Пока Ржевский подвозил Адель Хватову, успело пробить два часа дня, а в три должен был состояться очередной обед у Мещерских.

Обеды эти проходили каждый день с участием кого-то из родственников или знакомых, приглашённых на свадьбу. За столом помимо Тасеньки, её родителей и бабушки всегда присутствовали Петя Бобрич и Ржевский, а в отношении остальных гостей происходила ротация.

Вчера были посажённый отец и посажённая мать, то есть генерал Ветвисторогов и госпожа Рыкова, а сегодня ожидались две Тасенькины тётушки — то ли двоюродные, то ли троюродные. Родня того сорта, которую видишь лишь изредка, раз в несколько лет.

Возвращаться в гостиницу не имело смысла, поэтому поручик велел Ваньке ехать сразу к Мещерским. «На полчаса раньше явлюсь — зато не опоздаю», — думал Ржевский, однако ошибся. Тётушки приехали раньше него, успев расположиться на диванах в углу обеденного зала вместе с Тасенькой, её матушкой и бабушкой.

На фоне этого многочисленного собрания поручик выглядел опоздавшим, так что княгиня Мещерская опять попеняла:

— Наконец-то! А мы вас уже ждём. Князь Иван Сергеевич всё никак из кабинета не выйдет. Хоть вы развлеките дам.

— К вашим услугам, — ответил Ржевский и даже сделал шаг к диванам, но княгиня вдруг произнесла с английским акцентом что-то вроде «доктура-с».

— Зачем доктора? — встревожился поручик. — Вам плохо?

Тасенькина матушка устало вздохнула:

— Я не просила доктора.

— Вы сказали «доктура-с».

— Я сказала «ток ту ас». По-английски это значит «побеседуйте с нами».

«Обострение англомании», — подумал Ржевский, но на докторе решил не настаивать, а развлекать дам, как просили.

Тётушки, сидящие на диване в центре, между матушкой и бабушкой Тасеньки, обе выглядели лет на сорок. Одна гостья была маленькая и сухонькая, а другая — большая и прямо-таки необъятная, причём грудь у этой дамы оказалась даже пышнее, чем у генеральши Ветвистороговой.

— Екатерина Павловна Пышкина, — указав на большую даму, проговорила княгиня Мещерская.

Ржевский поклонился, но не успел выпрямиться, как Екатерина Павловна встала и прижала поручика к себе, утопив его голову в своей груди — мягкой, как пуховая подушка.

— Мальчик мой, — почти заплакала большая дама, — дай я тебя обниму! Как же я рада, что у тебя с Тасенькой всё сладилось! — Не отпуская поручика, она крепко, даже страстно, поцеловала его в макушку, и только тогда княгиня Мещерская поняла, в чём дело:

— Это не жених. Это шафер жениха. А жених ещё не приехал.

— Шафер? — Екатерина Павловна разомкнула объятия, но к тому времени наградила Ржевского ещё одним страстным поцелуем — в лоб. Она стала вся пунцовая от смущения. — Ой, простите. Ошиблась.

Ржевский поспешил её успокоить:

— Мадам, я уверен, что мужчины благодарны вам всякий раз, когда вы так ошибаетесь.

В отличие от большой дамы, у которой, судя по всему, было большое сердце, маленькая и сухонькая дама оказалась суха в проявлениях чувств.

— Екатерина Петровна Мышкина, — указав на неё, проговорила княгиня Мещерская, а названная дама не спешила ни плакать, ни обниматься, ни целоваться. Лишь кивнула, не вставая с дивана.

На этом церемония знакомства завершилась, Ржевский присел в ближайшее кресло и начал светскую беседу. Дамы, судя по выражению лиц, были довольны тем, как поручик их занимал, хотя сам он уже через минуту не смог бы вспомнить, о чём шла речь. Перед глазами стояла пышная грудь Екатерины Павловны. На эту грудь хотелось положить голову, получить ещё пару крепких поцелуев, и именно об этом поручик думал, когда его тронула за плечо Тасенька.

Ржевский обнаружил, что замечтался и что светский разговор успел сам собой закончиться. Княгиня Мещерская показывала гостьям длинный список на несколько листов — перечень приданого. Тасенькина бабушка тоже участвовала в обсуждении списка, тыкая в листы пальцем, а Тасенька воспользовалась случаем и поманила поручика прочь, к окну.

— Ну как? — шёпотом спросила она, оказавшись вместе с Ржевским достаточно далеко от остального общества.

— Что «как»? — не понял поручик.

— С русской литературой всё обстоит благополучно? — так же шёпотом произнесла Тасенька, останавливаясь у окна и глядя во двор.

— А почему вы у меня спрашиваете? — не понял Ржевский. — Об этом журнальные критики лучше знают. А я-то при чём?

Тасенька рассердилась и почти перешла с шёпота на обычный тон:

— Александр Аполлонович, я вас про Пушкина спрашиваю. Вы обещали рассказать, чем кончилось вчерашнее дело.

— А! — наконец сообразил Ржевский.

— И? — Тасенька снова заговорила тихо. — Всё ли благополучно с русской литературой?

— Увы, не благополучно, — ответил поручик.

