи для ресторанной вывески — тёмненький, лысоватый, полноватый. Даже красновато-коричневый сюртук был тот же.

— А! — воскликнул Гальяни с чисто итальянской интонацией. — Вот он!

Ржевский настороженно замер. Ведь если хозяин гостиницы узнал Пушкина, это означало, что весь план летит к чёрту. «Фортунушка, что ж ты так жестока?» — мысленно взмолился поручик, но оказалось, что отчаиваться рано.

— Господин Ржевский, — строго произнёс Гальяни. — У меня приличная гостиница, и этот цыган здесь находиться не может.

Получалось, что Пушкин остался неузнанным. Поручик, мысленно выдохнув, спросил нарочито небрежно:

— Почему не может?

— У меня в гостинице много дорогих вещей. А цыгане — все воры. Или вы согласны нести ответственность за то, что этот цыган украдёт?

Пушкин, казалось, не чувствовал опасности и забавлялся происходящим — закинул руки за голову и потянулся, нагло улыбаясь.

Конечно, он прекрасно помнил, как сочинил шуточные стихи о хозяине гостиницы, обозвав неприличным итальянским словом. Всё говорило о том, что поэт по-прежнему считает: фамилия Кольони подходит господину Гальяни гораздо больше.

Итальянец заподозрил неладное.

— А что этот проходимец так уставился? Смотрит, как будто меня знает.

— Вам показалось, господин Гальяни, — твёрдо произнёс поручик, но мысленно опять замер. Исполнение плана висело на волоске.

Пушкин меж тем, не вставая со стула, дотянулся до гитары, которая без дела стояла у стены с того самого времени, как Ржевский окончил петь ночные серенады. Поэт проверил, настроена ли, и заиграл, а затем запел совсем по-цыгански:

— Ай нэ-нэ-нэ-э! Ай кольонэ-нэ-э! — И повторил: — Ай нэ-нэ-нэ, ай кольонэ-нэ…

Итальянец навострил уши:

— Что? Что он такое поёт? Кажется, что-то неприличное.

— Да кто ж разберёт этот цыганский язык! — воскликнул поручик, беря хозяина гостиницы под локоть и разворачивая к выходу. — Не беспокойтесь. Клянусь вам, что через пять минут этого цыгана здесь не будет.

— Кольонэ-нэ, ай кольонэ-нэ-э-э-э! — с чувством выводил Пушкин.

— Пять минут? — спросил Гальяни.

— Пять минут, — заверил Ржевский.

— Я проверю, — строго произнёс хозяин гостиницы. — И если что, вы получите счёт за пропавшие вещи.

Поручик закрыл за итальянцем дверь и укоризненно покачал головой, глядя на друга.

— Да ерундэ-э! Право ерундэ-э! — продолжал петь поэт. — Хозяинэ-э не узнэ-эл менэ-э.

— Пойдём лучше в трактир договорим, — предложил Ржевский. Правда, он тут же вспомнил, что из гостиницы ему отлучаться запрещено. Но ведь надо же было до конца обсудить план!

* * *

Кажется, поручик только теперь заметил, что погода на улице почти не ноябрьская. Ни снега, ни мороси. Небо очистилось от серых облаков. Солнце светило ярко.

Казалось, что Тверь, где Ржевский пережил столько неприятностей за последнее время, решила исправиться и показать себя городом, в котором приятно бывать. А может, это богиня Фортуна давала знак, что наконец возьмёт дело в свои прелестные ручки. Она слишком долго оставалась в стороне, предоставляя поручику разбираться самому.

«Хоть бы так и было», — думал Ржевский, когда вместе с Пушкиным вышел из гостиницы и направился к трактиру.

Поэт тоже радовался погожему дню и задирал голову, щурясь из-под картуза на солнце, но почти сразу выяснилось, что щурился он не на солнце, а на симпатичных дам и барышень, которых видел вокруг. Пушкин даже кланялся им, но не как простолюдин, а как лондонский денди, приподнимая картуз. Те смеялись в ответ, полагая, что «цыган паясничает».

