Когда Ванька остановил коляску у ворот дома Мещерских, было не так уж поздно по светским меркам. Около семи часов вечера. Однако Ржевский решил, что Тасеньке следует вернуться к себе. Он всё ещё пытался заботиться о том, чтобы никто ничего не подумал, а значит, чем меньше времени Тасенька провела бы вне дома, тем меньше было шансов, что кто-нибудь что-нибудь подумает.

Правда, как только коляска приблизилась к дому, поручик усомнился в том, что всё рассчитал верно. Сидя на облучке рядом с Ванькой, Ржевский ещё издали увидел, что в окнах обеденной залы по-прежнему ярко горит свет. Получалось, что гости ещё не разошлись, а Тасеньке было бы гораздо удобнее пробираться в свои комнаты, если бы дом уже уснул.

— Я выйду здесь, — подала голос Тасенька, сидевшая в коляске рядом с Пушкиным. — Проберусь через чёрный ход. Не провожайте.

— Как скажете, Таисия Ивановна, — отозвался Ржевский. Он уже готов был спрыгнуть с облучка, чтобы галантно помочь Тасеньке выйти из экипажа, но поручика опередил Пушкин — первый выбрался из коляски.

— Ах, Александр Сергеевич, ну зачем? — сказала Тасенька, однако оперлась на протянутую ей руку поэта.

— Благодарю вас, Таисия, за всё, — с чувством произнёс тот. — Прекрасная барышня-крестьянка из вас вышла. И прекрасный сыщик. Я очарован.

— Если я вам снова понадоблюсь, — сказала Тасенька, — я буду только рада. — Она смутилась. — То есть я обрадуюсь куда больше, если всё решится сегодня же, но если вдруг нет и если… К чему скрывать! Я ужасно довольна, что вы уговорили меня с вами поехать.

Тасенька отпустила руку Пушкина и уже готовилась быстро пересечь двор, чтобы пробраться в дом с чёрного хода, но вдруг тихо ахнула. На парадном крыльце виднелась тёмная мужская фигура, закутанная в осенний плащ.

Ограда дома была кованая, не глухая, поэтому тот, кто стоял на крыльце, мог видеть всё, что делается перед воротами. И, конечно, он слышал весь разговор! Ведь от крыльца до ворот было едва ли шагов двадцать.

Ржевский по очертаниям фигуры пытался угадать, кто же стоит на крыльце. На генерала Ветвисторогова было непохоже — тот широкоплеч, да и ростом довольно высок, а этот…

Вопрос решился сам собой, когда некто, закутанный в плащ, сошёл с крыльца и, сделав ещё несколько шагов в сторону коляски, проговорил:

— Таисия Ивановна…

Это был Петя Бобрич.

«Что ж так не везёт сегодня! — с досадой отметил про себя Ржевский. — Заботишься-заботишься, чтобы всё шло гладко и никто ничего не подумал… И вот тебе на! Теперь ещё и жених подумал кое-что!»

— Пётр Алексеевич, — в свою очередь проговорила Тасенька, сделав несколько шагов Пете навстречу и оказавшись с ним лицом к лицу: — Прошу вас, никому не говорите, что видели меня.

— Но что происходит? — спросил тот. Кажется, в его голосе не было ревности, но было подозрение.

— Я не могу вам объяснить, — ответила Тасенька. — Это не моя тайна. Могу лишь сказать, что речь идёт о судьбе всей русской литературы. Меня попросили о помощи. Если бы я отказалась, по моей вине русская литература могла бы понести невосполнимую утрату. Я знаю, это сложно понять, но…

— Вовсе не сложно, — возразил Петя. — Помните ли, Таисия Ивановна, что вы говорили мне о головных болях? Женщины обычно жалуются на головную боль, когда не могут позволить себе быть правдивыми. Поэтому сегодня за обедом, когда вы объявили вашей маменьке, что у вас болит голова, я сразу заподозрил неладное.

— Значит, вы не удивлены, встретив меня здесь в такой час, одетую в крестьянское платье?

