С тех пор, как Анна Львовна Рыкова возглавила тверской поэтический клуб, все собрания проходили у неё дома, а жила она хоть и не в центре города, но в приличном месте — в Затверецкой части.

Эта часть, отделённая от центра рекой Волгой, выглядела весьма благообразно — особенно издали. Если встать на набережной возле губернаторского дворца и взглянуть на Затверечье, расположенное на другом берегу, взору открывался монастырь и три приходские церкви, стоявшие вдоль Волги.

В ноябре, когда на прибрежных деревьях и кустах уже не оставалось листьев, белые стены были особенно хорошо видны и отражались в водной глади. «Как будто девки в белых рубахах купаться идут», — подумал поручик и тряхнул головой, отгоняя наваждение. А ещё он подумал, что Хватова опять упрекнула бы: «Вы — приземлённый человек! Здесь церкви с белыми стенами, которые должны напоминать о чистоте, а у вас — девки идут купаться». Но, с другой стороны, разве чистота с купанием не связана?

Позади церквей виднелся ряд каменных домов, весьма красивых, но дальше, в глубине Затверецкой части, многие строения выглядели как деревенские избы. И там же прятались два кабака.

Конечно, если смотреть от губернаторского дворца, питейные заведения оставались невидимыми. Чтобы их заметить, следовало переправиться через Волгу по деревянному плавучему мосту и проехать по улицам Затверечья.

Возле одного из кабаков протекал ручей под названием Буханский, впадающий в реку Тверцу, которая в свою очередь впадала в Волгу. Отчего ручей возле кабака назывался Буханским, никто сказать не мог. И также никто не брался объяснить, почему слобода, расположенная между Буханским ручьём и рекой Тверцой называлась Выползиха. Однако все встречные жители в один голос твердили Ржевскому, что с кабаком это не связано.

Как бы там ни было, Затверецкая часть считалась приличным местом, и там порой селились уважаемые горожане, не желающие мириться с теснотой центра. Именно в Затверечье появлялась возможность развернуться — построить себе усадьбу с садом, и это, судя по всему, прельстило покойного мужа Анны Львовны Рыковой. Здание, которое теперь занимала вдова и устраивала в нём клубные собрания, окружал огромный сад.

Самой Анне Львовне здесь, конечно, тоже нравилось. Для поэтических натур сад очень важен. Там располагаются замшелые статуи, скамейки под кустами сирени, уединённые беседки и прочие предметы, вдохновляющие на сочинение стихов со словами «брожу», «гляжу», «печаль», «даль», «шаль» и тому подобными.

Однако Анна Львовна не хотела, чтобы прохожие видели, как она бродит по своему саду, с печалью глядя вдаль и придерживая шаль. Сад был обнесён глухим высоким забором из крепких досок, и створки ворот оказались такими же. Лишь когда эти створки распахнулись, впуская экипаж Ржевского, поручику стала видна дубовая аллея, по-осеннему безлистая, а в конце её — двухэтажный каменный дом, выкрашенный светло-зелёной краской.

Внешний вид здания вдохновлял на поэзию не хуже, чем сад. Во-первых, это делала лепнина в виде развёрнутых свитков, обрамлённых лавровыми венками. Правда, при ближайшем рассмотрении оказалось, что на свитках ничего не написано. «Если ничего не написано, за что же лавры? — подумал Ржевский. — Авансом?»

А во-вторых, поэтический флёр зданию придавали широкие балконы с оградой из пухлых фигурных столбиков: один балкон — над центральным входом и ещё два — по бокам. Все балконы обвивал виноград, неизвестно как прижившийся в северных краях. В стихах такие лозы обычно помогают воздыхателю забраться в спальню к возлюбленной, поэтому балконы выглядели весьма вдохновляюще.

Увы, в доме Анны Львовны, учитывая её строгость и безупречную репутацию, вряд ли кто-то куда-то забирался. Судя по всему, виноград вдохновлял на поэзию о бурях страстей, в этом доме никогда не происходивших. «Ничего. Я это исправлю, — подумал поручик. — Здесь такие страсти начнут кипеть, что поэт Барон позавидовал бы. Или как его там? Байрон?»

Анна Львовна велела не опаздывать, поэтому Ржевский приехал заранее. Более чем за полчаса. Швейцар в передней принял у гостя головной убор — гусарский кивер — и произнёс:

— Прошу в залу. По лестнице налево, а там увидите. Хозяйка одевается. Скоро выйдет.

Поручик хотел пошутить: «Вашей хозяйке для встречи со мной незачем одеваться», но сдержался. Следовало вести себя осторожно, дабы чересчур уверенным поведением не спугнуть даму, намеченную к соблазнению.

Ржевский поднялся по лестнице, свернул на левую галерею и, пройдя в широкие раскрытые двери, оказался в светлой комнате, размеры которой не дотягивали до залы, если сравнивать с домом Мещерских. И всё же здесь поместилось фортепиано и три десятка стульев, на которых, очевидно, вскоре должно было поместиться три десятка дам.

На стенах висели портреты неких господ, совсем не похожих друг на друга. Фамилии, выгравированные на дощечках внизу, тоже были разные. «Значит, не родственники», — решил поручик, а затем предположил, что это поэты.

Господа на картинах были изображены в простых сюртуках, без орденов, однако смотрели так, словно повелевают если не миром, то хотя бы губернией. «Наверняка поэты, — сказал себе Ржевский. — Они же властители душ и сердец».

Больше ничего интересного в комнате не нашлось — разве что двустворчатая дверь напротив главного входа. А поскольку другого занятия поручик себе не придумал, то решил исследовать дом, заглянул за дверь и обнаружил там библиотеку.

В библиотеке была ещё одна дверь, которая вывела Ржевского в тесную комнатку без мебели, освещённую единственным окном и имевшую ещё две двери.

Поручик задумался, куда двигаться дальше. Опыт подсказывал, что одна из неисследованных дверей ведёт в спальню хозяйки, а другая — в гардеробную либо что-то в этом роде.

Тот же опыт подсказывал, что сейчас лучше всего вернуться в «залу», пока не вышло неприятности, но поручик не успел. Неприятность всё-таки вышла, а точнее — вышла Анна Львовна. Она появилась из двери справа от Ржевского, одетая в закрытое тёмное платье, как всегда. И не накрашенная, что являлось плохим знаком для возможного соблазнителя.

— Что вы здесь делаете? — строго спросила дама.

— Вы же сами пригласили, — ответил поручик.

— Сюда я вас не приглашала, — возразила Анна Львовна. — Здесь мои личные комнаты, и вам здесь быть нельзя. Почему вы не остались в зале?

— Да я… — пробормотал Ржевский, поскольку и сам до конца не знал, зачем отправился исследовать дом.