— Что? — заволновалась Тасенька. — Её по-прежнему надо спасать?

— Да. — Ржевский вздохнул.

— Но ведь мы сделали всё для её спасения.

Поручик снова вздохнул.

— А в итоге она только глубже в ж… — Неприличное слово всё-таки не было произнесено. — То есть в жуткой бездне.

— Как же так? — собеседница снова заволновалась. — Я могу чем-то помочь?

Ржевский помолчал мгновение и вдруг спросил:

— Вы стихи пишете? — Ему сейчас пришла мысль, что Тасенька могла бы записаться в клуб поэтесс. Понаблюдала бы там за всеми и (чем чёрт ни шутит!) заметила бы что-нибудь важное.

Однако эти планы разрушило одно слово:

— Нет.

— Не пишете? — Поручик даже удивился: — Жаль. Вы же такая умница, столько всего знаете, на нескольких языках говорите, а стихов не пишете. Как же так?

Тасенька развела руками.

— Александр Аполлонович, я совсем-совсем не пишу стихов.

— Значит, придётся мне, — заключил поручик.

— Сочинять стихи?

— Да. И не только это.

Теперь Ржевский уверился, что два часа назад, объявив Пушкину свой план, был абсолютно прав — в спасении друга придётся полагаться только на свои силы. А в первую очередь — на свою мужскую силу и обаяние.

Но также оказалось, что придётся вспомнить и свои давние поэтические опыты, дабы проникнуть в клуб поэтесс, а там развернуться по полной, ухаживая за Рыковой. И за Подвываловой, если придётся.

Тасенька меж тем жаждала разъяснений:

— А почему вы заговорили о сочинении стихов?

Поручик, не нарушая игру, в которой под словами «русская литература» подразумевался Пушкин, начал объяснять:

— Видите ли, Таисия Ивановна, я уверен, что русскую литературу спасёт… госпожа Рыкова.

Тасенька очень удивилась:

— Что? Александр Аполлонович, ведь вам я могу признаться? — Она зашептала едва слышно: — Мне ужасно не нравятся стихи госпожи Рыковой. И я не одинока в своём мнении. Многие считают, что у Анны Львовны нет вкуса. Такая поэтесса русскую литературу не спасёт.

— Она не стихами должна спасать, — возразил Ржевский.

— А чем?

— Своим авторитетом.

Тасенька задумалась:

— Как это?

— Оказалось, что известная вам Хватова, которая обокрала русскую литературу, передала свою добычу другой даме — некоей Подвываловой. А эта Подвывалова русскую литературу совсем не уважает. Этой даме всё равно, что литература наша может лишиться великого будущего и отправиться прозябать куда-нибудь в Сибирь.

— Тогда зачем Подвываловой рукопись? — опять удивилась Тасенька.

— Неизвестно, — сказал Ржевский. — Зато известно, что на Подвывалову имеет большое влияние госпожа Рыкова. Вот так Рыкова и сможет нам помочь.

— А! — Тасенька несколько раз кивнула. — Значит, вот зачем вам сочинять стихи и «не только это». Вы видите свою миссию в том, чтобы уговорить госпожу Рыкову?

— Уговорить? — Поручик хмыкнул. — Я собираюсь её соблазнить. Тогда и уговаривать не придётся. Сама сделает всё, что я ей велю. Велю отобрать у Подвываловой стихи, которых лишилась наша литература, и Рыкова всё сделает. И даже взамен ничего не потребует. А если потребует, то самую малость — может, пару докладов.

— Докладов в поэтическом клубе?

— Да, придётся русской литературе делать доклады… о русской литературе.

Пожалуй, получилось слишком мудрёно, но Тасенька поняла.

— Что ж, звучит резонно, но ваш план имеет недостатки, — заметила она.

— Что? — Ржевский нахмурился. — Думаете, у меня не получится соблазнить?

— Допустим, получится. Но согласитесь, что не всякая соблазнённая дама становится покорной. Некоторые уступают соблазнителю, а в остальном продолжают делать по-своему.

Поручик, чуть поразмыслив, решительно произнёс:

— Ерунда! К Рыковой это не относится.

Меж тем двери обеденной залы открылись. На пороге стояла Анна Львовна Рыкова, одетая в такое же тёмное платье, как вчера.

«Легка на помине!» — подумал Ржевский и вдруг заметил, что лицо её стало розовее, чем вчера, а губы — ярче. Кажется, она начала пользоваться румянами и помадой. С чего бы?

— София Сергеевна… — Председательница поэтического клуба посмотрела на княгиню Мещерскую и сделала реверанс. — Простите, что я без приглашения.

— Анна Львовна, мы всегда рады, — ответила Тасенькина матушка. — Останетесь с нами обедать?

— Возможно. — Рыкова сделала несколько шагов, вертя головой по сторонам, и наткнулась взглядом на Ржевского. — Я вижу, Александр Аполлонович уже здесь, но без Александра Сергеевича…

— Кого? — не поняла София Сергеевна.

— Пушкина, — сердито ответила Рыкова и любезным тоном продолжала: — А что же вы? Неужели не просили Александра Аполлоновича, чтобы он снова привёз к вам Пушкина на обед?