— Ты всё-таки осторожнее, — сказал Ржевский. — Вдруг тебя узнают.

— Не узнает меня никто, — весело ответил поэт. — Смотри.

Они как раз проходили перекрёсток. Пушкин встал на углу и начал декламировать, взмахивая рукой в такт:

Послушать остановились двое франтоватых господ — усатый и бородатый, а Ржевский думал: «Веселье будет горькое, если так подставляться». Эта мысль выражалась на лице поручика очень явно, но Пушкин невозмутимо продолжал:

«Как бы в будущем не стало ещё унылей, — думал поручик. — Фортунушка, ты прости его, дурака. Он моё терпение испытывает, а не твоё».

Поэт закончил декламацию и той самой рукой, которой взмахивал в такт, снял с себя картуз, подставляя слушателям, как шапку для подаяний.

— Баре, если по сердцу пришлось, пожалуйте копеечку.

Двое господ переглянулись, заулыбались. Один, который усатый, уронил в картуз серебряную копейку и похвалил:

— Ай да Пушкин!

Поэт остался невозмутим, вынул монету из картуза и обернулся к Ржевскому, а усатый вдруг спросил:

— Ты откуда Пушкина знаешь?

Поручик переменился в лице:

— Я? Откуда знаю Пушкина?

Мелькнула мысль: «Ну вот. Дошутился, чёрт кудрявый! Узнали его! Что теперь делать?» Однако усатый прохожий тоже переменился в лице:

— Что вы, господин гусар! Разве я мог с вами так панибратски? Я цыгана спрашивал, откуда он знает стихи Пушкина.

— А это сейчас были стихи Пушкина? — уточнил Ржевский.

— Да, в начале года книжка появилась «Стихотворения Александра Пушкина». Весь город читает, с рук на руки передают, — пояснил усатый и снова обратился к Пушкину: — Ты откуда стихи Пушкина знаешь?

— Я знать не знаю, чьи это стихи, барин, — ответил поэт. — Их у нас весь табор поёт.

Усатый всплеснул руками:

— Ай да Пушкин! До самых низов дошёл. — Он повернулся к бородатому спутнику: — А я говорил, что у этого сочинителя большое будущее.

— И всё-таки до Ржевского ему далеко, — заметил бородатый.

— Какого Ржевского? — спросил Ржевский.

— А я говорил, что не помнит никто твоего Ржевского, — заметил усатый.

— Покойный Алексей Андреевич Ржевский, — важно пояснил бородатый, — навечно пребудет среди сочинителей, создавших русскую поэзию. Столько стихов сочинил, что Пушкину до него — как пешком до Китая. Посмотрим, переплюнет ли его Пушкин.

«Как видно, эти господа и меня не узнали, — подумал поручик. — Иначе непременно спросили бы, не родственник ли я тому Ржевскому».

Усатый и бородатый продолжили спорить, уже не обращая внимания на окружающих, а Пушкин и Ржевский продолжили путь.

— Ну что? Убедился? — спросил поэт, подбрасывая в ладони серебряную копейку. — Без сюртука и цилиндра я для всех никто.

— А я, получается, даже в мундире для них никто, — отозвался поручик и всё же посоветовал: — Но ты представлений больше не устраивай. Если не сохранишь инкогнито, то другого плана у меня нет. И я всерьёз настроился пожертвовать собой ради будущего русской литературы.

— Значит, без жертв нельзя? — уже серьёзно спросил Пушкин. — А может, тебе опять посовещаться с той девицей? С Таисией Мещерской. Она же большая умница. Вдруг что-нибудь да придумает вдобавок к твоему плану.

— Во-первых, Таисия Мещерская уже завтра станет Таисией Бобрич. Ей не до того, — ответил Ржевский. — А во-вторых, она по сыскным делам, а здесь — военная операция. В военных делах, извини за солдатскую шутку, я сам с усами.

— А в чём шутка?

— Так я же, в самом деле, с усами, — пояснил поручик и хохотнул.

— А! Теперь понятно.