Дама снисходительно усмехнулась:

— Должно быть, хотели разузнать, где моя спальня?

— Да… в общем, нет.

— Хотели, — уверенно повторила Рыкова. — Чтобы после заседания клуба спрятаться там, а когда все дамы уедут, наброситься на меня и вынудить вам отдаться.

«А что, интересная идея, — подумал Ржевский. — Или даже не идея, а намёк? Приглашение к действию?»

— Очень интересно придумано, — сказал поручик.

Его фразу при желании можно было толковать как согласие — согласие спрятаться, наброситься и вынудить. Но дальше разговор пошёл не так, как надеялся Ржевский.

— Придумано? То есть я выдумываю? — гневно спросила дама.

— Спешу заметить, что мне очень нравится ход ваших мыслей.

— Оставьте ваше словоблудие.

— Слово… блудие? Готов перейти от слов к делу.

— Делу? Что вы мне голову морочите⁈ — совсем распалилась Анна Львовна. — И вообще, что вы здесь забыли?

«Так она намекает или нет?» — никак не мог понять Ржевский, а Рыкова меж тем строго повторила, почти по слогам:

— Что вы здесь ищете?

— Нужный чулан искал. — Поручик наконец сочинил оправдание своего появления в личных покоях дамы.

Та разочарованно вздохнула. «Пожалуй, намёк всё-таки был», — подумал Ржевский, а Рыкова приоткрыла дверь, из которой только что вышла, и резко приказала:

— Глаша, проводи гостя в нужный чулан. И смотри, чтобы по дороге этот гость никуда больше не заходил.

* * *

Когда Ржевский вернулся в залу, Анна Львовна сидела там, устроившись в кресле, похожем на трон. Она рассеянно обозревала три ряда стульев, выставленных напротив кресла и пока никем не занятых. До начала заседания оставалось около четверти часа.

Как только поручик оказался в зале, Рыкова обернулась на звук шагов и спросила:

— А почему вы так рано приехали?

— Вы же сами велели не опаздывать.

— Но вы приехали слишком рано. Разве вы не понимаете, что мы с вами на целых полчаса оказались в доме совершенно одни? Прислуга не в счёт.

«Совершенно одни? Опять намёк?» — подумал Ржевский, однако вряд ли дама хотела, чтобы ею овладели немедленно. Или всё-таки хотела?

— Мадам, — ответил поручик, — за полчаса ничего толком не успеть. А теперь времени осталось и того меньше.

— Времени достаточно, чтобы подпортить мне репутацию, — ответила Рыкова.

«Намёк или не намёк?» — думал поручик и решил говорить прямо:

— Если без прелюдий, то достаточно. А вы желаете, мадам, чтобы я подпортил вашу репутацию прямо сейчас?

— Да что же это такое! — воскликнула Анна Львовна и даже вскочила с кресла. — Почему вы всё время делаете мне грязные намёки?

— А я думал, что вы — мне.

— Что вы себе позволяете⁈

— Я себе позволяю всё. Любые фантазии, — ответил Ржевский, подходя к даме вплотную. — Вопрос в том, мадам, что из этого позволите мне вы.

Рыкова упёрлась в поручика обеими руками и отодвинула от себя.

— Александр Аполлонович, — строго сказала она, — раз уж у нас есть время, давайте поговорим откровенно.

— Откровенно? — переспросил Ржевский с особенной интонацией.

— Между нами ничего не может быть, — отрезала Анна Львовна. — То, чего вы желаете, невозможно. Я и так подвергла опасности свою репутацию, пустив вас в мой дом. И не ждите большего. Я не стану приносить своё доброе имя в жертву страстям. Слишком много сил я потратила, чтобы завоевать в обществе то положение, которое занимаю сейчас. Будь на вашем месте сам Пушкин, я и то не уступила бы!

Наверное, поручик должен был смутиться от этого сравнения, но он не смутился.

— То — Пушкин, а я — совсем другое дело. Готов биться об заклад, что Пушкин и так всё время в вашей постели. А вот если б там оказался я…

— Пушкин? — удивилась Рыкова. — У меня в постели? Откуда такие возмутительные слухи⁈

— Я даже уверен, — продолжал Ржевский, — что он у многих тверских дам в постели каждую ночь.

Анна Львовна насторожилась. В её взгляде промелькнуло что-то похожее на ревность:

— Но вы говорили, что Пушкин сейчас в деревне. Как он успевает? Да ещё со многими за одну ночь.

— Очень просто. Он же поэт. Его стихи в книжках и в журналах печатаются. И частенько бывает, что некая дама эту книжку или журнал на ночь читает, лёжа в постели, а после под подушку кладёт. Вот так Пушкин в дамских постелях и оказывается. И изрядное удовольствие дамам доставляет. Удовольствие от чтения, разумеется.

— А! Вот вы о чём!

— Не только об этом. Ходят слухи, что дамам после чтения такие сны снятся, что если б Пушкин сам лично в тех постелях оказался, то вряд ли сумел бы лучше ублажить читательниц.

Рыкова задумалась, будто примеряя, насколько всё сказанное подходит к ней самой. На губах дамы промелькнула мечтательная улыбка, но затем выражение лица снова сделалось строгим и оставалось таким, пока Ржевский резюмировал:

— Вот поэтому я и говорю, мадам, что если б вы отказали Пушкину, то ничего не потеряли бы. А мне — совсем другое дело. У меня книжек со стихами не выходит. Поэтому заменить меня ничем нельзя.

— Оставьте ваши шутки, — бросила Рыкова. — Я надеюсь, вы меня поняли. И, кстати, ещё кое-что… — Голос дамы сделался строже некуда, она принялась наступать на поручика, в то же время отталкивая его от себя руками. — Имейте в виду, что если вы на собрании клуба станете вести себя неприлично, то очень об этом пожалеете. Я вам так испорчу репутацию, что ваша нынешняя покажется репутацией святого. Я сделаю так, что вас не примут ни в одном приличном доме Твери.

Ржевский не нашёлся, что на это ответить, а Рыкова будто спохватилась и добавила:

— Но это так — лирическое отступление.

— Больше похоже на лирическое нападение, мадам.

— Вы меня поняли? — ещё раз спросила Анна Львовна. Её грудь под платьем, лишённым декольте, заметно вздымалась, но причиной могло стать не волнение, а физические усилия, которые были затрачены, чтобы отталкивать Ржевского.

— Я понял, мадам. — Поручик вздохнул, ведь на самом деле так и не понял, делала ли она намёки. Рыкова вроде бы ясно сказала «нет», но при этом проявила такую страсть, что окончательно запутала Ржевского.

Меж тем начали появляться дамы, которые должны были участвовать в заседании поэтического клуба.