— Нет. Я спрашивал себя, что могло заставить вас пойти на уловку. Ведь вы обещали мне, что в нашей семье вы не станете к такому прибегать, и мы всегда будем говорить друг другу правду. Сейчас вас извиняет то, что вы всё ещё находитесь под властью родителей. Очевидно, вы не надеялись найти у них понимание. Но как же я⁈ — последняя фраза была произнесена таким трагическим тоном, что Ржевский начал всерьёз беспокоиться, состоится ли Тасенькина свадьба.

— Пётр Алексеевич! — Тасенька взяла руки Пети в свои. — Мне пришлось надеть платье моей горничной, чтобы ненадолго съездить с господином Ржевским и с господином Пушкиным в одно место, точнее, в два. Надеюсь, что теперь всё будет хорошо, и русская литература вне опасности.

— А если нет? — спросил Петя, и на этот раз в его голосе послышалась ревность. — Чему вы будете рады, если судьба нашей литературы всё-таки останется под угрозой?

Тасенька сразу поняла, на что намекает жених. Тем более что он покосился на Пушкина. И не просто покосился, а так и замер в этой позе, не отрывая взгляд от поэта.

— Пётр Алексеевич, — с нарастающим возмущением заговорила Тасенька и даже выпустила Петины руки из своих, — но вы же знаете, как я люблю разгадывать загадки! Особенно когда они связаны с преступлением. Вы спрашиваете, чему я буду рада? Новой загадке, разумеется. А вы о чём подумали? О чём-то предосудительном? Полагаете, я дала повод? А мне казалось, что вы понимаете меня и, более того, готовы мне помогать разгадывать загадки.

Петя Бобрич выпрямился, с облегчением выдохнул и даже тихо засмеялся. Ревность исчезла без следа.

— Так вот в чём дело! Так бы сразу и сказали. Конечно, я понимаю вас. И никому не признаюсь, что вас сейчас видел. Надеюсь, со временем вы расскажете мне всё. А теперь до свидания. Ведь завтра мы увидимся? — Он снова взял руки невесты в свои и, склонившись, оставил на них по поцелую. Наконец отпустил, а напоследок кивнул Пушкину и Ржевскому. — Удачного вечера, господа.

За разговором никто не заметил, как во дворе у крыльца появился экипаж. Наконец, возница крикнул:

— Барин, ехать подано!

— Едем, — громко ответил Петя Бобрич, ещё раз поклонился и поспешил усаживаться.

Получалось, что дворовый человек Бобричей, управлявший экипажем, тоже мог кое-что слышать и кое-что подумать. Оставалось надеяться, что возница ничего не слышал и ничего не подумал.

* * *

Коляска, управляемая Ванькой, бодро катила по тёмным улицам Твери, а Ржевский и Пушкин, теперь имея возможность сидеть рядом, обсуждали план дальнейших действий.

Было совершенно очевидно, что незачем откладывать до утра визит к похитительнице рукописей. Но визит к незнакомой даме в столь позднее время мог окончиться неудачей.

— Мы так запросто к ней заявимся? — спросил Пушкин.

— А что такого? — возразил Ржевский.

— Время позднее, мы без приглашения. Вдруг она нас не примет? Что тогда? Не вламываться же к ней в дом?

— У тебя визитные карточки с собой? — осведомился поручик.

Пушкин порылся во внутреннем кармане сюртука и наконец достал оттуда прямоугольный кусочек тонкого светлого картона, на котором идеально ровным почерком было выведено имя, отчество и фамилия, а под ними написано «Поэт» — разумеется, с заглавной буквы.

— Вот и прекрасно, — сказал Ржевский. — Пускай прислуга эту карточку своей хозяйке отнесёт. Готов биться об заклад, что после этого нас примут самым радушным образом.

— Ты уверен? — Пушкин рассеянно вертел карточку в пальцах.

— Эта Адель — хоть и коварная особа, но твоя поклонница. А если предмет поклонения сам в гости приходит, как не принять!

— Но мы с ней не знакомы, — заметил поэт.

— Она тебя обворовала, и после этого не знакомы? — возразил Ржевский. — Ха!

— Формально — не знакомы.