— Что-то ты, загрустил, братец, — заметил Ржевский. — Даже шуток не понимаешь.

Вместо ответа Пушкин снова спросил:

— А может, что-то сможет сделать Адель Хватова?

Теперь уже Ржевского можно было обвинить в том, что он загрустил.

— Не напоминай мне о ней, — глухо произнёс поручик и заметно сник.

— Ты что? — встревожился поэт.

— Предательницей она оказалась, — ответил Ржевский и рассказал, как эта дама оговорила его и Пушкина перед Рыковой. Дескать, два мерзавца в погоне за бумагами выслеживали Хватову, угрожали ей и в итоге скомпрометировали.

Пушкин слушал и с сожалением качал головой, но сожалел, конечно, не о том, что пытался вернуть свои бумаги, а о том, что думал о Хватовой хорошо.

Так два друга дошли до того самого трактира, в котором поселился поэт, и просидели в питейном зале за столом около часа, обсуждая разные мелкие подробности, касающиеся будущей «военной операции».

Рейнского в трактире не оказалось. Вернее, оказалось «другое» рейнское, которое производил русский купец Терликов — не на берегах Рейна, а на берегах реки Кашинки. Друзья такое пить не решились, поэтому свидетелями их разговора стали не бутылка и бокалы, а самовар с чайником и две чашки, к которым прилагалась тарелка пирогов с разной начинкой.

Надкусывая пирожок с яблоками, Ржевский ни с того ни с сего спросил:

— А ты фейерверки смотреть любишь?

Пушкин удивился:

— К чему сейчас говорить о фейерверках?

— Да, в общем, ни к чему. Просто бывает, что человек, как увидит вспышки да мерцание, сразу падает и бьётся в припадке с пеной у рта. С тобой такого не было?

— Нет, никогда. — Поэт продолжал удивляться. — Но зачем ты об этом спрашиваешь?

Поручик ответил не сразу, будто никак не мог подобрать слова:

— Завтра свадьба Таисии Мещерской с младшим Бобричем. Мещерские по этому случаю решили фейерверк устроить.

— Я же на эту свадьбу не иду, — заметил Пушкин.

— А чего бы тебе ни пойти? — спросил Ржевский. — Сам же говоришь, что в цыганском обличии тебя никто не узнает. Вот и побудешь там цыганом.

— Подумаю, — обещал поэт. — Но теперь давай лучше вернёмся к плану моего спасения.

— Да, пожалуй, — охотно согласился поручик.

* * *

В гостиницу Ржевский возвращался задумчивым, но вполне довольным собой. Пока что всё совершалось согласно плану: Пушкин прибыл в Тверь и оставался инкогнито. Главное, чтобы и дальше ничего из намеченного не сорвалось.

Мысленно рассматривая свой план, будто военную карту с отметками о движении войск в будущем сражении, поручик забыл смотреть по сторонам. И даже интуитивное зрение, которое всегда помогало вовремя повернуться в сторону красивой женщины или девицы, будто исчезло. Иначе Ржевский сразу заметил бы, что неподалёку от входа в гостиницу стоит весьма миловидная крестьянка.

Эта женщина часто одёргивала на себе душегрейку и теребила концы платка. Будто ждала кого-то, кто весьма важен для неё, и боялась не дождаться. А как только заметила поручика, то кинулась к нему и засеменила рядом.

— Александр… Аполлонович, — тихо произнесла крестьянка.

Только тогда он её заметил, обернулся на звук… и остолбенел. Это оказалась Хватова собственной персоной, зачем-то переодевшаяся крестьянкой.

— Мадам, — только и смог пробормотать Ржевский, подумав: «Что она тут делает? Из-за Пушкина, что ли, пришла? Нет. Хватова ведь не знает, что он в городе. А может, учуяла?»

Поручик припомнил, как она с восторгом отзывалась о поэте, называла богом литературы. Пожалуй, из всего, что говорила эта дама, её признание в любви к стихам Пушкина было единственной правдой.