Княгиня встрепенулась и посмотрела на поручика:

— В самом деле, Александр Аполлонович. Может, привезёте?

Ржевский мысленно похвалил себя за проницательность. Ведь он недавно предупреждал Пушкина о таком повороте событий.

— Увы, не могу, — сказал поручик.

Рыкова подошла к нему и внимательно оглядела.

— Почему? Не можете или не хотите? Опять ваша глупая ревность?

— Не могу. Пушкин сбежал… то есть уехал. В деревню.

На лице председательницы поэтического клуба отразилось разочарование.

— Уехал? Когда?

— Сегодня в первом часу. Собрался и уехал. Я сам провожал.

Рыкова поджала губы сильнее, чем обычно. «Да, накрашены, — мысленно отметил поручик. — Но, как видно, не для меня она красилась».

Это подтверждалось и поведением дамы. Она собралась отвернуться и уйти, но Ржевский остановил её:

— Если хотите, я могу сделать так, что Пушкин вернётся.

Лицо Рыковой просияло.

— В самом деле?

* * *

По всему было видно, что Рыковой не терпелось узнать, когда может состояться возвращение Пушкина, но поручик намеренно тянул время.

— Мадам, а вы знакомы с госпожой Пышкиной и с госпожой Мышкиной? — спросил он, намекая, что Анна Львовна в погоне за Пушкиным забыла о правилах вежливости.

Рыкова нехотя отправилась знакомиться, а Тасенька, выждав немного, прошептала:

— Кажется, Анна Львовна влюблена в русскую литературу.

— Да, я тоже заметил. — Ржевский кивнул.

— Но зачем тогда соблазнять? — спросила Тасенька. — Анна Львовна и так сделает всё, чтобы спасти нашу литературу от Сибири.

— Сделает, — согласился поручик. — А затем наверняка захочет эту литературу поработить.

— Поработить?

— Да. Если листы со стихами окажутся в руках у госпожи Рыковой, для неё это будет огромное искушение. Так что надо сначала сделать так, чтобы в сердце этой дамы страсть к русской литературе потеснилась другой страстью, а затем обращаться с просьбами.

— А если рискнуть? — спросила Тасенька. — Может быть, Анна Львовна поборет своё искушение.

— Собой я бы рискнул, — ответил Ржевский, — а судьбой русской литературы — не могу. Русская литература — она, знаете ли, свободолюбива. И если Анна Львовна своё искушение не одолеет, то русская литература очень скоро окажется в таком состоянии, что предпочтёт отправиться в Сибирь, лишь бы подальше от всяких благодетельниц.

Меж тем Рыкова успела познакомиться с нынешними гостьями и вернулась к Ржевскому продолжить разговор о Пушкине. Правда, этому мешало присутствие Тасеньки, поэтому Анна Львовна сделала ей прозрачный намёк:

— Милочка, неужели тебе не интересно твоё же приданое? Ты бы сходила послушала, что твоя матушка об этом говорит.

Тасенька нехотя подчинилась, помня, как велико влияние Анны Львовны на всё тверское общество, и что будущую свадьбу должны «хорошо принять». Невесте ни в коем случае не следовало идти наперекор посажённой матери, а Рыкова, спровадив ненужную свидетельницу, улыбнулась поручику и сказала:

— Наконец-то мы можем побеседовать вдвоём.

— О Пушкине? — спросил Ржевский.

— Вы угадали.

— Как грустно это слышать, мадам. — Поручик нарочито потупился. — Я бы предпочёл не угадать. Почему мы говорим о Пушкине, а не обо мне?

— Опять эта ваша ревность?

— Ну вот, — удовлетворённо заметил Ржевский. — Это уже обо мне.

— Вы обещали сделать так, что Пушкин вернётся.

— Я пока ничего не обещал, мадам.

— Нет, обещали, — возразила Рыкова. — Вы сказали, что заставите Пушкина вернуться, если я пожелаю. Так вот я желаю.

— Про то, чтоб заставить, речи не было, — в свою очередь возразил поручик. — Но я могу убедить.

— Убеждайте!

— Не всё так просто, — заметил Ржевский и хитро сощурился. — Вы ведь желаете, чтобы Пушкин выступил на заседании вашего поэтического клуба?

— Конечно.

— Ну так позвольте мне присутствовать хотя бы на двух-трёх заседаниях.

— Невозможно! — воскликнула Рыкова. — Это женский клуб. Даже Пушкина я согласна туда пустить только в порядке исключения.

— И для меня сделайте исключение, — поручик опять хитро сощурился. — Я увижу, как у вас в клубе приятно, и расскажу об этом Пушкину. Пушкин моему мнению доверяет. Он сразу захочет вернуться в Тверь и посетить ваше дамское собрание.

Рыкова задумалась.

— А вы сочиняете стихи, Александр Аполлонович?

— Одно время было.

— Тогда прочтите мне что-нибудь, а я решу, достойны ли вы нашего клуба.

Ржевский помялся.

— Что-нибудь? У меня столько разного — выбрать сложно. Вы хоть тему дайте.

— Пусть будет пасторальная.

— Постиральная? — переспросил поручик.