Первыми в комнату вошли Пышкина и Мышкина — те самые «тётушки», которых Ржевский встретил вчера на обеде у Мещерских и совсем не ожидал увидеть здесь. Однако гостьи переглянулись с Рыковой так, как будто знают её давно, а не со вчерашнего дня.

Получалось, что вчера в доме Мещерских, когда Ржевский предложил Анне Львовне познакомиться с этими двумя дамами, она отправилась не знакомиться, а здороваться? А когда спрашивала их мнение по поводу стихов поручика, то для неё это было не совсем стороннее мнение?

— Весьма приятный сюрприз, — сказал поручик, по очереди щекоча усами руки обеих дам.

— Мы тоже рады, — Пышкина шумно вздохнула, а её необъятная грудь колыхнулась.

— Анна Львовна не говорила мне, что вы тоже приглашены, — осторожно заметил Ржевский.

— Мы состоим в этом клубе, — пискнула Мышкина.

— Но как, если вы не проживаете в Твери? — спросил поручик. — Я полагал, что клуб только для тверских дам.

Пышкина охотно пояснила:

— Я — глава отделения в городе Старицы.

— А я — секретарь старицкого отделения, — пискнула Мышкина.

— О! — воскликнул Ржевский. — Не знал, что у тверского клуба есть отделения в других городах. И сколько дам состоит в старицком отделении?

— Пока — две. — Пышкина опять шумно вздохнула.

Анна Львовна нахмурилась, давая понять, что вопрос был неуместен, а чтобы Ржевский точно это понял, сказала:

— Александр Аполлонович, разве вы не знаете, что русская литература сейчас в упадке? Лишь избранные подвижники поддерживают её. Поэтому интересоваться, сколько лиц состоит в литературном клубе, так же неприлично, как спрашивать, сколько даме лет.

— А я полагал, что наша литература — в золотом веке, — начал оправдываться поручик.

Рыкова закатила глаза.

— Ну, может быть, в столицах — золотой век. А в нашей глуши всё иначе.

Меж тем одна за другой вошли ещё несколько дам — в том числе Хватова, как всегда облачённая в серое.

Поскольку клуб давно сделался женским, дамы-поэтессы удивились появлению мужчины на заседании, но приняли это с радостью — тепло и открыто заулыбались. Лишь Хватова, для которой всё происходящее не стало сюрпризом, улыбнулась холодно. Могла бы и вовсе не улыбаться, однако такое поведение слишком выделило бы её из толпы.

Анна Львовна представила поручика:

— Прошу знакомиться. Александр Аполлонович Ржевский. Сегодняшний гость нашего клуба. Друг Пушкина.

— О! — хором воскликнули дамы, а одна из них спросила: — Тоже поэт?

— Временами, — ответил поручик. — Когда есть вдохновляющее окружение. — Он с лучезарным оскалом оглядел всех поэтесс.

Затем Анна Львовна представила их Ржевскому, а тот напряжённо слушал фамилии, чтобы не пропустить, когда назовут Подвывалову — ту жестокую даму, которая не желала отдавать черновики Пушкина. Но, увы, её фамилия не прозвучала.

* * *

Стрелки на больших напольных часах в комнате показывали без двух минут полдень, а почти все стулья, предназначенные для участниц заседания, оказались заняты.

Ржевский успел отчаяться и даже воззвать к Фортуне: «Неужели Подвывалова не явится сегодня на заседание?», однако, как уже бывало, именно в этот момент Фортуна явила себя. Точнее, явила Подвывалову.

В широкие двери вошла миниатюрная блондинка с нежным личиком, которая, не замечая поручика, сразу кинулась к Рыковой:

— Простите, Анна Львовна. Я чуть не опоздала.

Рыкова представила ей Ржевского, сообщив, что тот — друг Пушкина, однако блондинка в отличие от других дам-поэтесс не обрадовалась, а посмотрела с тревогой.

— Мария Сергеевна Подвывалова, — произнесла Анна Львовна, и тогда поручик понял, почему блондинка встревожилась. Подвывалова, не желая возвращать черновики, стала Пушкину врагом, поэтому друг Пушкина мог быть ей опасен.

Ржевский также вспомнил, что собирался ради возвращения черновиков соблазнить если не Рыкову, то Подвывалову. Однако даму, которая смотрит на тебя с тревогой и недоверием, не соблазнишь. «А будет жаль, если не удастся, — думал поручик. — Эдакое нежное личико, и фигурка складная».

Чтобы исправить впечатление о себе, он решил польстить:

— Мария… Сергеевна, позвольте заметить, что вы просто украшение этого клуба. Как будто сама муза Эрато к нам пожаловала.

Подвывалова осталась равнодушна.

— А вы стихи про то самое, на что Эрато вдохновляет, пишете? — продолжал льстить Ржевский. — Я бы почитал.

Рыкова снова нахмурилась, показывая, что поручик ведёт себя неприлично, а ведь она предупреждала.

Соблазнение Подвываловой пришлось отложить до более удобного момента, тем более что настало время начинать заседание.

Ржевского усадили на почётное место в первом ряду с правого краю, а Рыкова сидя перед всем собранием на своём «троне», объявила, что сейчас выступит «подающая надежды» поэтесса.

Далее прозвучала фамилия, и откуда-то из третьего ряда выбралась бесцветная особа средних лет. Злые языки говорят, что в таком возрасте следует не подавать надежды, а уже чего-то добиться, но Ржевский не был злым и просто приготовился слушать.

«Подающая надежды» дама оглянулась на Анну Львовну, дождалась от неё одобрительного кивка, глубоко вздохнула и начала декламировать высоким, звенящим, девичьим голосом. Особенно выделялись слова: «надежды», «одежды», «срывает», «убегает», «хороша», «дыша».

Поручик уже успел решить, что дальше будет в том же духе, когда высокий звенящий голос произнёс:

И сучья красота надела, в листья облеклась.

И обратилась в дерево, а Фебу не сдалась.

Поручик не сразу понял, что же надела на себя «сучья красота», но в итоге сообразил: речь об обрубках ветвей, а не о чём-то неприличном. Стихи были пересказом истории о боге Фебе, то есть Аполлоне, который преследовал нимфу Дафну, но потерпел неудачу. Как только бог настиг нимфу и приготовился овладеть ею, она превратилась в лавровое дерево — обросла ветвями, сучьями и листьями.

«Чуть с толку меня не сбила эта поэзия», — недовольно подумал Ржевский, но сама история об Аполлоне ему всегда нравилась и казалась поучительной. Она учила мужчин, и особенно гусарскую братию, что в постельных делах любое принуждение превращает даму в дерево, а точнее — в бревно.

Бог Аполлон из той истории никаких выводов не извлёк, но поручику сейчас будто сама богиня Фортуна напомнила, чтобы он не совершал ошибку в отношении Анны Львовны Рыковой или других дам клуба. Не следовало форсировать события.