«А может, и это неправда? — продолжал размышлять Ржевский. — Не стихи она любит, а самого Пушкина. Но любит подобно Рыковой. На счастье Пушкина ей плевать. Лишь бы хапнуть побольше от предмета любви. Чего ухватит, то и хорошо. Вот она и учуяла его за десять вёрст. Прибежала, чтоб хоть немножко внимания урвать».

Меж тем Хватова стояла и не могла начать разговор. Лишь теребила концы платка.

— Александр Аполлонович, я… видите ли…

— Пушкина здесь ищете? — резко спросил поручик.

Дама недоумённо округлила глаза:

— Пушкина? А разве он приехал?

Ржевский понял, что почти проговорился:

— А с чего вы взяли, что он приехал? И вообще, мадам, странно, что я с вами разговариваю — после той клеветы, которую вы сочинили обо мне и Пушкине, чтобы оправдаться перед Рыковой.

Нерешительность Хватовой сразу исчезла. Дама торопливо заговорила:

— Я потому и пришла, Александр Аполлонович. Хочу объясниться и извиниться.

— Так же, как перед Пушкиным извинялись? — небрежно бросил Ржевский. — Вы тогда обещали ему помочь. Дескать, всё исправите, а сами не помогли и сделали только хуже.

— Но я пыталась помочь, — возразила Хватова. — Разве вы не получили мою записку?

— Получил, — ответил поручик, — но всё, что в ней было сказано, я к тому времени и сам знал. Так что толку от вашей записки никакого. И ущерба от вашей клеветы она не покрывает.

— Но я… позвольте мне объясниться, — тихо взмолилась дама.

Ржевский пожал плечами.

— Объясняйтесь.

— Не здесь.

— А чем вам улица не подходит?

— Слишком людно, — ответила Хватова. — Я бы предпочла в вашем номере, без свидетелей.

Поручик снова пожал плечами.

— Пойдёмте. Но вообще, мадам, странно, что я согласен вас в номер вести после вашей клеветы.

Они проследовали в номер в полном молчании, если не считать фразу Ржевского, брошенную обоим швейцарам у входа:

— Баба со мной.

В номере на гостью удивлённо уставился Ванька, сидевший в гостиной и начищавший запасные сапоги барина. Слуга эту даму узнал. К тому же Ржевский за минувшие дни подробно объяснил Ваньке, что она редкая су… супостатка. Такая, что в номер её пускать нельзя.

— Александр Аполлонович, отошлите слугу, пожалуйста, — попросила Хватова.

— Ванька, иди коня проверь, — велел Ржевский.

Слуга, всё так же удивлённый, осмелился возразить.

— Барин, так ведь она же су…

— Иди! — повторил поручик и обернулся к гостье: — Но вообще, странно, мадам, что я потакаю вам после всего, что вы совершили.

Когда Ванька скрылся за дверью, Адель Хватова ещё некоторое время молчала, а затем заговорила с жаром:

— Простите меня за мою ложь. Простите, что я сказала Рыковой, будто вы с господином Пушкиным преследовали меня и вынудили вам помогать. Я должна была так сказать, чтобы Рыкова спасла мою репутацию, которую вы нечаянно испортили.

— Значит, ради своей репутации вы готовы даже Пушкина оговорить? — подытожил поручик. — А меня — и подавно.

— Нет, — дама помотала головой, — вы не так поняли. Это была не единственная и не главная причина. А главная причина в том, что я должна оставаться в доверии у Рыковой. Если бы Рыкова решила, что я её осуждаю и считаю правильным вернуть бумаги Пушкину, то я стала бы для вас бесполезна. А так Рыкова полагает, будто я довольна, что бумаги в итоге оказались у неё. Она поделилась со мной своими планами. Она ждёт, когда Пушкин вернётся в Тверь, чтобы предложить ему сделку. И я выпросила для себя позволение при сделке присутствовать. Думаю, это вам как-то поможет.

«Да, может помочь», — мысленно согласился Ржевский, но тут же одёрнул себя. А что если Хватова опять соврала и явилась сюда по поручению Рыковой выведывать, не соскочит ли добыча с крючка?