— О прелестях сельской жизни, — ответила Анна Львовна.

— О! Это пожалуйста! — обрадовался Ржевский. Он откашлялся и прочёл:

— Хватит, — перебила Рыкова. — Нет, это не годится для нашего клуба.

— А что не так? — спросил поручик. — Тема не раскрыта? Но вы же сами сказали, что про прелести хотите слушать. Это они и есть. И даже постиральная тема слегка затронута. Про прачек помните?

— Ваши стихи — неприличные, — сказала Анна Львовна, — а у нас приличный клуб.

— Отчего же неприличные? — начал защищаться Ржевский. — Ни одного бранного слова.

Рыкова строго произнесла:

— В этих стихах взгляд на жизнь слишком приземлённый. И если все ваши стихи таковы, я не смогу допустить вас в дамское собрание.

Кажется, Адель Хватова тоже ругала поручика за приземлённость. «Ну а что плохого?» — подумал Ржевский, но поспешил признаться:

— Возвышенное у меня тоже есть.

— Тогда читайте.

Поручик понимал, что на кон поставлено многое, поэтому выбрал самое невинное из всех своих стихотворений. Конечно, «самое невинное» не означало, что там не было солёных шуток, но шутки прятались в тексте, и Ржевский при желании мог сделать вид, будто их там нет.

— Стихотворение патриотическое, — пояснил он и прочёл:

— Стойте, — опять перебила Рыкова. — Это тоже приземлённое. И ничего патриотического я в нём не вижу.

— Я только начал читать, — возразил Ржевский. — Патриотическое уже в следующих строках.

— Всё равно не годится, — резко ответила Анна Львовна. — У вас там слово «зад».

— Где? — Ржевский сделал нарочито удивлённое лицо.

— Во второй строке: «Заду ли холодней».

— Нет, — поручик заулыбался самым невинным образом. — Там сказано «задули холодней». Это повтор слова из первой строки.

— Но третья строка ясно показывает, что…

— Значит, она сформулирована не очень удачно. Но слова «зад» в стихе нет.

Рыкова подозрительно посмотрела на Ржевского.

— Ну, допустим, мне показалось. Но слово «водка» там точно есть.

— А что не так с этим словом?

— Оно приземлённое.

Поручик снова заулыбался самым невинным образом.

— Мадам, мне кажется, вы судите слегка предвзято. Давайте я прочту эти стихи остальному обществу, которое здесь собралось, и пусть оно решит.

Анна Львовна фыркнула. Её честь председательницы поэтического клуба оказалась слегка задета:

— Александр Аполлонович, вы ставите под сомнение мою способность разбираться в стихах?

Ржевский поспешил успокоить даму:

— Не ставлю. Лишь забочусь о ваших интересах. Если вы сочтёте меня недостойным вашего клуба, то как я смогу убедить Пушкина, что там всё прекрасно?

Анна Львовна сдалась:

— Хорошо. Прочтёте своё стихотворение остальному обществу. Это ваша последняя возможность убедить меня.

* * *

Пока Ржевский защищал своё поэтическое творчество, в обеденной зале успел появиться Петя Бобрич, ведь время уже подбиралось к трём часам.

Княгиня Мещерская представила юношу «тётушкам», но как только произнесла слово «жених», Петя тут же был утоплен в необъятной груди госпожи Пышкиной, а затем обласкан настолько, насколько допускали приличия. И даже чуть сверх приличий.

Пышкина, которая на этот раз не ошиблась адресатом, нисколько не смутилась, а вот Петя покраснел и виновато оглянулся на Тасеньку.

Затем появился князь Иван Сергеевич. Решившись, наконец, покинуть свой кабинет, Тасенькин отец опасливо покосился на Пышкину, пробормотал что-то про «неотложные дела», которые «помешали насладиться общением с дамами», и предложил всем садиться за стол.

Рассадка была почти такая же, как вчера — хозяева дома заняли места с торцов, друг напротив друга. Однако по правую руку от княгини Мещерской вместо Пушкина теперь сидела необъятная госпожа Пышкина. Мышкина оказалась на месте генерала Ветвисторогова — по правую руку от князя.

Очевидно, эту маленькую даму Иван Сергеевич не боялся, а вот большую остерегался и держался от неё на расстоянии. Он не хотел, чтобы его чувственно поздравляли со свадьбой дочери. Оттого и прятался в кабинете. Однако запах гренок с сыром выманил Тасенькиного отца из укрытия и заставил забыть обо всём.

Суп, к которому прилагались гренки, по счастью, был не сырный, но Ржевский рано обрадовался, обнаружив, что мяса в «супе» нет. Варево состояло в основном из чечевицы и помидоров.

«Скорей бы уж свадьба, и тогда пытка кончится», — подумал поручик. Он вспомнил, сколько подобных обедов, когда подавали не пойми что, уже пережито.

Остальные гости приняли блюдо благосклонно, благодаря пояснениям княгини Мещерской, заявившей, что это модный французский рецепт. Князь, конечно, был в восторге и, молча кивая на каждое слово супруги, хрустел сырными гренками. Тасенька и её бабушка, давно привыкнув к особенностям семейной кухни, невозмутимо взялись за ложки. А вот Ржевский, несмотря на все старания, не мог убрать с лица озадаченное выражение.

