Вернувшись под вечер в гостиницу, поручик Ржевский уединился в спальне и начал репетировать роль сатаны. Первым делом разделся догола и приспособил козьи шкуры на манер набедренной повязки. Оставаться совершенно голым, как планировалось поначалу, показалось холодно — ноябрь всё-таки, надо самое важное место утеплить.

Затем поручик вымазал лицо сажей и взъерошил волосы так, чтобы вихры очертаниями напоминали отсутствующие рога.

Взяв в руки вилы, он кликнул слугу. Ванька явился незамедлительно и замер в дверях то ли от испуга, то ли от удивления.

— Ну что, Ванька, похож я на сатану? — спросил Ржевский.

— Очень похож, барин, — ответил слуга и даже пробормотал: — Чур меня.

— Ладно, иди пока, — махнул рукой поручик. — Ночью поедем даму искушать.

Ещё около получаса было потрачено на то, чтобы научиться говорить сатанинским голосом. Ржевский решил, что его собственный голос слишком обыкновенный и к тому же Рыкова этот голос запомнила, а вот если говорить басом и раскатисто, тогда будет отлично.

Далее поручик задумался, что у него может спросить сонная дама, когда он к ней явится, и как на её вопросы лучше отвечать, чтобы не отклониться от роли.

Как пробраться в спальню Анны Львовны, Ржевский прикинул ещё днём — сперва надо перелезть через забор в парк, затем по виноградной лозе влезть на балкон, а чтобы взломать запертую балконную дверь, он решил использовать оружие сатаны, то есть вилы.

Находясь в гостях у Рыковой, поручик успел заметить, что окна и балконные двери в её доме самые обыкновенные: не слишком массивные, открываются наружу, а запираются на три металлические защёлки. Две защёлки вертикальные — вверху и внизу, а одна поворотная — посередине. «Справлюсь», — решил поручик, хоть и не имел большого опыта во взломах, ведь обычно, когда он забирался к дамам на балконы, двери там были гостеприимно приоткрыты.

Обдумывая детали проникновения в спальню Анны Львовны, Ржевский ещё раз вызвал Ваньку и расспросил, боятся ли в доме воров и хорошо ли дом охраняется. По счастью, слуга участвовал в приключениях барина не первый год, поэтому давно знал, на что надо обращать внимание, будучи в гостях, и что невзначай выведывать у челяди. Он с готовностью доложил, что в усадьбе Рыковой не имеют обыкновения выпускать на ночь сторожевых собак, чтобы бегали по саду.

— Они ж гадят, а хозяйка, говорят, этого не любит, — пояснил Ванька.

— Значит, мясо для собак нам не понадобится?

— Не, — уверенно ответил слуга.

— А в целом с охраной как?

— Как везде. По ночам все дрыхнут, а не воров ждут.

За раздумьями и репетициями незаметно наступила ночь. Гостиница начала погружаться в сон. Только слышно было, как в ресторане кто-то громко, но невнятно, произносил тосты и звенел посудой.

Ржевский снова кликнул Ваньку и велел запрягать, однако в последнюю минуту спохватился, осознав, что ехать прямо так, в костюме сатаны, будет холодно. Ноябрь всё-таки.

Пришлось надеть сапоги, а на плечи накинуть шубу, которая до этого висела в шкафу без дела. Поручик взял её в Тверь в расчёте на то, что может задержаться в городе до начала декабря, а к этому времени ожидались морозы. Носить её ближайшие недели две он не собирался, но сейчас, когда на поручике не было мундира, а только костюм сатаны, шуба пришлась как нельзя кстати.

Чтобы не смущать своим внешним видом швейцаров, Ржевский вышел из гостиницы с чёрного хода и сел в коляску прямо во дворе, возле конюшни. Поручику невольно вспомнилось, как несколько дней назад он, садясь в экипаж на этом самом месте, видел Адель Хватову, как раз получавшую от коридорного лакея листы со стихами Пушкина.

«Эх, не успел сегодня к ней заехать, — мелькнула мысль. — Адель ведь наверняка что-нибудь выяснила».

Пока экипаж ехал по тёмным улицам в Затверецкую часть города, погода испортилась. Подул сильный холодный ветер, а в воздухе закрутились мелкие снежинки — совсем как в стихотворении Пушкина:

«Пророческие стихи, — подумал Ржевский. — Мне ведь надобно с Рыковой такое закрутить, чтобы она, как зверь, выла от страсти. А после, как дитя, от счастья плакала».

* * *

Когда поручик стоял возле забора, окружавшего усадьбу Анны Львовны, ветер задувал даже под шубу. Ржевский вмиг представил, что, перелезая через ограду в костюме сатаны, подставит ветру те части тела, которые лучше не простужать. И набедренная повязка из козьих шкур не спасёт, потому что снизу ничего не прикрывает — только спереди и сзади.

«А ведь сатана по заборам не лазает», — подумал поручик. Воспользовавшись оружием сатаны, то есть вилами, он отковырнул одну доску, а затем ещё две. Ветер завывал так громко, что скрипов дерева и прочих звуков не было слышно.

Хоть Ванька и уверял, что сторожевые собаки по саду не бегают, следовало всё же выждать некоторое время прежде, чем сунуться в открывшийся ход. Уже находясь в саду, на заросшей дорожке, Ржевский постоял ещё немного, прислушиваясь, но за шелестением ветвей ничего подозрительного не различил.

Наконец, собравшись с духом, он направился к намеченной цели, а Ванька, глядя вслед барину, перекрестил того на всякий случай.

Тропинка, плохо различимая в темноте, заставила немного поплутать, но в итоге вывела к парадному крыльцу дома. Над крыльцом в темноте смутно белели пухлые столбики балконной ограды, частью скрытые разросшимся виноградом.

Оценив обстановку, Ржевский подумал, что разумнее будет забраться в дом именно здесь — влезть на балкон над крыльцом и через эту балконную дверь проникнуть в переднюю.

Если взламывать балконную дверь в дамской спальне, дама могла проснуться раньше времени. И если б увидела, как на её балконе кто-то действует вилами, то сразу сообразила бы, что это не сатана. Для сатаны нет ни стен, ни запертых дверей, если, конечно, речь не про храм или другое подобное место. Сатана мгновенно перемещается, куда хочет, и без лишнего шума. Вот и Ржевский должен был явиться к Рыковой внезапно и без лишнего шума. Тогда она бы поверила, что перед ней искуситель рода человеческого.

Начиналась самая важная и опасная часть приключения. Поручик почувствовал, как в нём закипает кровь, будто перед битвой. Когда он, готовясь лезть на балкон, скинул шубу, чтобы не мешала движениям, то почти не почувствовал холода.

«Похоже, я и впрямь превращаюсь в сатану, ведь он, как известно, горяч», — подумал Ржевский, а затем взялся за вилы правой рукой ближе к металлической части и полез вверх, втыкая зубья в самую гущу переплетённых стеблей, чтобы иметь опору.

Вот и балкон. А вон и застеклённая двустворчатая дверь. Поручик, закинув на балкон вилы, перелез через ограждение и на всякий случай дёрнул ручку балконной двери — а вдруг открыто. Оказалось заперто, поэтому он снова взялся за вилы, аккуратно просунул зубцы под балконную дверь и, используя вилы как рычаг, аккуратно надавил.