«Рыкова намекала или нет?» — в очередной раз спрашивал себя Ржевский, даже не заметив, как все начали аплодировать «подающей надежды» поэтессе.

Седоватая дама, сидевшая слева от поручика, тихо шепнула:

— Аплодируйте. Вам пустяк, а нам приятно.

Он последовал совету, а между тем все участницы клуба одна за другой начали выражать мнение по поводу услышанных стихов.

Это мнение формулировалось очень кратко, но «подающая надежды» поэтесса все отклики принимала с радостью, кивая и чуть краснея от смущения.

— Прекрасно, — послышалось из второго ряда.

— Напевно и выразительно, — послышалось из первого.

— Виртуозное владение словом, — послышалось, кажется, из третьего.

Ржевский не смог бы определить, кому принадлежат мнения, но седоватая дама, сидевшая рядом с ним, всё замечала. Она, достав откуда-то тетрадь, разлинованную наподобие амбарной книги, ставила карандашом галочки там и сям напротив чьих-то фамилий.

«А! — догадался Ржевский. — Это же та самая Голубева — местная хранительница мира». Конечно, Анна Львовна представила её поручику совсем недавно, но он не запомнил почти никого из представленных ему участниц клуба. Попробуйте запомнить тридцать фамилий сразу! Да ещё с именами и отчествами! Оставалось надеяться, что забывчивость не обернётся конфузом.

Меж тем прошло совсем мало времени, и на разлинованном листе выстроился столбик из галочек — по одной напротив каждой фамилии. Голубева устремила на Ржевского вопросительный взгляд, Анна Львовна посмотрела так же, но поручик не понял, что от него хотят, поэтому Голубева тихо подсказала:

— Похвалите как-нибудь стихи. Вам пустяк, а нам приятно.

Поручик замялся:

— Это… это… поучительно. Почти как басни Крылова. И мораль легко вывести. — Он неожиданно заговорил в рифму:

Кажется, получилось двусмысленно, но все дамы были из приличного общества, так что двусмысленности не заметили. Даже Рыкова.

Голубева одобрительно шепнула:

— Оригинальный комплимент. Про Крылова здесь ещё никто не говорил, — и торжественно поставила галочку в самом низу листа — напротив фамилии, которую только что добавила.

Анна Львовна на правах председательницы клуба резюмировала:

— Присоединяюсь к общему мнению. Очень достойные стихи, — а затем объявила выступление следующей дамы — «давней участницы клуба, внесшей большой вклад в развитие русской поэзии».

Прозвучала фамилия, и из середины первого ряда поднялась особа, которая была заметно младше Рыковой. И даже младше Хватовой! Ржевский, глядя на эту совсем молодую даму, невольно задумался, когда она успела внести большой вклад в развитие поэзии. А впрочем, поручик не был педантом, поэтому принял на веру сказанное на счёт вклада.

Молодая дама встала возле кресла председательницы, оглянулась на неё, удостоилась одобрительного кивка, а затем состроила очень серьёзную мину и начала:

Ржевский не очень понял, о чём эти стихи. Одно было несомненно — на хромой козе к этой даме не подъедешь. Такая поэтесса даже похвалу примет не всякую. Скажешь просто, что стихи понравились, а тебя в ответ назовут глупцом и льстецом — дескать, не так похвалил, без глубины.

Кажется, все понимали, что эта поэтесса, «внесшая большой вклад в развитие русской поэзии», весьма разборчива, и хвалили её не так кратко, как предыдущую.

После аплодисментов из зала начали раздаваться голоса:

— Прекрасно и очень актуально. Я сама испытывала подобные чувства, — послышалось из второго ряда.

— Напевно и выразительно, — послышалось из первого. — А точность рифм! А выдержанность ритма! Музыка! Просто музыка! Не удивлюсь, если со временем эти стихи станут основой для романса.

— Виртуозное владение словом, — послышалось, кажется, из третьего ряда. — Все слова на своих местах. Ни одно не хочется заменить и переставить. Идеально! Просто идеально!

В тетради у госпожи Голубевой стал вырисовываться второй столбик галочек, а Ржевский, теперь уже отлично понимая, чего хотят дамы, с напряжением ждал, когда столбик окончательно оформится.

Голубева, поставив последнюю галочку, вопросительно посмотрела на поручика. Так же вопросительно смотрела Рыкова и остальные поэтессы.

Ржевский помялся. Произнести то же, что в прошлый раз, было нельзя. Не подходило по теме.

— Это… это… — Он наконец собрался с мыслями. — Поэзия высшего полёта. Бывает, что от поэзии веет провинциальностью, но здесь… веет северной столицей. Петербургом веет. Вы, случаем, в петербургских журналах не печатаетесь?

— Печатаюсь, — ответила дама, «внесшая большой вклад в развитие русской поэзии». — Вы очень проницательны.

Ржевский мысленно выдохнул. Значит, ни глупцом, ни льстецом его не назовут.

Голубева одобрительно шепнула:

— Очень точный комплимент, — и торжественно поставила вторую галочку в самом низу листа — напротив фамилии поручика.

* * *

Третьей выступала сама Анна Львовна Рыкова со стихотворением, которое на днях читала в гостях у Мещерских. В клубе эти стихи ещё никто не слышал, но председательницу заранее наградили овациями.

Вдохновенно закрыв глаза, дама декламировала:

Ржевский хорошо помнил это с прошлого раза, так что мог позволить себе не слушать, а украдкой наблюдать за слушательницами. Вон Подвывалова из второго ряда смотрит на Рыкову с подобострастием, ловит каждое слово. А вон Хватова, тоже сидящая во втором ряду, поглядывает на Подвывалову. Очевидно, раздумывает, когда можно будет помириться.

Ржевский на мгновение встретился взглядом с Хватовой и подмигнул ей, но та в ответ сделала такое лицо, что поручик даже на большом расстоянии чувствовал волны холода, исходящие от неё.

Честно говоря, он позабыл всё, о чём напоминала богиня Фортуна совсем недавно: если услышал «нет», оставь даму в покое. Ржевский не мог и не хотел этого сделать!

«Богиня изо льда», — подумал он, но не про Фортуну, а про Адель Хватову. И в голове поручика сами собой стали складываться стихи, ему совсем не свойственные — без всяких каламбуров и солёных шуток. Ржевский поначалу удивился. А впрочем, когда три недели не получается ни с кем закрутить роман, ещё и не такое учудишь.

Меж тем Анна Львовна закончила декламацию, произнеся:

Зала взорвалась аплодисментами. Громче всех аплодировала Подвывалова и повторяла:

— Браво! Браво!

Затем послышались другие мнения.

— Прекрасно и очень актуально. Я сама испытывала подобные чувства, но не знала как их выразить. Вы сделали это за меня, — послышалось из второго ряда.