От княгини Мещерской это не ускользнуло.

— Что случилось, Александр Аполлонович? — спросила она.

— На борщ похоже, — пробормотал поручик, глядя на чечевично-помидорное варево.

Тасенька, сидевшая напротив, поспешила пояснить.

— Александр Аполлонович — патриот, так что в его устах это комплимент.

— Да, — буркнул Ржевский, а затем добавил: — Кстати о патриотизме. У нас тут с госпожой Рыковой спор на патриотическую тему.

Княгиня Мещерская нахмурилась:

— Спор? Даже не начинайте. Я уверена, что Анна Львовна во всём права.

Князь Иван Сергеевич подхватил:

— Да, Анна Львовна всегда права. Так что не спорьте с ней, а сразу признайте её правоту — таков мой вам совет.

Поручик сперва удивился, но затем вспомнил, что чета Мещерских потратила немало времени и сил, чтобы убедить Рыкову стать посажённой матерью на свадьбе Тасеньки. Потерять расположение Анны Львовны из-за пустяшного спора никто не хотел.

Рыкова, как и вчера сидя слева от поручика, довольно улыбнулась. Она наслаждалась своим влиянием в обществе. Но вдруг произнесла:

— Я бы поспорила.

Чета Мещерских разом вскинула брови.

— Анна Львовна, вы хотите спорить⁈ — воскликнула княгиня. Она даже наклонилась в сторону, чтобы лучше видеть свою собеседницу, полускрытую за необъятной госпожой Пышкиной, сидевшей на месте Пушкина.

Рыкова пояснила:

— Я имела в виду, что вы должны выслушать Александра Аполлоновича до конца. Он читал мне свои стихи, в которых есть недостатки… но достоинства тоже есть. И мы с ним условились, что доверимся мнению общества. Если вам эти стихи понравятся, я допущу Александра Аполлоновича в свой поэтический клуб. А если нет, то нет.

Тасенька встрепенулась. Она сразу поняла, насколько серьёзно положение. Остальное общество молча жевало.

Видя это, Ржевский предложил:

— Я могу после десерта прочесть, — но княгиня Мещерская сказала:

— Можете и сейчас, если в стихах нет ничего шокирующего. О чём они?

— О войне двенадцатого года. Патриотические стихи.

— А там нет упоминаний крови или убийств?

— Нет, — ответил поручик.

— Тогда прочтите сейчас. Зачем тянуть?

Ржевский положил ложку и встал, чтобы декламация звучала торжественнее.

— Задули стылые ветра… — произнёс он, но княгиня тут же перебила:

— Это название?

— Можно считать, что название. По первой строчке.

— Хорошо, — сказала княгиня, но, оглянувшись на Рыкову, поспешно добавила: — То есть мы не можем заранее судить, хорошо или нет. Поэтому давайте слушать.

Анна Львовна почему-то сидела с каменным лицом, и Тасенькина матушка забеспокоилась. Пусть княгиня Мещерская привыкла выражаться прямо и смело, но сейчас на кону была репутация её дочери. Даже вскользь брошенное слово «хорошо» могло быть понято превратно, а Рыкову, от которой зависело мнение всего города, ни в коем случае не следовало обижать.

Тем временем Ржевский начал декламировать. Помнится, первые шесть строк вызвали у Рыковой недовольство. Она и теперь могла его выразить, но слушала спокойно, не меняясь в лице. Даже на фразе «заду ли холодней» и на слове «водка».

«Как видно, решила дать мне шанс! — обрадовался поручик. — Потому и сидит такая каменная, чтобы не подсказывать, как принимать мои стихи. Пусть общество само решает». Однако Анна Львовна, как видно, недооценила степень своего влияния — даже её бесстрастие было принято обществом за подсказку. Почти все за столом последовали примеру Рыковой и сделались похожими на каменные статуи.

Только Тасенька отличалась от них, беспокойно поглядывая направо и налево, но остальные сидели неподвижно, как статуи.

Радость Ржевского поубавилась. Он почувствовал себя странно. Поручик привык, что на его поэзию реагируют. Кто-то морщится, кто-то хохочет и кричит: «Браво!» Но чтобы почти все слушатели сидели с каменными лицами — такое случилось впервые.

«А может, они не с Рыковой берут пример? Может, им плохо слышно?» — подумал Ржевский и почти закричал:

И пять каменные лица. «Никто не уразумел, что такое тёплые ветра? — думал Ржевский. — Может, пояснить?» Однако он вовремя вспомнил, что наличие солёных шуток в тексте надо отрицать, а не наоборот.

Поручик продолжал декламировать всё так же громко, с напором, надеясь пронять слушателей:

Опять полное бесстрастие. Только Тасенька ещё больше встревожилась. «Игру слов не заметили? Глупые, что ли?» — удивился Ржевский. Конечно, если б заметили, он начал бы отпираться, однако бесстрастие слушателей означало, что отпираться не придётся. «Что-то странное творится», — подумал поручик, кашлянул и на всякий случай повторил строфу сначала:

Декламация окончилась, Ржевский снова уселся за стол, а Рыкова оставалась такой же каменной и ничего не сказала. Остальные слушатели тоже не проронили ни звука.