«Если расскажу Хватовой про мой новый план, а она расскажет Рыковой, — думал поручик, — то весь план к чёрту. Эффекта неожиданности не будет». Но с другой стороны Ржевскому так хотелось верить, что Адель Хватова не дрянь и к врагу не переметнулась.

— Ну, не знаю, мадам, — неопределённо ответил Ржевский.

— Мне надо сказать вам ещё кое-что, — продолжала дама. — За те дни, что мы не виделись, я переменила многие взгляды.

— Взгляды на что? — не понял поручик.

— Не на что, а на кого, — поправила она. — На вас, на себя. И на госпожу Рыкову. Я увидела в ней отражение моей души, словно в зеркале.

Это признание прозвучало для Ржевского как предостережение. Он спросил:

— Вы полагаете, что похожи на неё? — И мысленно добавил: «Такая же лицемерка?»

— Отчасти, — ответила Хватова. — Ведь то положение, которое занимает госпожа Рыкова, было моей мечтой. Я надеялась когда-нибудь, через много лет возглавить поэтический клуб Твери и властвовать над здешними умами. Но теперь, когда мне стали известны планы Рыковой, а также секреты создания репутаций, я вижу, что её власть основана на лжи. Мне не нужна такая власть.

— Хорошо, что вы прозрели, — похвалил поручик. — Но не знаю, можно ли вам верить.

— Ах, верьте мне! Верьте! — воскликнула дама. — Но моя исповедь не кончена. Я ещё хотела сказать, что Рыкова ищет внимания Пушкина, совсем как я недавно искала. Она стремится стать ближе к Пушкину, хоть и понимает, ему не нужна. Так же и я. Восхищение гением затмило для меня всё. Я не хотела замечать, что моё вмешательство в жизнь Пушкина принесло лишь беды. Вся эта история с бумагами, которая позволила мне познакомиться с ним и чувствовать себя счастливой от близости гения…

— Какой близости? — не понял Ржевский.

— Нет-нет! — Хватова тряхнула головой. — Вы опять меня не поняли. Ничего не было. Я лишь хотела сказать, что для Пушкина моё стремление быть рядом обернулась огорчениями. И у Рыковой так будет. Она думает, что поможет поэту не сбиться с пути, но это гибельный путь. Лучше бы она оставила Пушкина в покое. И именно так поступлю я. Оставлю в покое, не буду искать встреч. Тем более что из-за ослепления гением я не разглядела то, что судьба предназначила мне.

— И что же?

— Ваше внимание.

— В каком смысле?

— Возможно, что ваше ко мне внимание, Александр Апо… Да что там — просто Александр! Возможно, что ваше внимание это единственная для меня возможность пережить бурный роман. Мужа я не люблю и не полюблю никогда. Я согласилась выйти за него потому, что моё сердце не знало любви, если не считать привязанность к отцу и к матери. Я не хочу, как Рыкова, прожить всю жизнь в браке, не зная любви. И вот появились вы.

Может быть, полторы недели назад, когда поручик только познакомился с Хватовой, он оказался бы рад такое услышать, но теперь насторожился.

— А может, мадам, вы посланы сюда Рыковой и сейчас хотите усыпить мою бдительность?

— Я хочу пробудить ваши чувства.

— Ну не знаю…

— Вы мне не верите? — Хватова заметно погрустнела. — Я открыла вам душу, а вы мне не верите?

— Не знаю, — повторил Ржевский. — Но вообще, мадам, странно, что я после всего ещё допускаю мысль, будто вам можно верить.

Дама печально потупилась и не знала, как ещё убеждать. Поручик смотрел на неё и ничего не предпринимал. «А вдруг вправду хочет бдительность усыпить?» — думал он.

Молчание затянулось, но тут дверь открылась. Хватова и Ржевский невольно вздрогнули, а в номер заглянул Ванька.

— Барин, коня проверил. Всё с ним в порядке. Овёс жрёт.

Поручик сердито махнул на слугу рукой:

— Иди ещё раз проверь.

— А чего проверять-то?

— Подстилка в стойле сухая? Копыта не крошатся?