— Напевно и выразительно, — послышалось из первого. — А точность рифм! А выдержанность ритма! Музыка! Просто музыка! Особенно в вашем исполнении. Звук вашего голоса делает это стихотворение песней. Песней о самопожертвовании ради искусства.

— Виртуозное владение словом, — послышалось, кажется, из третьего ряда. — Все слова на своих местах. Ни одно не хочется заменить и переставить. Но что я говорю! Исправлять вас? Нет! Я могу лишь учиться у вас, но никак не давать советы.

В тетрадке у Голубевой формировался третий столбик из галочек, а Ржевский, глядя на это, уже придумывал витиеватый комплимент.

Когда все дамы высказались, поручик был полностью готов, и начал без всяких пауз:

— Должен признаться, дамы, что на днях я уже имел удовольствие слушать эти стихи. Но только теперь мне открылась вся глубина смыслов.

— И что же вам открылось? — спросила Рыкова. Кажется, она говорила чуть насмешливо, ведь ничего особенного от поручика не ждала. И именно поэтому Ржевский собрался поразить её!

— Мне открылась глубина страданий возвышенной души. Женской души, которая готова отдаться… то есть отдать всю себя на благо Отчизны, — сказал поручик.

Кажется, эффект не был достигнут, но ещё оставался шанс.

— Я сам не раз готовился жертвовать собой ради Отчизны, — продолжал Ржевский. — Но то на войне, а у вас другой фронт, Анна Львовна. И ваше оружие — художественное слово. Я бы даже сказал художен… — Поручик особо выделил букву «н». — Да, художен… ственное.

Анна Львовна слушала внимательно, но было не очень понятно, оценила ли она каламбур.

— Короче говоря, — решил подытожить Ржевский, — вы на своём поэтическом фронте сделали для Отчизны не меньше, чем многие мужчины — на действительной военной службе. Но только теперь я понял, сколько вам пришлось принести в жертву ради этого. И потому от меня вам низкий поклон.

Поручик встал и поклонился Рыковой, а та непроизвольно ответила кивком. Остальные дамы приняли это за сигнал. Зала снова взорвалась аплодисментами, но Анна Львовна, кажется, не оценила витиеватый комплимент. Может, он оказался слишком витиеватым? «Даже не улыбнулась», — с досадой думал Ржевский, а ведь он рассчитывал на большее.

Меж тем председательница поэтического клуба, снова устроившись в своём кресле-троне, вдруг произнесла:

— А теперь стихи прочтёт наш гость. Идите сюда, Александр Аполлонович.

Ржевского это предложение застало врасплох:

— Что? Я? Читать стихи?

— Ну да, — ответила Анна Львовна и объявила присутствующим дамам. — Александр Аполлонович прочтёт нам патриотические стихи об Отечественной войне. И на всякий случай замечу, что слова «зад» в этих стихах нет.

Ржевский встал возле кресла Рыковой и оглянулся на неё, ожидая ободряющего кивка, но стоило даме кивнуть, как поручику пришла в голову отличная идея: «Нужна импровизация! Импровизации мне всегда удавались».

— Нет, — сказал он.

— Что «нет»? — нахмурилась Анна Львовна. — Не будете читать стихи?

— Буду, но не эти, — сказал Ржевский. — У меня тут экспромт наружу просится, поэтому если вы не против…

Рыкова посмотрела угрожающе. В её лице ясно читалось: «Если что-то неприличное, я вам не прощу!» Однако она зря беспокоилась. Ржевский в этот раз делал ставку совсем на другое. Он решил читать «неожиданно приличные» стихи, которые начал сочинять менее четверти часа назад.

Поручик даже не успел придумать финал, но это казалось несущественным. Он посмотрел на Хватову и уже не сводил с неё взгляда, ведь волны холода, исходящие от неё, странным образом вдохновляли и давали уверенность, что последнее четверостишие появится в голове само собой.

«Импровизация мне поможет», — решил Ржевский и с чувством произнёс:

— Стойте! — вдруг воскликнула Пышкина, сидевшая в среднем ряду с левого краю. Она колыхнулась всем своим необъятным телом, вскакивая с места.

Ржевский вопросительно на неё уставился, а та, прихватив с собой стул, метнулась к фортепиано. Она быстро уселась, откинула крышку и принялась наигрывать что-то плавное и лирическое.

— Под музыку будет ещё лучше, — пояснила Пышкина. — Продолжайте.

Поручик, снова найдя глазами Хватову, продолжал:

Хватова как будто потеплела, выражение лица сделалось мягче, а поза стала более расслабленной, поэтому идея для финала явилась поручику сама собой:

Музыка стихла почти в тот же миг, как прозвучало последнее слово. Зала взорвалась аплодисментами. Хватова хлопала тоже, снисходительно улыбаясь и будто говоря: «А вы не такой приземлённый, как мне казалось».

Звучали похвалы, но Ржевский запомнил только некоторые.

— Возвышенно, — сказала Хватова.

— Лирично, — сказала Подвывалова.

Поручик начал раскланиваться, когда услышал почти у самого уха голос Рыковой, которая успела подняться с кресла и теперь тихо резюмировала:

— Александр Аполлонович, это же совсем другое дело. Если б вы прочли мне эти стихи вчера, у Мещерских, я допустила бы вас на заседание клуба без всяких сомнений.

— Вчера эти стихи ещё не были сочинены, мадам.

Рыкова повернулась к собранию и громко произнесла:

— Присоединяюсь к общему мнению. Сегодня Александр Аполлонович Ржевский показался нам с новой, неожиданной стороны. И мы желали бы видеть эту сторону почаще.

— Снова пригласите меня на заседание клуба? — спросил поручик.

— Посмотрим, — лукаво ответила Анна Львовна и обратилась к собранию: — А теперь прошу всех пить чай. Как всегда у нас эклеры, слойки с земляникой, профитроли, вафли, бисквиты, тарталетки с яблочным джемом, пастила и прочее. Мы это заслужили.

* * *

Судя по всему, дамы любили лакомиться сладостями не меньше, чем сочинять и слушать стихи, поэтому дружно встали со стульев и густой толпой потекли вон из залы в сторону лестницы. Привычным маршрутом они прошли по галерее, опоясывавшей переднюю на уровне второго этажа, и просочились в двери другой залы, расположенной напротив той, где только что закончилось заседание.

Там всех ожидали круглые столы, накрытые к чаю. Столов было столько, чтобы тридцать с лишним дам могли свободно усесться. И, конечно же, на каждом столе в изобилии находились все перечисленные Анной Львовной сладости.

Ржевский, как единственный кавалер в этом собрании, шёл последним под руку с Рыковой. Входя в двери залы для чаепитий, он увидел, что Хватова, взяв Подвывалову за локоть, что-то горячо ей шепчет, смущаясь и краснея.