Молчание затянулось.

Наконец княгиня Мещерская, испытующе поглядев на Анну Львовну, но так и не увидев на её лице никакой подсказки, произнесла:

— По-моему… вполне прилично. Я ожидала, что будет хуже.

«Вполне прилично? — Ржевский напрягся. — Я хотел неприлично, а получилось прилично? Значит, теряю хватку».

Затем голос подала необъятная Пышкина.

— Простите, — смущённо произнесла она, обращаясь к поручику. — Возможно, мне показалось… Но мне показалось, что в стихотворении было слово «зад».

«Значит, я не безнадёжен», — подумал Ржевский, однако с самой любезной улыбкой ответил даме:

— Вам показалось. Там нет такого слова.

Пышкина вся залилась краской. Совсем как в тот раз, когда приняла поручика за жениха:

— Ой, простите. Ошиблась.

Сухонькая Мышкина спросила:

— А как понять «мы им вдули»?

— Как понять? — замялся Ржевский. — Смотря по обстоятельствам. И надеюсь, вы догадались, что наши гусары не буквально французам вдули. Это метафора.

— Но что означает слово «вдули»? — не отставала Мышкина. — То же, что «всыпали»?

— Не совсем, но близко.

— Тогда это не метафора. Это экспрессия.

— Как скажете, мадам.

Рыкова, не меняясь в лице, спросила у общества:

— А в целом как вам показалось стихотворение?

В воздухе повисло напряжение. Все молча переглядывались, но Пышкина вдруг не выдержала и прошептала:

— Страстно.

— Страстно? — удивилась Рыкова.

Большая дама шумно вздохнула и в который раз покраснела:

— Я хотела сказать: страшно.

— И что вас напугало? Неудачные рифмы?

Пышкина ещё больше покраснела:

— Мне было страшно за героя. Он же на войне да ещё в мрачном лесу, где из-за каждого дерева может появиться враг.

— Там не сказано, что лес мрачный, — заметила Рыкова.

— А мне показалось, что мрачный, — возразила Пышкина. — Осень же. Герою холодно, он не выспался, и пить хочет.

— Не пить, а выпить, — поправила Рыкова.

— Ах, всё равно! — с чувством воскликнула Пышкина. — Он хочет выпить, потому что ему холодно и на сердце неспокойно. А затем он кидается в атаку! Что там с ним будет? Это же страсть… то есть страх как волнительно. Или всё-таки страсть? Ах, я не знаю, как сказать правильно. — Дама окончательно смутилась.

Опять воцарилось молчание, но на этот раз его нарушил Петя Бобрич.

— На поэзию Дениса Давыдова похоже, — сказал он.

Рыкова хмыкнула:

— Ах да, гусарская поэзия, — и посмотрела на юношу очень внимательно. — Она вам нравится?

Тот даже растерялся:

— Не… Не зна… — но Тасенька, сидевшая рядом, толкнула жениха под столом. — Нравится, — тут же исправился Петя. — Это же поэзия настоящих воинов. Может, она грубовата, но зато в ней есть правда. Это подкупает.

Тасенька удовлетворённо улыбнулась и подхватила:

— Мне тоже нравится гусарская поэзия. И стихи Александра Аполлоновича тоже понравились. Петя… то есть Пётр Алексеевич всё верно сказал. В них есть правда жизни.

— Значит, тебе, милочка, нравится грубая поэзия? — снисходительно спросила Рыкова.

— Что плохого, если я разделяю вкусы своего жениха?

Анна Львовна ничего не возразила, а меж тем Тасенькина бабушка, старушка Белобровкина, тоже решила высказаться:

— Недостатки в этих виршах есть. Саблей-то махать у гусара всяко лучше получается, чем пером. Но не запрещать же, в самом деле, пером махать! Когда войны нет, саблей не помашешь, так что пусть лучше пером машет, а не кой-чем другим…

— Чем? — не поняла Рыкова.

Белобровкина глупо улыбнулась.

— Спрашиваете, чем ещё машут гусары? Ну, как вам сказать, Анна Львовна?..

— Скажите как-нибудь.

— Да не слушайте вы меня, старуху. Вздор болтаю, — последовал ответ, однако общество напряжённо ждало пояснений. Лишь Ржевский был расслаблен, потому что и так всё прекрасно знал.

Он даже сказал:

— Могу пояснить Анне Львовне.

Белобровкина испугалась:

— Ой, молчи уж! Если так, я сама поясню. Частью своего тела гусары машут. Или как правильно? Членом тела?.. Тьфу! Хотела поприличней сказать и проговорилась.

Рыкова смущённо кашлянула:

— Я поняла вашу мысль. И готова с вами согласиться. Сочинение стихов служит нравственному воспитанию. Сочинитель, когда пишет, отвлекается от порочного образа жизни. Пусть ненадолго, но отвлекается. Поэтому все стихи, даже если в них есть большие недостатки, имеют ценность.

Князь Иван Сергеевич, оставшийся единственным, кто ещё не сказал своего мнения, поспешил вставить слово:

— Полностью согласен, Анна Львовна. Лучше и не выразить!