Дверь приподнялась. От этого, по расчётам Ржевского, нижняя вертикальная защёлка, расположенная там, где сходились дверные створки, должна была выйти из паза.

«Ну, Фортунушка, помогай», — мысленно произнёс поручик и с помощью тех же вил попробовал сдвинуть нижнюю часть двери хоть на треть вершка ближе к себе.

Удалось, однако нижняя защёлка приподнялась не так высоко, как надеялся Ржевский, и скребанула по порогу довольно громко.

Всё это могло быть услышано, но в нынешнюю ночь ветер завывал удивительно сильно, а качающиеся ветви в саду шелестели не переставая.

Поручику вдруг пришла в голову странная мысль, что непогоду вызвал он сам. Стоило только переодеться в сатану, как началось. Или это совпадение? И всё же, если прислушаться к вою ветра и прочим звукам, могло показаться, что за спиной собралась целая армия из сил тьмы, которая только и ждёт, когда её предводитель, то есть Ржевский, взломает двери в дом.

Поручик тряхнул головой, отгоняя наваждение, а тем временем между створками балконной двери появился зазор. Дверь ведь открывалась наружу, поэтому стоило немного сдвинуть наружу нижнюю часть створок, и вот, пожалуйста!

Ржевский, осторожно высвободив вилы, просунул зубцы в зазор и медленно повёл вверх. Послышался тихий скрип и скрежет. Поворотная защёлка, запиравшая балконную дверь, также открылась.

Осталась лишь верхняя вертикальная защёлка. Поручик сунул зубцы вил в щель над дверью и, опять действуя вилами как рычагом, заставил створки чуть опуститься.

Дверь, и так уже перекошенная, перекосилась ещё больше. Послышался угрожающий треск обеих створок, зашелестела осыпающаяся замазка, которая удерживала в них стёкла.

«Только бы выдержала», — подумал Ржевский. Он надеялся, что сможет проникнуть в дом незаметно, а затем так же уйти, почти не оставляя следов. Но если в двери лопнут стёкла…

Обошлось. Верхняя защёлка проскрежетала по притолоке, будто цеплялась за неё в отчаянном стремлении не дать створкам открыться, а затем балконная дверь распахнулась так резко, что Ржевский еле успел отпрянуть.

— Вот дьявол! — выругался он, но в следующее мгновение почувствовал, что сам является дьяволом, потому что воем ветра наполнился весь дом. Казалось, силы зла проникли внутрь и теперь искали себе добычу, но всё это могло объясняться куда проще: где-то была открыта форточка или не закрыта печная дверца, а как только открылась балконная дверь, получился сильнейший сквозняк.

Сопровождаемый воем, поручик вошёл в дом и оказался на галерее, опоясывавшей всю прихожую, то есть переднюю, на уровне второго этажа. Места были знакомые. Следовало пройти по галерее налево и найти комнату, где проводились заседания поэтического клуба, а затем — библиотеку и далее. Ведь именно в той стороне находилась спальня Рыковой. Дама сама об этом сказала минувшим днём!

Когда поручик направлялся в комнату для заседаний, его чуть было не заметили. Молодая служанка, держа в руке зажжённую свечу и прикрывая её рукой от ветра, спешно поднималась по лестнице с первого этажа. Ржевский хорошо слышал шлёпанье босых ног и бормотание:

— Батюшки! Да что ж такое? Откуда ж так дует-то? Будто зверь воет.

«Чтобы, как зверь, выла. А после, как дитя, плакала от счастья», — повторил себе Ржевский, продвигаясь в сторону спальни Анны Львовны.

Вот он минул библиотеку и оказался в маленькой комнатке, в которой было одно окно и три двери, ведущие непонятно куда.

Поручик аккуратно заглянул за каждую, хотя в потёмках что-то разглядеть было сложно. За одной из дверей оказалась гардеробная, судя по тому, что всё было увешано платьями и уставлено сундуками. За другой дверью находилась уборная, судя по тому, что там стояла ванна и большое зеркало. А вот за третьей дверью оказалась спальня Анны Львовны.

«Прекрасно, — подумал Ржевский. — Комнат прислуги рядом со спальней нет, а значит, никто не услышит, когда Рыкова станет выть от удовольствия».

Подняв вилы зубцами вверх, чтобы лучше опознавались в ночи, он отворил дверь в спальню — большую комнату, которая даже ночью казалась весьма светлой.

Луна выглянула из-за туч, озарив кровать, где в белых перинах утопала Рыкова. Дама сладко спала, лёжа навзничь и раскинув руки на подушках, а снилось ей что-то приятное — судя по звукам, похожим на мурлыканье.

Ржевский приблизился, невольно отметив, что яркий свет луны очертил на белых перинах чёрную тень с вилами в руке. Эта тень подступала всё ближе к лицу Анны Львовны, которое сейчас выглядело удивительно милым.

Рыкова во сне была сама на себя не похожа. Во сне дама не поджимала губы, и оказалось, что они у неё довольно пухлые и завлекательные. Во время бодрствования она часто хмурилась и щурилась, глядя с подозрением, а сейчас, когда лицо было расслаблено, глаза выглядели большими.

«А её приятно будет соблазнить», — решил поручик. Теперь он готов был это сделать не только во имя дружбы с Пушкиным, но и вообще… Однако, чтобы соблазнить даму, её требовалось сперва разбудить.

Ржевский кашлянул, чтобы Рыкова проснулась и увидела его. Но именно в этот момент луна скрылась за тучу — комната погрузилась в полную темноту.

* * *

В темноте поручик услышал, как Анна Львовна ахнула, а затем произнесла сонным голосом:

— Глаша, это ты? Что тебе на?.. — дама не успела договорить, потому что туча частично открыла луну, и возле кровати стала видна тёмная фигура незнакомца с вилами в руках.

Рыкова нисколько не испугалась. Лишь сонно спросила:

— Опять?

Ответа на такой вопрос Ржевский во время репетиций не заготовил. И вообще не был уверен, что правильно оценил создавшееся положение, поэтому спросил раскатистым басом:

— Что «опять»?

— Зачем ты вернулся?

— Потому что такова моя воля, — таким же басом ответил поручик.

Дама приподнялась на постели и, кажется, начала вглядываться в гостя.

— Нет, ты не такой, как в прошлый раз, — задумчиво произнесла она.

— Не такой? — басом переспросил Ржевский.

— В прошлый раз ты был похож на Пушкина, — сказала дама, — а в этот раз на… — Она озорно засмеялась. — А впрочем, так тоже хорошо. Значит, ты пришёл искушать меня во второй раз?

Стало очевидно, что дама поняла всё правильно. Она решила, что перед ней сатана, который хочет искусить её. В первый раз он являлся к ней в обличии Пушкина, а теперь стал похож на кого-то другого, кто ей тоже нравился.

Тем временем туча ушла полностью, спальня опять залилась ярким лунным светом, и Анна Львовна обратила внимание на интересную деталь:

— А почему на тебе гусарские сапоги? Разве демоны их носят?