Ванька скрылся, а Ржевский подошёл к двери и запер её на ключ. «Странно, что я после всего не опасаюсь с этой дамой в запертой комнате оставаться, — думал поручик. — А то ещё начнёт кричать, что насилуют. Доказывай всем после, что не виноват».

Зачем Хватовой такое кричать, он и сам не мог объяснить. Но ситуация была настолько подозрительная, что Ржевский ожидал чего угодно.

А впрочем, того, что последовало далее, он не ожидал. Едва поручик вернулся к Хватовой, чтобы продолжить беседу, как дама прильнула к нему всем телом, обняла и замерла.

— Вы что делаете, Адель Эмильевна? — строго спросил Ржевский.

— Коня вашего проверяю, — ответила она.

От этого настроение у поручика сразу начало подниматься, и не только настроение.

— С конём всё в порядке, Адель Эмильевна.

Очевидно, Хватова и сама всё почувствовала.

— Просто Адель, — сказала она и, чуть отстранившись, попросила: — Поцелуйте меня.

— Странно, мадам, что после всех ваших обманов я ещё… — Ржевский не договорил, потому что дама, повиснув у него на шее, поцеловала его сама.

«Ну и ладно, — думал поручик, уже не сдерживая чувств. — Усыпила-таки мою бдительность, чертовка».

В разные стороны полетели предметы мужского и женского гардероба: крестьянский головной платок, душегрейка, верхняя часть гусарского мундира, крестьянский сарафан, гусарские сапоги, женская исподняя рубаха.

Под крестьянской рубахой сероватого цвета, которую скинула Адель Хватова, обнаружилось белоснежное батистовое бельё, явно французское. «А говорила, что русская душою, — думал Ржевский. — Но ведь нет же! Снаружи русская, а внутри, похоже, француженка».

Стонала Адель почти как француженка. Особенно после того, как поручик усадил её на край стола и выпустил коня на волю. А когда конь перешёл с размашистой рыси на галоп, то вскрики дамы заставили Ржевского почувствовать себя как в Париже во время Заграничного похода.

От этих французских страстей стол в гостиной шатался и ходил ходуном, а когда всё наконец успокоилось, то Адель очень быстро пришла в себя и сладострастно улыбнулась.

— Как ваш конь? — спросила она, по-прежнему сидя на краю стола и обхватив поручика ногами. — Сколько ему надо отдыхать для новой скачки?

— Адель, вы обижаете меня подобными вопросами, — ответил Ржевский, сгрёб даму в охапку и понёс в спальню — расшатывать кровать.

В кровати разыгралась битва, которая напомнила ему уже не Заграничный поход, а более ранние события — войну двенадцатого года. Тогда в ноябре было многодневное сражение при городке Красный. Помнится, на полях уже лежал снег — такой же белый, как бельё Адели Хватовой. Дни выдались холодные, зато стычки с французами были жаркие.

Теперь тоже было жарко. И как удачно получилось, что с полудня, когда поручик валялся на перинах один, зевая от скуки, кровать так и осталась неубранной! Осторожно уронив очаровательную супостатку на эти перины, Ржевский упал сверху сам и продолжил конную атаку.

И опять в разные стороны полетели предметы мужского и женского гардероба. Теперь уже кровать ходила ходуном, ритмично постукивая об пол ножкой, которая стояла не на ковре.

В этой постельной баталии, как и в битве при городке Красный, было много скачки, французская сторона постоянно меняла позиции и не позволяла противнику оставаться без дела.

Всё закончилась безоговорочной победой русского оружия. Впрочем, сейчас, в отличие от тогдашней битвы, исходом сражения остались довольны обе стороны, а не только русская.

На очередной обед к Мещерским поручик безнадёжно опоздал, зато вернул себе веру в женскую порядочность. Правда, лёгкие сомнения ещё оставались, поэтому он не стал рассказывать Адели Хватовой свои планы на счёт бумаг Пушкина… Да она больше и не спрашивала, чем может быть полезной. Зато спросила, как долго Ржевский пробудет в городе.