— А что на счёт стихов, которые прочитал Александр Аполлонович? — спросила Анна Львовна.

— Тоже согласен.

— С чем согласны?

— Со всем, что вы сказали о них.

— Но я ничего не сказала.

— Разве? — удивился князь.

— Я рассуждала в целом…

— Вот я в целом и согласен. Стихи Александра Аполлоновича есть за что поругать, но и есть за что похвалить.

— Я такое говорила? Ах да, говорила, в самом начале. Я упоминала, что у стихов Александра Аполлоновича есть и недостатки, и достоинства.

— Да, с этим я и согласен, — повторил князь. — А Александр Аполлонович — хоть и не Пушкин, но… да вы лучше меня знаете, с чем я согласен.

— Да, он — не Пушкин, — задумчиво проговорила Рыкова и так же задумчиво добавила: — Зато он — друг Пушкина.

— Что? — не понял Ржевский.

— Да так, пустяки, — ответила Анна Львовна. — Подведём итог. — Она посмотрела на княгиню Мещерскую. — Вы сказали, что стихи вполне приличные.

— А мне страстно… то есть страшно понравилось, — напомнила Пышкина.

Рыкова кивнула и продолжала подводить итог:

— Нашей Тасеньке и её жениху тоже понравилось.

Мышкина неожиданно пискнула:

— Будем считать, что и мне понравилось. В этих стихах есть экспрессия.

Рыкова опять кивнула в знак того, что мнение засчитано, и повернулась к Белобровкиной:

— А вы, насколько я поняла, не в восторге, но полагаете, что в стихах Александра Аполлоновича что-то есть?

— Пусть так, — ответила старушка.

Анна Львовна принялась загибать пальцы, подсчитывая в уме, и наконец сказала:

— Значит, четверым понравилось, а трое испытывают смешанное чувство, но всё же не настроены ругать.

— А ваше мнение здесь не учтено? — спросила княгиня Мещерская.

— А моё мнение станет вердиктом, — ответила Рыкова. — Разрешаю Александру Аполлоновичу завтра посетить заседание поэтического клуба. — Она обернулась к Ржевскому: — Начало в полдень. Не опаздывайте.

— Благодарю за доверие, — ответил поручик и с аппетитом принялся за чечевично-помидорное варево, хрустя гренками. После такого ответственного дела, которое он провернул только что, сразу есть захотелось.

* * *

Около восьми часов вечера коляска поручика Ржевского въехала в переулок, где жила Адель Хватова.

Переулок выглядел таким же тёмным, как вчера. Луна спряталась за тучами, и единственным источником света были окна домов. У Хватовых светились все окна, а сквозь белую дымку штор виднелось движение неких силуэтов.

— Прекрасно, — пробормотал Ржевский. — Всё как вчера.

Велев Ваньке остановиться, поручик выбрался из коляски на сухую тропинку, подошёл к боковому крылечку дома Хватовых и постучал.

Дверь открыл тот самый мужик, который у Хватовых одновременно исполнял должность лакея, истопника, дворника и сторожа.

— Чего стучите, барин? Время позднее, — сурово произнёс он.

Ржевский непринуждённо протянул ему свою визитную карточку.

— Мне надо видеть хозяйку этого дома. По неотложному делу. Вот здесь написано, кто я. Передай хозяйке.

Мужик, совсем как вчера, пожал плечами, взял карточку и скрылся за дверью. Ждать Ржевскому пришлось недолго. Мужик снова выглянул на улицу, отдал карточку и произнёс нарочито официальным тоном:

— Хозяйка говорит: не имеем чести вас знать, поэтому принять не можем.

Ржевский нисколько не расстроился. Он удовлетворённо кивнул, отошёл от крылечка и сел в коляску, однако уезжать не торопился. Всё шло точно так же, как вчера!

— Ванька, сколько в прошлый раз прошло времени? — спросил поручик.

— Да всего ничего, — ответил слуга.

Однако на этот раз прошло чуть больше. Ржевский хотел даже воззвать к богине Фортуне, но не потребовалось. Входная дверь дома Хватовых скрипнула, и на крылечке появилась женская фигура в сером платье.

— Александр Аполлонович, — произнесла женщина, — если вы хотели меня видеть, то могли бы придумать другой способ.

— А зачем, Адель Эмильевна? — возразил поручик, выбравшись из экипажа и подойдя к ней. — Вчера ведь отлично всё сложилось. Вот я и подумал, что слуга отнесёт мою карточку вашей свекрови, а вы об этом услышите и сразу поймёте, что я вас на улице жду.

Адель Хватова вздохнула и с тревогой в голосе спросила:

— Надеюсь, вы не намерены завтра проделать то же самое?

— Всё зависит от вас, — ответил Ржевский. — Надеюсь, вы уже помирились с Подвываловой? Выведали у неё, зачем ей черновики Пушкина?

— Как я могла это сделать? — удивилась Хватова. — Мы с вами условились об этом всего несколько часов назад.

— Вот именно, — сказал поручик. — Уже полдня прошло. За это время можно многое успеть.