Ржевский мысленно хлопнул себя по лбу. Как же можно было забыть их снять⁈ Однако отступать оказалось некуда:

— Почему? — пророкотал поручик. — Потому что такова моя воля.

— В них ты ещё больше похож на… — Дама не договорила и опять послышался её озорной смех. — Но ты сам знаешь, на кого похож.

— Знаю, — пророкотал Ржевский, однако слукавил. Он был почти уверен, что похож на самого себя. Но вдруг нет. Мало ли.

— Так что же? — игриво спросила Рыкова. — Что же ты меня не искушаешь?

Когда поручик в гостинице репетировал свою роль, то заготовил небольшую речь, однако теперь что-то подсказывало — разговоры излишни. Он поставил вилы к стенке, рванул на себе набедренную повязку из козьих шкур и, оставшись в одних сапогах, шагнул к постели дамы.

Шаг получился такой резкий и решительный, что Анна Львовна, кажется, испугалась. Она вскрикнула и принялась перебирать ногами. Возможно, хотела вскочить и убежать, но вместо этого лишь скинула с себя одеяло.

Именно в этот момент над ней навис Ржевский. Дама смотрела на него широко раскрытыми глазами и часто дышала. Так прошло некоторое время, а затем она спросила спокойным тоном:

— Чего ты ждёшь?

— Жду позволения приступить.

Рыкова шумно вздохнула.

— Тогда давай, люби меня с неистовой силой! — Она обняла поручика и притянула к себе, а затем страстно зашептала: — Посмотрим, удастся ли тебе то, что не удалось в прошлый раз.

«Значит, сатана, который снился ей недавно, не смог её искусить? — думал Ржевский. — Но что тут сложного?»

Всё казалось проще некуда. За разговорами поручик сам не заметил, как успел окончательно забраться на кровать, задрать даме рубашку, занять позицию сверху и начать процесс. Рыкова постанывала в такт движениям «сатаны».

— Ах, сильнее, сильнее! — воскликнула она и вдруг добавила: — Кружи меня! Неси!

— Куда «неси»? — не понял Ржевский и даже позабыл говорить басовито. Он только начал получать удовольствие, а теперь его просили прерваться и делать что-то непонятное.

— Но ведь ты же могучий демон, — пояснила Анна Львовна. — Значит, без труда сможешь носить меня по комнате. Я обниму тебя руками, обовью ногами, как ствол могучего дуба, а ты будешь ходить, держа меня под… ну ты знаешь, и продолжать со мной своё дело. Мой муж никогда на такое не отваживался — боялся сорвать поясницу. Но ты же могучий демон… Или ты не хочешь меня искусить?

Поручик мысленно выругался, ведь Рыкова для таких искушений была и впрямь тяжеловата. Ей бы похудеть на полпуда. Но самозваный сатана не мог отказать. Иначе его бы заподозрили в том, что он не сатана.

Ржевский спустил ноги с кровати, утвердившись ими на полу. Даму, по-прежнему лежащую, развернул к себе, ухватил под ягодицы, велел ей держаться крепче, а затем рывком поднял и выпрямился.

Не будучи могучим демоном, поручик крякнул от натуги, но Рыкова не заметила:

— Ах! Да! Да! Кружи меня! Неси! Ах, я лечу!

Она, как обещала, обвивала «демона» руками и ногами, однако в восторге забылась, на мгновение перестала держаться, откинулась назад и чуть не упала на пол. К счастью, Ржевский вовремя качнулся в нужную сторону, чтобы восстановить равновесие.

«Тоже мне затейница, — мысленно проворчал он и вдруг забеспокоился: — Надеюсь, Рыкова не попросит искушать её на потолке или на крыше».

Дама меж тем сорвала с себя ночную рубашку и кинула куда-то вниз, почти под ноги поручику. «А если я в этой тряпке ногами запутаюсь и упаду? –думал он. — Рыкова это нарочно, что ли? Испытывает меня? Ведь сатане такой конфуз не грозит, а простому смертному…»

Настрой, который был у искусителя ещё недавно, пока дама спала и не командовала, почти исчез, но она не замечала.

— Кружи меня! Кружи! — повторяла Рыкова.

Она страстно извивалась, прижимаясь к поручику, а он никак не мог дать волю страсти. Приходилось заботиться, как бы не случилось конфуза.

По счастью, дама налеталась довольно скоро, устав с непривычки. Ржевский почувствовал, что руки и ноги Анны Львовны обхватывают его уже не так крепко. Следовало где-то приземлиться или… В свете луны он присмотрел свободную стену, где не было мебели и, кажется, не висело картин.

Когда поручик прислонил даму спиной к стене, настрой сразу вернулся. Пристроившись поудобнее, Ржевский снова начал процесс, прерванный в постели, постепенно повышая силу «неистовства». Ведь дама велела «любить с неистовой силой».

Анна Львовна, часто дыша, запрокинула голову и почти завыла:

— Да! Да! О боже!.. То есть… о дьявол! — Судя по всему, была довольна.

«Вон как просто её искусить, — думал поручик. — Отчего же в прошлый раз, по её словам, сатана не смог?» Но сейчас думать не следовало. «Не отвлекайся», — строго велел себе Ржевский.

Увы, стоило ему как следует вовлечься в процесс, как Анна Львовна прошептала:

— А теперь неси меня к месту погибели.

— Это куда?

— На кровать.

Поручик оказался раздосадован, что его опять прервали, но в перемене позы были свои преимущества. Он покрепче перехватил даму под ягодицы, перенёс, куда было сказано, и с удовольствием кинул на перины, полагая, что в деле искушения самая трудная часть пройдена. «На потолок вряд ли попросит закинуть».

Анна Львовна и впрямь не стала просить, чтобы её закинули на потолок или соблазнили на люстре. Она схватила Ржевского за руку и заставила упасть рядом:

— Теперь я оседлаю тебя, как ведьма на шабаше!

«И как это возможно, что она совсем другая во сне? — думал поручик. — Не строгих правил». Он даже засомневался на мгновение — может, ошибся дверью и соблазняет не ту даму? И опять пришлось напомнить самому себе: «Не отвлекайся. Нашёл время думать!»

Рыкова тем временем уложила Ржевского на перинах и «оседлала». Он опять начал получать удовольствие от процесса, однако у Анны Львовны уже почти не осталось сил на исполнение своих фантазий. Пусть она была воодушевлена и даже порыкивала от страсти, но очень скоро остановилась — никак не могла отдышаться.

Стало понятно, что лучше перехватить инициативу. Ржевский, приподнявшись на локте, обнял Анну Львовну и перевернулся вместе с ней так, что теперь она оказалась снизу. Ещё минута «любви с неистовой силой» и дама удовлетворённо вскрикнула, вознесшись в рай. А ведь уверяют, что сатана в рай не приведёт!

«Сатана», решив, что искушение состоялось, сделал ещё несколько неистовых движений и тоже вознёсся на небеса. Правда, тут же упал на грешную землю — точнее, на перины рядом с Рыковой.

Дама призналась:

— Да, это гораздо лучше, чем тот раз, когда ты был похож на Пушкина.