Подвывалова слушала благосклонно. Это позволяло надеяться, что примирение двух подруг состоится, то есть станет возможно узнать, для чего Подвываловой бумаги Пушкина.

«Фортуна сегодня благосклонна», — решил Ржевский, но обдумать эту мысль не успел, потому что Анна Львовна сказала ему тихо и вкрадчиво:

— А вы льстец.

Поручик промолчал, вспомнив недавно слышанное стихотворение об «истинном обличье толпы льстецов». Он не знал, как расценить слова Рыковой — это комплимент или упрёк?

Анна Львовна меж тем продолжала:

— Да, вы очень умелый льстец, раз заметили, что мне нравится, когда в стихах меня сравнивают с богиней. Значит, я — богиня изо льда? Неплохая метафора.

Только теперь Ржевский сообразил, что Рыкова приняла на свой счёт стихи, которые он сочинил для Хватовой. И похоже, что обеих дам эта поэзия заставила чуть-чуть оттаять.

Конечно, ситуацией следовало воспользоваться, так что поручик спросил прямо:

— Неужели, мадам, вы согласны подпортить свою репутацию?

Пожалуй, для таких вопросов было рановато, потому что дама сразу напряглась.

— Опять вы взялись за своё!

Ржевский, по-прежнему держа её под руку, положил ладонь поверх дамской ладони и сказал:

— Взялся, но пока не за своё. Вы мне ещё не принадлежите.

— Оставьте ваши каламбуры, — прошипела Рыкова. — Значит, вы лгали, когда говорили, что поняли суть моих стихов? Если б вы действительно видели, чем я пожертвовала ради русской литературы, то осознали бы, как жалки ваши потуги соблазнить меня.

«Даже импровизация не помогла, — подумал Ржевский, усадив Анну Львовну за один из столов и усевшись рядом. — Что же с ней делать?» И вдруг его осенила прямо-таки дьявольская догадка: «Вот же ответ! Прямо в стихах».

Конечно, в поэзии всегда много вымысла, но стихи Рыковой о том, как она ночью стонала от одиночества, были очень похожи на правду. И сатана Анне Львовне наверняка являлся. Являлся во сне! «Явился сатана и показал мне путь греховный», — так было сказано в первом четверостишии.

Правда, дальше говорилось, что Анна Львовна отвергла греховный путь, но Ржевский вдруг отчего-то уверился, что вот здесь как раз вымысел — ничего она не отвергала. И ангел к ней не прилетал. Анна Львовна выдумала ангела после того, как прочла стихотворение Пушкина «Пророк».

«А что если, — подумал Ржевский, — нарядиться сатаной и в ночи заявиться в спальню к Рыковой? Скажу, что это всё сон, а сны для того и существуют, чтобы удовлетворять тайные желания».

План показался поручику оригинальным и очень даже выполнимым. К тому же терять было совершенно нечего. «Если Рыкова уступит сатане, — решил Ржевский, — то после признаюсь ей во всём. А если не уступит, значит, уйду ни с чем».

Тем временем дамы за столом заметили, что поручик как-то слишком задумчив и даже не притронулся к своей чашке с чаем.

— О чём вы задумались? — спросила Голубева, сидевшая напротив.

— Да так, — ответил Ржевский, — осмысливаю стихотворение Анны Львовны.

Он хотел было расспросить Рыкову, как выглядел сатана, который ей являлся в ночи, однако спрашивать вряд ли следовало: «Если завести об этом разговор, то ночью, когда я явлюсь в спальню, Рыкова сразу обо всём догадается. А ведь тут важен эффект внезапности».

Но как нарядиться сатаной, если не знаешь, как он выглядел во снах Анны Львовны? Наверное, следовало обратиться к классике. Сатана и прочие демоны обычно изображались на стенах церквей в голом виде. Совершенно голом. И с рогами.

Ржевский не имел ничего против того, чтобы явиться в спальню голым. Но вот рога… «Нет, — решил он. — Я рогов никогда не носил и теперь не стану. Пусть жёны мужьям наставляют рога, а мне это украшение не к лицу».

Но если не надевать рогов, то как Анна Львовна должна была понять, что перед ней сатана, а не просто голый Ржевский? Поручик снова припомнил изображения на стенах церквей. Сатана и демоны обычно изображались серыми, будто золой обсыпанными.

Натереться золой не составляло труда, но дама вряд ли оценила бы, ведь во время объятий оказалась бы вымазанной. «Натру лицо, — решил поручик. — Этого хватит. Рыкова моё лицо видела, и его загримировать не помешает, а всё, что под мундиром, не видела, поэтому там гримировать ни к чему».

И всё-таки дама могла подумать, что перед ней не сатана, а просто голый мужчина с серым лицом. Ржевский снова напряг память: «Что там ещё у сатаны такого, из-за чего его сразу узнают? Хвост?» И тут он вспомнил про вилы.

Раздобыть вилы тоже не составляло труда. Пойди на рынок да купи. «Если у меня в руках будут вилы, то Рыкова просто обязана догадаться, что перед ней сатана», — сказал себе поручик.

Он обдумывал всё это не так уж долго, но дамы за столом успели встревожиться, и даже Рыкова почувствовала неладное:

— Александр Аполлонович, вы слишком молчаливы, — сказала она. — В чём дело?

— Причина вам известна, мадам, — ответил поручик.

— Мне известно только то, — невозмутимо возразила Анна Львовна, — что вы произвели прекрасное впечатление на наш клуб. А сейчас сами всё портите. Если вы так будете себя вести, — она шутливо погрозила пальцем, — то в другой раз я вас не приглашу.

— Если так, то готов немедленно исправиться, — сказал Ржевский, наконец взявшись за чашку с чаем.

— Расскажите нам о Пушкине, — попросила Пышкина, сидевшая за соседним столом спиной к поручику. Когда дама обернулась, чтобы произнести просьбу, Ржевский почувствовал, как от её взволнованного дыхания у него шевельнулись волосы на голове.

— Охотно, дамы. А что вы хотите знать?

— Что Пушкин любит больше всего? — спросила Пышкина.

— Женское общество, выпить и поесть, — ответил Ржевский.

Пышкина опять вздохнула:

— Но я думала, что больше всего он любит поэзию.

— А! Ну и это тоже! — спохватился поручик. — Куда ж без неё.

За тем же столом, что и Пышкина, сидела молодая дама, «внесшая большой вклад в развитие русской поэзии». Хитро прищурившись, эта особа спросила:

— А что Пушкин больше всего любит пить?

— Пунш, — ответил поручик. — А ещё — игривое… простите… игристое вино.

— А я слышала, что чай.