— Во-первых, — принялась оправдываться дама, — если бы я сразу после ссоры предложила Подвываловой помириться, это было бы подозрительно. А во-вторых, я всю вторую половину дня не могла отлучиться из дома. Свекровь учила меня печь пироги.

— Ох, женщины, — с укоризной произнёс Ржевский. — Судьба русской литературы висит на волоске, а вы пироги печёте.

Хватова, конечно, поняла, что речь о судьбе Пушкина.

— Намекаете, что за эти несколько часов вы сделали для русской литературы больше, чем я?

— Представьте себе: сделал. Я уговорил госпожу Рыкову пустить меня в ваш клуб. Завтра приду на заседание.

— Зачем? — снова удивилась Хватова.

— Долго объяснять, — ответил поручик. — Лучше расскажите-ка мне быстро всё, что знаете про ваш клуб.

— Хорошо.

Ржевский предложил сесть в коляску, ведь этот быстрый разговор мог затянуться, а в ногах правды нет. Дама согласилась, поручик устроился рядом, и она заговорила:

— Поэтический клуб нашего города был основан в тысяча восемьсот…

— Я не об этом спрашиваю, — перебил Ржевский.

— А о чём?

— Вы мне положение дел внутри обрисуйте. Что там и как? Хотелось бы знать про все течения и подводные камни.

— Течения? В основном у нас представлено романтическое течение. Однако некоторые поэтессы нашего клуба твёрдо стоят на позициях классицизма.

— Я не об этом! — опять перебил Ржевский.

— Не понимаю, что вы от меня хотите, — призналась Хватова.

— М-да, вы — не мастерица плести интриги, — подытожил поручик. — Я хотел, чтобы вы мне рассказали, кто там с кем особо дружен или тайно враждует. Может, есть негласные правила? Всё в таком духе.

— А! Вот вы о чём, — протянула Хватова. — Не беспокойтесь. У нас очень дружный клуб.

— И что это значит?

— Это значит, что все относятся друг к другу доброжелательно. Даже если кто-то на собрании клуба прочтёт неудачные стихи, то получает похвалу. Пусть небольшую, но получает. При желании всегда можно найти в стихе что-то хорошее, поэтому все мы стараемся найти, подбодрить, поддержать.

— Значит, у вас все друг друга хвалят?

— Почти всегда.

— А когда не хвалят?

— Бывает, что кто-то кого-то не хвалит по личным причинам. Но здесь надо быть осторожнее. Не похвалишь чужие стихи один раз, другой, третий, а после обнаружишь, что теперь уже твои стихи остались без внимания.

Ржевский почесал в затылке.

— Но вы сказали, что у вас дружный клуб.

— Конечно, — кивнула Хватова. — Поэтому никогда не случается, чтобы кто-то кого-то не похвалил больше двух раз подряд. У нас даже есть дама, которая считает своим долгом хранить мир в клубе. Госпожа Голубева. Она — секретарь нашего клуба и умудряется вести учёт, кто кого забыл похвалить. Если кто-то кого-то не похвалит два раза, она предупреждает всех причастных лиц, в том числе госпожу Рыкову, что мир в клубе под угрозой.

— Ничего себе цензура! — Поручик аж присвистнул.

— Это не цензура, — возразила собеседница. — Это для общего блага. Ведь отсутствие похвалы редко бывает по умыслу. Чаще всего причина — личные неприятности. Из-за них возникает рассеянность. Поэтому госпожа Рыкова с пониманием относится к таким вещам. Она помогла в устройстве личных дел многим дамам из клуба.

— Выходит, почти все дамы-поэтессы ей чем-то обязаны?

— Наверное. Но разве это плохо?

— А вы? — спросил Ржевский. — Вы чем-то обязаны госпоже Рыковой?

— Она приняла меня в клуб.

— А ведь он только для дворянского сословия, да?

— Да, — ответила Хватова. — Меня могли не принять, ведь я дворянка только по мужу, не по рождению. Однако госпожа Рыкова оказалась снисходительна.

— А есть дамы, которых госпожа Рыкова отличает особо? Или перед ней все равны?

— Обычно это зависит от того, как долго дама состоит в клубе. Чем дольше состоит, тем теснее дружба с госпожой Рыковой.

— А Подвывалова давно состоит в клубе?

— Не очень. На год дольше, чем я.

— Значит, к Рыковой она не слишком приближена?

— Полагаю, что не слишком.

— Это хорошо, — сказал Ржевский.

Меж тем его собеседница заторопилась домой.

— Мы с вами уже около четверти часа разговариваем. Меня могут хватиться.

— Ладно, идите, — согласился поручик и добавил полушутя: — Не будем испытывать терпение вашего Панкрата.

Однако Хватова этот тон не поддержала и ответила серьёзно:

— Панкрат Терентьевич наелся пирогов и спит в кресле. Меня может хватиться свекровь.

Опасения оказались не напрасны. Стоило Хватовой выпорхнуть из коляски и приоткрыть входную дверь дома, как послышался старческий голос:

— Аделюшка, это ты? Куда пропала-то?

— На крыльце стояла. Дышала свежим воздухом, — ответила Хватова. — Душно что-то.