Ржевскому это польстило. Он улыбнулся, весьма довольный собой.

— И всё-таки тебе опять не удалось меня искусить, — добавила Анна Львовна.

— Почему? — удивился поручик.

— Если грех совершён во сне, это не считается, — ответила дама. — Разве ты не знаешь, что пишет святой Иоанн Лествичник?

— У нас в преисподней его сочинений не завалялось. Сожгли, наверное, — ответил Ржевский.

— Он пишет, что грех во сне — не грех, если после пробуждения забываешь о том, что приснилось. А вот если лелеять воспоминания о грешном сне и сожалеть, что это был лишь сон, тогда грех считается. Так знай же, что я не намерена сожалеть!

— Да? — опять удивился поручик. Однако понял, почему поведение дамы так разительно отличается наяву и в мнимом сне. Всё, что во сне, не считается — так она для себя решила.

Рыкова хихикнула.

— Да. Днём я не буду вспоминать свой сон. Но ты можешь прийти снова. Вдруг в третий раз у тебя получится. А обличье выбери сам. Когда ты был похож на Пушкина, было приятно, но ты читал слишком много стихов и слишком мало делал. Теперь ты исправился. У тебя почти получилось.

Ржевский промолчал, подумав: нет смысла говорить Анне Львовне, что всё — явь, а не сон. Если события нынешней ночи не произвели на Рыкову неизгладимого впечатления, то она совсем не обрадуется, узнав, что согрешила наяву. Наоборот, рассердится. А если рассердится, то не станет покорной, не обещает исполнить любое желание поручика, лишь бы он пришёл к ней ночью снова.

«Всё зря», — с досадой подумал Ржевский, а дама меж тем поняла его молчание по-своему.

— Не дуйся. Я же сказала, что у тебя почти получилось. Почти. — Она встала с кровати, нашла на полу свою ночную рубашку, надела и снова легла. — Кстати, я хочу с тобой посоветоваться.

— На счёт чего? — пробасил поручик голосом сатаны.

— О! Это очень интересное дело. Мне предложили сделку.

— Душу продать? Кто-то из моих подчинённых предложил?

— Нет. — Анна Львовна хихикнула. — Мне предложила сделку одна дама, которая тебе не служит.

— Что за сделка?

— Я могу получить власть над самим Пушкиным. Представляешь? Он — властитель дум почти всей России, а я смогу властвовать над ним.

— И как же?

— Существуют бумаги, уличающие его в нелюбви к самодержавию. Это черновики очень смелых стихов. Строки, написанные рукой самого Пушкина! Из них ясно следует, что он солгал императору Николаю Павловичу, когда обещал не сочинять ничего против правительства. Если эти стихи предать огласке, Пушкину конец. Сошлют в Сибирь на вечные времена. И именно поэтому Пушкин сделает всё, чтобы избежать огласки.

— Э… — У поручика перехватило дыхание. И он опять позабыл говорить голосом сатаны, ведь Рыкова, несомненно, имела в виду те самые бумаги, которые он пытался вернуть своему другу.

— У кого бумаги, тот повелевает Пушкиным, — продолжала она. — И я могу их получить.

— Говоришь, их тебе предложила дама? — спросил Ржевский. — Случаем, не Подвывалова? А ведь эта плутовка заполучила их неправедным путём. Подбила кое-кого на воровство.

— Да, сделку предложила Подвывалова, — подтвердила Анна Львовна и даже не удивилась осведомлённости собеседника. Ведь сатана знает про многие дела человеческие.

Поручик замер, ожидая услышать нечто важное и сожалея, что бумаг у Анны Львовны пока нет. Если б Рыкова призналась, что уже получила их, Ржевский немедленно отобрал бы у неё эти злосчастные листы — даже применил бы силу, невзирая на последствия.

Однако применять силу было ни к чему. Оставалось слушать, пока Анна Львовна продолжала рассказывать:

— Взамен эта дама хочет стать моей заместительницей в поэтическом клубе Твери, который я возглавляю. Но что я объясняю! Ты и сам знаешь о моём клубе.

«А! Так вот что задумала Подвывалова! — мысленно воскликнул поручик. — Хочет себе привилегий и власти. Выяснилось наконец!» Он был так рад выяснить мотивы Подвываловой, что даже забыл поддерживать беседу.

— Тебе известно про мой клуб или нет? — не поняла Рыкова.

Ржевский задумался, как лучше ответить. Ведь сатана, прежде всего, осведомлен о грехах, а не обо всём на свете.

— Теперь известно.

Анна Львовна обиделась и даже фыркнула:

— То есть в преисподней не знают о моём клубе? О Подвываловой знают, а о клубе — нет? Он что, такой незначительный?

Ржевский спохватился:

— А! Вспомнил! Дамы в этом клубе тешат своё тщеславие и чревоугодию предаются. Да, знаю про этот клуб. Он у меня в особом списке.

— Тогда вычёркивай. — Судя по всему, Анна Львовна снова обиделась, но уже по другой причине. — Никто там тщеславие не тешит. Просто дамам нужно немного внимания, вот и всё. И на счёт чревоугодия — неправда. Раз в неделю выпить чаю со сладостями — не грех.

— Ну, может, и вычеркну, — примирительно пробасил Ржевский. — А о чём ты собиралась со мной советоваться?

Собеседница чуть помедлила.

— Ладно, скажу. Нужно твоё мнение. Принимать мне предложение Подвываловой или не принимать? Повелевать Пушкиным — это грех или нет? Да, бумаги были у Пушкина украдены, но ведь не я же их украла.

Поручик задумался так сильно, что заболела голова. Ведь сейчас он своим ответом мог на многое повлиять.

Конечно, хотелось, чтобы Рыкова никем не повелевала. Наверное, лучше б она отказалась взять черновики Пушкина. Теперь, когда мотивы Подвываловой выяснились, поручик подумал, что несостоявшаяся сделка — лучший исход.

Если бы Анна Львовна сказала «нет», эти черновики стали бы Подвываловой не нужны. Жестокая блондинка могла одуматься и согласилась бы их вернуть законному владельцу. Ведь от самого Пушкина ей было ничего не нужно — ей хотелось привилегий в поэтическом клубе. А если этого добиться нельзя, то лучше не хранить у себя рукописи с крамольными стихами. Хранение таких рукописей — уголовное преступление и грозит неприятностями с полицией.

Или, может, Рыковой лучше было принять предложение Подвываловой? Принять, а затем самой вернуть бумаги Пушкину! Тоже неплохой исход.

Правда, Рыковой в этом случае пришлось бы пойти на жертвы — разделить с Подвываловой власть в клубе, а взамен не получить ничего. Но ведь Анна Львовна бравировала тем, как много принесла в жертву ради служения русской литературе. И вот это возможность принести действительно полезную жертву ради литературы!

Ржевский почти собрался высказать свои соображения Анне Львовне, но вспомнил, что сейчас представляется для неё сатаной. А сатана, как известно, советует наоборот. Если бы Ржевский сказал, что повелевать Пушкиным — грех, это означало бы, что не грех. Вместо помощи другу получилась бы медвежья услуга.