— Мадам, Пушкин при мне чай почти не пьёт, — признался Ржевский.

— Может, вы плохо на Пушкина влияете?

Поручик, не желая спорить, пожал плечами.

— А есть у Пушкина любимое блюдо? — продолжала спрашивать дама, «внесшая большой вклад».

— Всё подряд ест. Но особенно уважает рассольник. От похмелья хорошо.

— А я слышала, что Пушкину очень нравится печёный картофель. Это с детства одно из его любимых блюд.

— С детства? — поручик снова пожал плечами. — Знаете, мадам, я бы таким сведениям не очень доверял. Даже если они от маменьки Пушкина, она могла не заметить, что мальчик вырос, поэтому теперь любит пунш и шампанское, а по утрам рассольник хлебает.

Дама, «внесшая большой вклад», нехотя призналась:

— Да, мне сообщил об этом человек, знакомый с матерью Пушкина. А ваши сведения, по правде сказать, не радуют, хоть и похожи на правду.

За столами повисла напряжённая тишина. Ржевский понял, что должен срочно порадовать дам рассказом о Пушкине, показывающем поэта с хорошей стороны.

— Кстати, о правде. Должен вам сказать, дамы, что Пушкин правду очень уважает, но ради женского полу готов врать напропалую. Ради спасения женской репутации, например. Или девической репутации. Помню, как-то в Одессе…

Напряжение в воздухе рассеялось. Дамы слушали с благожелательными улыбками, поэтому поручик продолжал:

— Приходим мы с Пушкиным в гости к одному семейству, а там почти сплошь женский пол: сёстры-погодки возрастом от двадцати двух до шестнадцати лет. Бесприданницы, поэтому маменька принимала гостей без разбора. Авось кого-нибудь из гостей посватается.

— Надеюсь, история приличная? — на всякий случай спросила Рыкова, чтобы Ржевский помнил о предупреждении, которое она сделала ещё до начала заседания.

— Разумеется, — ответил тот. — Всё кончилось очень даже прилично, а ведь могло и неприлично.

— Интересно, — сказала дама, «внесшая большой вклад».

— В общем, — продолжал поручик, — сели мы все в саду. Пушкин себе одну из сестёр выбрал, которой восемнадцать, и в беседку увёл. Беседка виноградом увита. Что в ней происходит, не видно, но мать будто не заметила, а отец вышел куда-то.

— Вы сказали, что история приличная, — напомнила Рыкова.

— Приличная, — ещё раз уверил Ржевский. — Я семейство разговором развлекаю, но вдруг из беседки слышатся страстные девичьи возгласы: «Саша, Саша, не надо!»

— Так история приличная или нет? — опять спросила Анна Львовна.

— Приличная, — повторил поручик в третий раз. — Вы дослушайте! В общем, маменька не вмешивается. Мало ли: вдруг дело к свадьбе идёт. Но тут отец семейства вернулся: «Что ещё за Саша⁈» Пушкин с девицей выходят из беседки. Отец на дочь напустился: «Ты чего нас позоришь?» А Пушкин говорит: «Она не позорит. Ваша дочь мне про кошку рассказывала». Отец не унимается: «Да хоть про слона. Зачем она вас, господин Пушкин, Сашей называла?» Пушкин возражает: «Не называла. Вы слышали не „Саша“, а „са ша“. По-французски это значит „её кошка“. Ваша дочь мне про кошку своей подруги рассказывала». Отец не верит: «А „не надо“ к чему было?» Пушкин в ответ: «Ваша дочь просила стихи про кошку не сочинять. Сказала, что простая кошка недостойна, чтобы её в стихах увековечили. Потому и кричала: „Не надо, не надо!“ Но я всё равно увековечил». И читает стихи:

— О! — воскликнула дама, «внесшая большой вклад». — Я этих стихов раньше не слышала. А как там дальше?

— Дальше не помню, — признался поручик. — Помню только, что Пушкин эти стихи задолго до истории с беседкой сочинил. Но после всем рассказывал, что сочинил прямо в беседке и что, раз уж девица просила про кошку не сочинять, заменил «кошка чёрна» на «кот учёный». Вот что Пушкин готов делать ради женского полу и спасения репутаций. Вранья не любит, а врёт. Вот такой он человек — благородная душа.

Дамы начали задумчиво вздыхать. Судя по выражению лиц, большинству история понравилась, а Пышкина заметила:

— Чудесная история. Помню, у меня похожий случай был. Я тогда уже замужем была, и за мной ухаживал один офицер. Завёл меня в беседку. Я ему: «Лёша, Леша, не надо!» А тут муж мой нас застукал. И пришлось мне долго мужу объяснять, что «лё ша» по-французски — кот. И что офицер всего лишь хотел мне кота подарить, а я отказывалась.

Неожиданно в разговор вступила Подвывалова:

— И я подобный случай могу рассказать. Как-то ухаживал за мной один престарелый полковник. Решил со мной молодость вспомнить. Я ему сразу ответила: «Вспоминайте без меня». Однако он не унимался и однажды на балу оттеснил меня в угол, шепчет страстно: «Маша, Маша…» Тут мой муж подходит. Полковник сконфузился, говорит: «Не подумайте, что я с вашей женой фамильярничал, Машей называл. Мы про кошек говорили». «Неужели?» — усмехается муж. Полковник ему: «Так „ма ша“ это по-французски „моя кошечка“. А вы что подумали?» Мой муж: «Подумал, что вы мою жену своей кошечкой называли». В общем, не вышло у полковника оправдаться. Чуть дуэли не случилось. А меня муж, конечно же, ни в чём не винил.

Рыкова недовольно посмотрела на поручика, ведь именно его речи вызвали целый вал историй на грани приличия.

— Ладно, хватит о кошках, — сказала Анна Львовна.

— Если снова пригласите, я вам ещё не такое расскажу, — пообещал Ржевский.

— Посмотрим, — прозвучал уклончивый ответ.

После этого состоялось обсуждение, кто готов читать свои стихи на следующем заседании, которое должно было состояться через неделю. Вызвались три поэтессы, и на этом, судя по всему, собрания обычно заканчивались. Дамы одна за другой начали прощаться и покидать залу.

* * *

Ржевский хотел уйти одним из последних или самым последним, но Рыкова его выпроводила:

— Вам пора, Александр Аполлонович, — произнесла она тоном, не терпящим возражений.

Поручик повиновался, мысленно отметив, что Подвывалова всё ещё пьёт чай и как-то странно поглядывает на Анну Львовну — как будто хочет завести с председательницей клуба разговор о чём-то важном, когда останется с ней наедине.

Задержаться в доме, чтобы проверить догадку, не было возможности, поэтому Ржевский решил сделать это за воротами. Подловить Подвывалову, когда она станет покидать усадьбу, и завести непринужденный разговор, а за разговором что-нибудь да выведать на счёт бумаг Пушкина.