— Конечно, принимай предложение, — сказал поручик. — Тут и думать нечего. Прекрасная сделка! Такие возможности! Заставишь Пушкина регулярно посещать твой клуб. Пускай читает там доклады. Знаешь, как авторитет клуба возрастёт? О! Тверь станет литературной столицей России наравне с Петербургом! А твой авторитет возрастёт и подавно. Такое влияние в Твери обретёшь! Куда больше нынешнего! А о грехе не думай. Принимай предложение.

— Значит, приму, — сказала Рыкова.

Ржевский опешил:

— Что? Я думал…

Анна Львовна хихикнула.

— Спроси совет у сатаны и сделай наоборот, так?

— А разве нет?

— Значит, ты сам помнишь об этом правиле, — подытожила дама. — Значит, нарочно советовал мне так, чтобы я в итоге поступила по-твоему. Хотел отговорить меня от сделки и помешать доброму делу.

— Доброму делу? — не понял поручик.

— Да. Ведь власть не обязательно использовать во зло. Если Пушкин станет меня слушаться, я смогу уберечь его от ошибок молодости. Ему же всего двадцать семь. Молодой, неразумный и подвержен пагубным страстям. Все эти его интрижки. А ещё — карты, вино. Но я ограничу его страстную натуру. Заставлю переехать в Тверь и буду внимательно за ним следить. Никаких женщин, никаких карт, а пьянящие напитки только по праздникам. И вообще деньгами сорить ему не позволю, чтобы не влезал в долги. А то, я слышала, он любит франтить, а в ресторанах заказывает дорогущие заграничные лакомства. Нет, с его мотовством я покончу. Ну, и доклады в моём клубе пусть читает.

«Пушкин с тоски удавится», — подумал Ржевский, а Анна Львовна продолжала:

— Так я спасу русскую литературу от безнравственности, сделаю более возвышенной.

Поручик мысленно схватился за голову. Не хотел оказать Пушкину медвежью услугу, но оказал!

— Конечно, ради этого придётся принести жертву, — добавила Рыкова. — Мне придётся поделиться властью в поэтическом клубе, но приносить жертвы ради служения литературе я привыкла. Да, я принесу эту жертву и ты, сатана, меня с верного пути не собьёшь!

Последние слова прозвучали решительно и даже грозно. Ржевский в ужасе отстранился от Анны Львовны, представляя то будущее, которое она уготовила Пушкину, но это движение прочь было воспринято дамой по-своему.

— Да! Беги от меня, сатана, — всё так же грозно произнесла она. — Я отвергаю тебя! И ничуть не удивлюсь, если ты не осмелишься прийти снова, искуситель.

Поручик слез с кровати, взял вилы, подхватил с пола набедренную повязку из козьих шкур и поспешил удалиться. Рыкова проводила гостя насмешливым взглядом и, кажется, даже не удивилась, что сатана скрылся за дверью, а ведь ему полагалось просто растаять в воздухе.

* * *

Когда Ржевский, вернувшись в гостиницу, переступил порог номера и скинул на Ваньку шубу, то почувствовал, как ноют ноги. Ведь почти всю ночь провёл в сапогах. Но сильнее ныла душа. «Как же так! — думал поручик. — Что же я наворотил? Бедняга Пушкин. Как мне теперь ему в глаза смотреть?»

Ответа на последний вопрос он так и не придумал, но снял наконец сапоги, надел подштанники, смыл с лица остатки сажи и завалился спать.

Утром ощущения были паршивые — почти как с похмелья, а ведь вчера Ржевский пил только на обеде у Мещерских, да и то немного.

Поручик натянул на голову одеяло, решив оставаться в кровати всю первую половину дня. Да, малодушно скрывался от трудностей, с которыми не смог справиться. Сам себя за это упрекал, но оставался лежать. Пока лежишь и не начинаешь новый день, можно сделать вид, что всё в полнейшем порядке.

Ванька заглянул в спальню доложить, что завтрак подан, но Ржевский лишь отмахнулся из-под одеяла:

— Не надо! Иди ты со своим завтраком…

И всё же слуга не уходил:

— Барин, тебя гость дожидается.

«Пушкин? — мелькнула мысль. — Вернулся из деревни? Не вытерпел и приехал узнать, как дела? Что я ему скажу?»

— Кто? — с тревогой спросил Ржевский.

— Алексей Михайлович Бобрич.

«Отец жениха, — подумал поручик уже не с тревогой, а с раздражением. — Ему-то что надо?»

Однако следовало помнить, что проживание Ржевского в гостинице оплачивал именно Алексей Михайлович, поэтому отказаться от встречи было никак нельзя.

Ржевский выбрался из кровати, надел халат, а затем, глянув в зеркало, пальцами причесал шевелюру и подкрутил усы. «Синевы под глазами мало, но вид всё равно, как с похмелья. Уж больно рожа грустная», — отметил про себя поручик и пошел в соседнюю комнату, служившую столовой, где его дожидались завтрак и Алексей Михайлович Бобрич.

Показавшись на пороге, Ржевский изобразил приветливую улыбку, но на лице гостя увидел укоризненное и даже страдальческое выражение.

Бобрич встал со стула и вместо того, чтобы протянуть поручику руку, воздел руки к потолку.

— Александр Аполлонович, как же так!

— А что? — пробормотал Ржевский. Ему на мгновение показалось, что Бобричу известно о ночном приключении в доме Анны Львовны. А ведь Алексей Михайлович ещё давно предупреждал, что ухаживания за ней могут закончиться очень плохо.

— Вы же шафер со стороны моего сына! — укоризненно произнёс гость. — Куда же вы смотрите? Почему не исполняете своей главной обязанности?

— А что я не исполняю? — спросил поручик, по-прежнему стоя в дверях спальни.

— Вы должны за моим Петей присматривать на правах старшего товарища и ограждать от ошибок. А вы? Вместо этого сбиваете его с пути своим дурным примером. Мой сын позволил себе интрижку. Не на вас ли глядя?

— Вздор, — ответил Ржевский. — Ваш Пётр ваш хранит верность Таисии Ивановне. Образец достойного поведения.

— Однако по городу уже все судачат, что у моего сына шашни. И с кем! Боже мой!

— А с кем?

— С горничной своей невесты он шашни завёл!

— Да вздор это, Алексей Михайлович, — повторил Ржевский. Он сделал несколько шагов вперёд, чтобы успокаивающе похлопать гостя по плечу, но тот не дался — снова воздел руки к потолку, а затем бессильно уронил их и сам весь поник.

— Боже мой! Да как же вздор, если моего сына с ней видели! Видели, как он ей руки целовал во дворе дома Мещерских и условился о новой встрече.

— Да не могло такого быть! — воскликнул поручик, но вдруг осёкся, потому что понял — могло. Он же сам стал свидетелем этой сцены!

Тем вечером, когда Ржевский вместе с Тасенькой и Пушкиным возвращались из гостиницы после успешно проведённого дознания, во дворе дома Мещерских им встретился Петя Бобрич. И Тасеньке пришлось объясняться с женихом, который заподозрил её в неверности. В итоге всё выяснилось, Петя целовал Тасеньке руки в порыве раскаяния и спросил: «Ведь завтра мы увидимся?» А Тасенька как раз была в одежде своей горничной!

Получалось, это заметил случайный свидетель и, конечно, поспешил разнести скандальную весть по городу.

Старший Бобрич тем временем продолжал:

— Я уже сделал своему сыну внушение. Он, конечно, всё отрицал, называл нелепицей, однако не сумел объяснить, откуда же такие нелепые слухи. И по лицу его я видел — он что-то скрывает от меня.

Ржевский, который уже собрался объяснить, как на самом деле было, прикусил язык. Ведь рассказывать-то нельзя! Тогда придётся рассказать всю историю сначала. То есть поведать о том, что Пушкин сочинил крамольные стихи, из-за которых может угодить в Сибирь, если об этих стихах станет известно широкому кругу лиц. Оказывать другу ещё одну медвежью услугу поручик не собирался.

Тем временем Алексей Михайлович продолжал сокрушаться:

— Александр Аполлонович, мы же с вами условились, что вы станете вести себя прилично. Вы обещали, что поможете пресечь старые сплетни и не дадите пищу для новых. А сами что?

— Так я ж прилично себя веду. — Ржевский развёл руками.

— Прилично? — с горькой иронией переспросил старший Бобрич. — А отчего тогда по городу рассказывают о вашем совместном кутеже с поэтом Пушкиным?

— Да когда ж такое было? — удивился поручик.

— Несколько дней назад, когда Пушкин был здесь проездом. Говорят, взяли вы девку с улицы, одну на двоих, и заявились с ней в эту самую гостиницу. — Старший Бобрич укоризненно покачал головой. — Александр Аполлонович, лучше б вы оплатили услуги одной из гостиничных мамзелей. Может, тогда и не узнал бы никто. Но девку с улицы…

— Не было такого! — возразил Ржевский, но вдруг понял, что было, и даже растерялся.

Вечером того же дня, когда пропали листы с крамольными стихами, Ржевский и Пушкин привезли Тасеньку, одетую в крестьянское платье, в гостиницу. Хотели провести расследование на месте. А швейцары у входа приняли Тасеньку за публичную девку. Поручик даже дал каждому серебряный пятак, но, как видно, не помогло. Швейцары, или кто другой из гостиничной прислуги, начали чесать языки, и так сплетня разнеслась по городу. Но главное, что и в этом случае Ржевский не мог признаться, как на самом деле было.

Алексей Михайлович, глядя в растерянное лицо поручика, всё истолковал по-своему и горестно вздохнул:

— Значит, правда.

— Да как бы это объяснить… — пробормотал Ржевский, подвинув к себе ближайший стул и присев. Он неосознанно искал опору хотя бы в виде стула, потому что чувствовал — всё глубже проваливается в ж… в жуткую бездну.

Алексей Михайлович, глядя на него сверху вниз, как строгий судья, меж тем говорил с всё той же горькой иронией:

— Вы лучше объясните, почему вам и этого мало. Зачем вы вступили в скандальную связь с некоей госпожой Хватовой?

— Не вступал я с ней ни в какую связь, — возразил поручик, но уже без особой надежды на доверие собеседника.

— Ага! — воскликнул старший Бобрич. — Значит, эта дама вам знакома. И вы утверждаете, что никакой связи у вас с ней нет?

— Конечно, нет. — Ржевский энергично кивнул. — Она просто поклонница.

Получилось как-то двусмысленно, поэтому поручик поспешно добавил:

— Но только не моя, а Пушкина. Она к нему приходила, когда он в этой гостинице останавливался.

— Поклонница Пушкина? — Старший Бобрич взглянул с укоризной. — А почему она не в экипаже Пушкина, а в вашем экипаже ездит по городу среди бела дня? Вас с ней видели, не отпирайтесь.

Поручик напряг память. Да, один раз действительно подвозил Хватову, и то не до самого крыльца. В этом он мог признаться старшему Бобричу.

— Один раз подвозил эту даму. Полагаю, в этом нет ничего предосудительного.

— Ох, Александр Аполлонович. — Старший Бобрич взглянул всё так же укоризненно. — Но если вы не вступали с этой дамой в связь и даже не собирались, то зачем наводили справки о Хватовой у её соседей? При этом называли её «богиня», восхищались её милыми чертами лица и тонкой талией.

Ржевский молча уронил голову на руки. Ведь всё это действительно было, но не ради соблазнения, а чтобы найти пропавшие черновики Пушкина. Как же объяснить старшему Бобричу, что слухи врут? Пожалуй, никак.

«Ишь, как мало нужно, чтобы слухи по городу разнеслись», — подумал поручик.

Как видно, всё это стало достоянием молвы ещё вчера. Ведь именно вчера на обеде у Мещерских одна гостья удивлялась: «Неужели Ржевский ведёт себя прилично? Не может быть!» Та гостья стала предвестницей бури, ведь теперь вопросом о приличии задавался весь город.

«Вот я влип», — думал Ржевский, а Алексей Михайлович, видя мучения поручика, сменил гнев на милость. Уже не обвинительным, а весьма мягким тоном прозвучало:

— Да, как видите, положение очень серьёзное. И всё же у вас есть надежда.

— Какая Надежда? — не понял Ржевский. — То есть по слухам, у меня ещё и с некоей Надеждой связь? А фамилия у этой Надежды есть?

— Нет, — ответил старший Бобрич. — Потому что я не про женщину сейчас. «Надежда» в том смысле, что надеяться вам можно теперь только на Анну Львовну Рыкову. Авось ей удастся сделать так, чтобы слухи прекратились. Она спасёт доброе имя моего сына и вашу репутацию подправит.

«Значит, теперь в руках у Рыковой не только судьба Пушкина, но и моя? — подумал поручик. — Испорченную свадьбу мне ни Мещерские, ни Бобричи не простят. А по всему выходит, что виноват буду я, если свадьба Тасеньки с младшим Бобричем станет не триумфом над клеветниками, а новым скандалом обернётся».

От таких тяжёлых мыслей голова сделалась, как чугунная, однако Ржевский одновременно испытывал облегчение от того, что теперь не надо ничего объяснять и оправдываться. Лишь спросил:

— А пока всё не уладится, мы с Петром ездить к Мещерским перестанем?

— Напротив! — ответил старший Бобрич.

— Но раз мы с ним оскандалились, то как же нас будут принимать?

— Анна Львовна велела всем вести себя так, словно ничего не случилось, — пояснил Алексей Михайлович. — Она с утра нанесёт несколько визитов, переговорит с дамами, чьё мнение весьма влияет на городские слухи, а в обед обещала заехать к Мещерским. Расскажет, что удалось сделать. И вам с моим сыном тоже обязательно там быть. В три часа, как всегда.

* * *

Обед у Мещерских на этот раз получился почти семейный, ведь в числе приглашённых оказалась только будущая родня — Петя Бобрич с родителями. Ржевский не в счёт.

Князь и княгиня Мещерские, а также Тасенька и её бабушка, сидя на диванах в углу обеденной залы, нетерпеливо смотрели на часы. Когда вошёл поручик, хозяева дома, кажется, не обрадовались.