Оказавшись за воротами, поручик увидел, что все соседние улицы заняты пустыми колясками, и даже заметил две небольшие двухместные кареты. На козлах скучали кучера. Правда, некоторые скучали не слишком, развлекая себя жарким спором с товарищами, либо закусывали, чем бог послал.

Очевидно, все эти экипажи, которые никак не могли поместиться в усадьбе, принадлежали участницам поэтического клуба. А Ржевскому позволили оставить коляску возле дома лишь потому, что поручик оказался особым гостем.

Меж тем привратник, открыв ворота, чтобы выпустить коляску Ржевского, выкрикнул две фамилии и добавил:

— Барыни ожидают-с!

Кучера одной коляски и одной кареты бросили свои развлечения, взялись за вожжи, и вот оба экипажа торопливо поехали по аллее, чтобы забрать дам, ожидавших на крыльце.

Ржевский велел Ваньке остановиться где-нибудь за углом так, чтобы не привлекать внимания, и принялся ждать, когда выкрикнут фамилию Подвываловой. Хватова ведь говорила, что эта дама не слишком приближена к Рыковой, а значит, экипаж Подвываловой должен был находиться где-то здесь, а не в усадьбе на заднем дворе.

Без всякого результата пришлось прождать более получаса. Ворота то и дело открывались, привратник выпускал экипажи и выкрикивал новые фамилии, а Подвывалову так и не назвал.

Улицы, соседствующие с усадьбой Анны Львовны, полностью опустели. Даже Хватова уехала, сидя в коляске с другой дамой, но не с Подвываловой. Осталась лишь одна двухместная карета, и вот привратник открыл ворота, никого не выпустил, но зато объявил:

— Подвывалова ожидают-с!

Кучер на козлах кареты тут же встрепенулся. Как видно он устал здесь маяться не меньше, чем Ржевский.

Прошло ещё несколько минут, и вот катера выехала из ворот, а в окне экипажа поручик заметил нежное личико блондинки, то есть Подвываловой.

Ванька уже знал, что делать. Коляска Ржевского сорвалась с места, но помчалась не вслед карете, а по параллельной улице в ту же сторону, чтобы на третьем перекрёстке неожиданно и якобы случайно вылететь карете наперерез.

Экипажи чуть не столкнулись. Карету основательно тряхануло, а одна из двух кобыл, запряжённых в неё, чуть не поцеловалась с рысаком, запряжённым в коляску Ржевского. И всё же Ванька, дабы избежать столкновения, вовремя отвернул в сторону, так что теперь коляска и карета остановились почти параллельно. Кучер Подвываловой громко и нелестно отозвался о Ванькиной матушке, пожелав ей весьма необычных любовных утех, а Ржевский, не теряя ни мгновения, открыл дверцу кареты и произнёс:

— Прошу прощения, мадам.

— Что вы здесь делаете? — спросила Подвывалова. — Я думала, вы давно уехали.

— Решил покататься по Затверецкой части, — ответил поручик. — Здания здесь красивые.

— И как же вы их рассматриваете, если мчитесь во весь дух? — спросила Подвывалова.

— Ладно, к чёрту уловки, — признался поручик. — Мадам, моей единственной целью было получше рассмотреть вас. Ведь вы подобны прекрасному зданию. Несомненно, что божественный Архитектор, создавший вас, вложил в творение весь свой талант. Ваши глаза — как огромные сияющие окна, а ваш балкон…

— Какой балкон? — нахмурилась Подвывалова и мельком взглянула на свою грудь.

— Да, этот самый балкон, — сказал Ржевский, — выдающееся украшение всего здания.

— На заседании клуба вы выражались более изящно, — с неудовольствием заметила Подвывалова. — Я даже полагала, что вы изменились в лучшую сторону с прошлого раза, когда мы с вами виделись.

Ржевский не смог скрыть удивления.

— Мадам, я полагал, что мы были представлены друг другу только сегодня.

— Да, представлены только сегодня, — согласилась Подвывалова и спросила: — Значит, вы не помните, как танцевали со мной на рождественском балу у губернатора прошлой зимой?

Поручик совершенно этого не помнил. И даже полагал, что такие незначительные моменты помнить невозможно, однако перед дамой следовало покаянно склонить голову.

— Простите, Мария Сергеевна, но не помню. А можно, просто Мария? Раз уж мы знакомы так давно.

— Вы забываетесь.

— Да, — согласился поручик. — И предыдущую нашу встречу забыл, и теперь забываюсь. Что-то с памятью случилось.

— А вы помните, как признавались мне в прошлый раз, что ваше сердце разбито? — спросила Подвывалова.

Ржевский и этого не помнил.

— Разбито вами?

— Нет, не мной, а другой дамой. Вы уверяли, что она была блондинка, похожая на меня, но как я позже выяснила, это была брюнетка.

— Дело давнее, — извиняющимся тоном ответил поручик. — К чему сейчас вспоминать?

— Насколько мне известно, — продолжала Подвывалова, — ваше сердце и сейчас разбито. И опять брюнеткой. Ведь ваши ухаживания за Анной Львовной Рыковой не принесли результата.

— А вы не хотите меня утешить?

На лице дамы отразилось недоумение:

— Как вы можете думать о другой женщине, когда ваше сердце разбито?

— Разбито, — согласился Ржевский. — Но остальные-то органы в полном порядке. В том числе орган, который…

Подвывалова наморщила носик, и в этом Ржевскому почудилось что-то знакомое. Однако ничего определённого поручик вспомнить не мог.

— Закройте дверь, — произнесла дама ледяным тоном, а затем чуть высунулась из кареты и велела: — Степан, поехали!

«Безнадёжно, — думал Ржевский, глядя вслед удаляющемуся экипажу. — Зря только время потратил. Небось и на обед к Мещерским теперь опаздываю».

К Мещерским он действительно опоздал. И, наверное, поэтому одна из приглашённых дам, очередная дальняя родственница, всё время спрашивала о поведении поручика:

— Это тот самый Ржевский, прославленный своими выходками? И вы говорите, что вот уже три недели он ведёт себя прилично?

— Да, — отвечали ей, а дама не верила:

— В самом деле?

Возможно, её скептицизм имел основания, ведь предстоящей ночью Ржевский собирался вести себя неприлично, даже очень неприлично — в образе сатаны явиться в спальню к Анне Львовне Рыковой и приложить все усилия, чтобы искусить эту неприступную особу.

Ещё только подъезжая к дому Мещерских, поручик дал Ваньке поручение:

— Пока я в гостях буду, ты времени не теряй. Езжай на рынок. Купи мне там вилы и две козьих шкуры. Когда я с обеда выйду, будь здесь. Уже с покупками. Понял?