— Оу! Это вы! — бросила княгиня София Сергеевна. — Присядьте куда-нибудь.

Ржевский понял, что на него слегка сердятся. Или не слегка. Даже Тасенька хмурилась, ведь череда недоразумений случилась при участии поручика.

«Вот я влип», — в который раз подумал он, с опаской поклонился всем присутствующим и сел на стул возле стола, уже сервированного и готового к приёму гостей.

Алексей Михайлович Бобрич с супругой вошли в двери обеденной залы ровно в три. Лица у супругов были нарочито безмятежные, а вот их сын, войдя следом, казался весьма смущённым, словно и впрямь в чём-то виноват.

Как только кончились взаимные приветствия, Тасенька взяла Петю за руки и с воодушевлением произнесла:

— Ах, Пётр Алексеевич, я не верю этим глупым слухам. Моё расположение к вам неизменно.

Уж ей ли было не знать, с кем Петя на самом деле оказался застукан поздним вечером во дворе дома Мещерских.

— В самом деле! — подхватил поручик, надеясь, что живая беседа поможет ему сделать так, чтобы на него не сердились. — Это всё глупые слухи. Главное — внимания на них не обращать и не раскисать. Кстати, был похожий случай с моим товарищем в Мариупольском полку, где я служил. Посватался этот товарищ к девице, дело шло к свадьбе, а товарищ возьми и оскандалься. Его у дверей борделя видели.

Вопреки обыкновению никто не обратил внимания на рассказ и не выказал желания слушать продолжение. Лишь Тасенькина бабушка, старушка Белобровкина, решила выручить Ржевского. Чтобы поддержать беседу, она спросила:

— А товарищ твой что, просто мимо проходил?

— Именно так! — заверил поручик. — Просто мимо проходил. Хотите — верьте, хотите — нет. Но история не об этом, а о том, что в таких случаях раскисать никак нельзя. Правда, товарищ мой раскис и запил. Прихожу я к нему на квартиру, чтоб поддержать, и в дверях натыкаюсь на слугу. Спрашиваю: «Барин твой дома?» «Да, — отвечает слуга. — Дома и принимает». Я говорю: «Тогда впусти». Слуга возражает: «Нельзя». Я: «Отчего, если барин принимает?» Слуга: «Оттого и нельзя. Принимает он… на грудь. Со вчерашнего дня. Сколько стаканов вина принял, не сосчитать. А людей не принимает».

Княгиня Мещерская прервала рассказ:

— Александр Аполлонович, хватит. Не до этого сейчас.

Меж тем все успели рассесться за столом. На «гостевом» месте слева от Ржевского, где в предыдущие дни сидела Рыкова, теперь расположилась госпожа Бобрич.

— А вы не хотите историю дослушать? — предложил поручик.

— Нет, благодарю, — послышалось в ответ.

Ржевскому стало почти обидно. Он страдал без вины, хоть вся эта каша и заварилась при его участии.

Пожалуй, следовало оставить всякую надежду расположить к себе общество беседой. Всё, что мог поручик, это сидеть молча и дуться, изображая жертву.

Княгиня Мещерская, покосившись на него, произнесла:

— Раз уж мы собрались в таком узком кругу, предлагаю обсудить кое-что. Как мы поступим, если Анне Львовне не удастся пресечь слухи? Конечно, я верю в её необычайную способность властвовать над молвой. И всё же нам нужно иметь план Б, как говорят англичане.

Князь Иван Сергеевич, не отрываясь от созерцания тарелки, в которую лакей наливал какое-то варево, спросил:

— Что у тебя на уме, душенька?

— Я думаю, нам придётся найти жертву, на которую свалим все грехи. Пусть её порицают, а нас оставят в покое.

Ржевский насторожился. Пожалуй, изображать из себя жертву было плохой идеей, ведь княгиня снова на него покосилась.

— Да, — продолжала София Сергеевна. — Возложим эту жертву на алтарь нравственности, пригвоздим к столбу общественного порицания.

Глаза княгини недобро сверкнули, а поручик насторожился ещё больше:

— Э… что-то я не понял, — пробормотал он.

— Тут и понимать нечего, — ответила София Сергеевна. — Прошлой зимой вы скомпрометировали мою дочь. Вам дали шанс исправиться, но вы этим шансом не воспользовались. И подаёте дурной пример её жениху. Что с вами делать? Остаётся отдать на растерзание толпе.

— На растерзание? — всё ещё не понимал Ржевский. — Я думал, меня на алтарь или к столбу.

— Мы сделаем и то, и другое, и третье.

— Матушка! — воскликнула Тасенька. Может, раньше она сердилась на поручика, то теперь простила и готова была защищать.

— А ты молчи, — строго сказала княгиня Мещерская. — Или в Петербург не хочешь? Я думала, ты будешь рада пожить там хотя бы год после свадьбы.

— Матушка, при чём здесь Петербург? — Тасенька потупилась. — Александра Аполлоновича там никто не знает. Что бы ни случилось в Твери, до Петербурга слухи не дойдут.

— Не будь так уверена! — возразила княгиня. — Прошлой зимой скандал, этой осенью опять скандал. С таким багажом скандалов, которые за тобой тянутся, тебе в Петербурге делать нечего. Будешь всеобщим посмешищем. — София Сергеевна снова оглядела собрание: — Полагаю, ни у кого больше нет возражений? Если Анне Львовне не удастся остановить слухи, объявим, что во всём виноват он, — княгиня кивнула на Ржевского.

Алексей Михайлович Бобрич тяжело вздохнул. Он был весьма расположен к поручику и не хотел отказываться от его общества. А если свалить на Ржевского все грехи, то придётся отказать ему от дома.

— София Сергеевна, может, повременим с планом Б? — спросил старший Бобрич.

— А что за план Б? — всё ещё не понимал Ржевский. — План Балласт, то есть план избавления от лишних знакомств?

Петя Бобрич тоже решил вставить слово.

— София Сергеевна, может, в самом деле, повременим?

И снова на помощь пришла Белобровкина:

— Софьюшка, — сказала она, обращаясь к княгине, — довольно тебе страсти накалять. Ты свою молодость вспомни. За моего Ванечку ты ведь тоже выходила со скандальным багажом. И ничего — свадьба не отменилась, семья не развалилась. И в Петербурге тебя по-прежнему принимают охотно.

— Это же другое дело! — возразила княгиня. — Скандал скандалу рознь.

— Да, — согласилась Белобровкина. — Твой скандал-то побольше будет, чем нынешний. Сколько лет прошло, а в Петербурге до сих пор помнят.

Поручик, позабыв недавнюю тревогу, спросил с живым интересом:

— А что случилось-то?

— У Софьюшки был роман с ныне покойным императором Александром Павловичем, — ответила старушка.

Чета Бобричей округлила глаза от удивления, и даже Петя округлил — вслед за родителями.

Алексей Михайлович решился уточнить:

— Когда же это было?

— Давно, — ответила старушка. — Ещё при императрице Екатерине Алексеевне, когда Александру Павловичу лет восемнадцать было. А Петербург до сих пор всё помнит.

Княгиня Мещерская покраснела, как невинная девица, и сдавленным голосом произнесла:

— Мы с Александром Павловичем вместе Библию читали.

Белобровкина тут же подхватила:

— И от этих душеспасительных чтений сынок родился. Николенькой назвали. Фамилия его — то ли Лукаш, то ли Чеснокаш. Сейчас полком командует.

Княгиня справилась со смущением и строго сказала:

— Да, я совершила промах, но у меня была благая цель. Я хотела наставить Александра Павловича на путь истинной веры. При дворе все увлекались мистицизмом и спиритизмом. Александр Павлович поддался влиянию этих учений, но я не могла спокойно смотреть, как тот, кто предназначен для российского престола, отдаляется от истины. Россией не должна править заблудшая душа. Я хотела возжечь в Александре Павловиче религиозное чувство…

— И чувство возгорелось, — кивнула Белобровкина. — Но только не то. И весь Петербург об этом судачил — вот я к чему веду. А вспомни, как злословили, когда ты за моего Ванечку выходила! Александр Павлович тогда уже императором стал, а молва уверяла, что ты с императором в оживлённой переписке состоишь. Дескать, вы с ним опять Библию вместе читать условились — как хочешь, так и понимай, что это значит… Но я на молву рукой махнула. Вот и ты теперь махни, Софьюшка.

София Сергеевна задумалась, будто и впрямь готовилась махнуть на всё рукой, но эти размышления прервал звук открывающихся дверей. На пороге стояла госпожа Рыкова.

Княгиня, оглянувшись и увидев её, не выдержала — вскочила с места и почти побежала к гостье:

— Анна Львовна, не томите. Что?

Рыкова шагнула навстречу, женщины взялись за руки.

Остальное собрание тоже поднялось из-за стола и поспешило к дверям, чтобы не пропустить новости. Только князь остался сидеть, всем своим видом показывая — вот сейчас съем ещё пару ложек супа с этими восхитительными сырными гренками, и тоже пойду узнать, как дела.

Ржевский тоже остался сидеть, потому что всё ещё чувствовал себя жертвой. Когда есть признаки, что ритуал приношения отменяется, жертвенному животному всё равно положено оставаться на месте, но уши навострить. Именно это поручик и сделал.

Меж тем послышался голос Анны Львовны:

— София Сергеевна, не волнуйтесь. Дело обернулось для нас благоприятно. Молва не винит нашего Петю, а всю вину возлагает на горничную. Полагают, что она в корыстных целях решила завести шашни с дворянским сыном. Пусть даже и с женихом своей госпожи.

Тасенька почувствовала себя виноватой.

— Но ведь это же неправда, — робко сказала она. — У моей горничной нет никаких шашней с Петром Алексеевичем.

— Правда или не правда — всё равно, — равнодушно произнесла Рыкова. — Просто избавьтесь от горничной. Отправьте в деревню и всё. А Пете я бы советовала совершить паломничество в монастырь. Думаю, лучше всего в Николо-Малицкий. Обитель древняя, уважаемая — то, что нужно, чтобы чистить репутацию. И от Твери недалеко. Вёрст семь, если не ошибаюсь. Многие мои знакомые хотя бы раз там были. Уверяют, что это как на минеральные воды съездить, но только не для тела, а для души.

Княгиня Мещерская задумалась:

— А сколько должно длиться паломничество? Ведь мы назначили венчание на Михайлов день, а это совсем скоро.

— Я бы рекомендовала перенести свадьбу дней на пять. Формальной причиной назовёте то, что невесте нездоровится. А жениху как раз хватит, чтобы репутацию почистить.

— Что ж, Анна Львовна, — произнесла княгиня, — всецело полагаюсь на ваше мнение.

— Но это ещё не всё, — продолжала Рыкова. — С Александром Аполлоновичем дело обстоит хуже.

Общество, столпившееся у дверей, начало оглядываться в поисках поручика, а когда обнаружило, что он по-прежнему сидит за столом, то Ржевскому стало неуютно от таких пристальных взглядов. Он почувствовал, будто не за столом сидит, а лежит на алтаре, как жертвенный баран, и ожидает своей участи.

Лишь Иван Сергеевич, который никак не мог оторваться от сырных гренок и поэтому тоже остался за столом, повёл себя совсем иначе. Глядя в тарелку, а не на поручика, князь почти безразлично пробормотал:

— Так уж сильно хуже?

— Да, — ответила Рыкова. — История с уличной девкой, которую Александр Аполлонович вместе с Пушкиным привёл в гостиницу — это пустяк. Общество смотрит на такое снисходительно. Холостым людям можно позволить себе вольности. А вот слух об Адели Хватовой — это удар по репутации моего поэтического клуба.

— Почему? — спросила госпожа Бобрич.

— Ах, вы же не знаете! — спохватилась Анна Львовна и пояснила: — Хватова состоит в клубе. Кстати, очень достойная особа. Я была удивлена, когда услышала, будто она изменяет мужу. Да ещё с… — Рыкова испытующе посмотрела на Ржевского: — Надеюсь, Александр Аполлонович, вы никому не успели сказать, что слух правдив?

— Конечно, нет! — воскликнул поручик. — Я только и делаю, что всё отрицаю, но никто мне не верит.

— Теперь поверят, — твёрдо произнесла Анна Львовна. — Я лично этим займусь. — Она задумалась на несколько мгновений: — Кстати, мне надо ненадолго уединиться с Александром Аполлоновичем. У вас есть библиотека?

— В этом доме — нет, — ответила княгиня Мещерская, — но у моего мужа есть кабинет.

— Прекрасно, если князь не возражает.

Князь поднял взгляд от тарелки:

— Нисколько не возражаю. Но позвольте узнать, зачем вам уединяться?

Ржевский воспрянул духом. Ему вдруг подумалось, что минувшая ночь прошла не зря. Что если Рыкова, проснувшись поутру, поняла, что не может забыть грешный сон? «Потому и хочет уединиться — воплотить сон наяву! Она ведь до сих пор уверена, что ей всё пригрезилось».

— Да, мне тоже интересно, — сказал поручик. — Зачем нам уединяться?

— Мне надо расспросить вас о Хватовой, — ответила Анна Львовна. — С ней самой я уже говорила и теперь хочу услышать, что скажете вы. А затем мы договоримся, что будем рассказывать общественности. Истории должны совпадать.

Княгиню это объяснение не устроило:

— Но почему мы не можем присутствовать при расспросах? Ведь всё равно в итоге узнаем.

— Дело деликатное, — ответила Рыкова, — поэтому лучше обойтись без свидетелей. Пусть Хватова ни в чём не виновата, но она по неопытности оказалась в щекотливой ситуации.

— Можете не опасаться нашего осуждения, — сказала госпожа Бобрич. — Мы способны всё понять.

— Не сомневаюсь, — ответила Анна Львовна. — Но все мы знаем, что Александр Аполлонович, когда говорит о щекотливых делах, не выбирает выражений. Я стремлюсь уберечь ваши уши и нервы. — Она посмотрела на Петю и Тасеньку. — А молодёжи особенно вредно такое слушать.