— Да вот увидишь, что она тебя примет, — настаивал поручик. — Я буду не я, если откажется принять. В конце концов, мы ведь можем к её мужу пойти. Расскажем, как его жена по гостиницам шляется и рукописи ворует.

— А если он решит, что всё — клевета, и выставит нас вон?

— Да не сомневайся ты! — подбодрил друга Ржевский. — Все беды от сомнений! Делай, а уж там по обстоятельствам сообразишь. Нахрап, нахальство и находчивость — вот что сейчас нужно! И не ты ли говорил Таисии Ивановне, что всё будет хорошо?

— Я хотел её успокоить, — ответил поэт. — По правде говоря, в ту минуту я не задумывался, как может обернуться дело. А теперь задумался и вижу много препятствий.

Тем временем коляска въехала в тёмный переулок, который стал ещё темнее с тех пор, как Ржевский и Пушкин выискивали здесь тропинку среди грязи.

Ванька остановился напротив уже знакомого одноэтажного дома, напоминавшего растянутую крестьянскую избу. Во всех окнах горел свет, так что можно было не опасаться, что поздний визит разбудит хозяев.

И всё же Пушкин, выбравшись из коляски на сухую тропинку, тянувшуюся вдоль фасада, замер в нерешительности.

— Ты чего? — спросил Ржевский. — Вон же сбоку крылечко. Постучись в дверь и уверенным тоном скажи, что тебе надо видеть хозяйку дома по важному и срочному делу. Затем вручи карточку и более ничего не говори. Делов-то!

— Ну что ж, попробуем, — сказал поэт и, напустив на себя решительный вид, постучал.

Дверь открыл какой-то мужик. Из тех, которые могут одновременно исполнять должность и лакея, и истопника, и дворника, и сторожа.

— Чего стучите, барин? Время позднее, — сурово произнёс он.

Пушкин, стараясь сохранять решительность, ответил:

— Мне надо видеть хозяйку этого дома. По неотложному делу. — Он протянул мужику карточку. — Вот здесь написано, кто я. Передай хозяйке. Я жду.

Мужик взял карточку, пожал плечами и закрыл дверь. В освещённых окнах, через белую дымку штор, Ржевскому стали видны движущиеся силуэты. Очевидно, в доме что-то происходило, однако никто не спешил оказать Пушкину радушный приём.

Поручик, взглянув на друга, всё так же стоявшего у крылечка, повторил своё недавнее пророчество:

— Я буду не я, если Адель Хватова откажется тебя принять.

Прошло ещё несколько минут. За дверью дома послышалось какое-то движение, а затем всё тот же мужик выглянул на улицу и вернул Пушкину карточку, произнеся нарочито официальным тоном:

— Хозяйка велела ответить: не имеем чести вас знать, поэтому принять никак не возможно.

Слуга помедлил, а затем более приветливо добавил:

— Вы домом-то не ошиблись, барин?

— Даже не знаю, — пробормотал Пушкин.

Дверь сразу закрылась, а поэт подошёл к коляске, задумчиво уселся рядом с Ржевским и с горькой иронией заметил.

— Похоже, что ты — это не ты. Как же теперь быть?

Ржевский молча почесал в затылке. Поручик никак не предполагал, что стратегия из трёх «нах» — нахрап, нахальство и находчивость — себя не оправдает.

«Фортунушка, — мысленно обратился Ржевский к богине судьбы. — Что же ты не хочешь помочь? Ты же всегда меня выручала, когда дело не касалось карт. А теперь? Неужели Сашка Пушкин у тебя в немилости? Или в немилость впал я? Или мы оба?»

Упрёки, обращённые к Фортуне, были несправедливы, ведь стоило поручику обратиться к богине, как колесо судьбы пришло в движение. Входная дверь дома Хватовых чуть слышно скрипнула, и на крылечке появилась женская фигура в сером платье.

Эта фигура, а особенно её талия, очень тонкая, показалась Ржевскому знакомой. И таким же знакомым показался молодой женский голос, который в крайнем волнении произнёс:

— Александр Сергеевич? Пушкин?

Пушкин повернулся на звук, а затем и вовсе встал в коляске во весь рост, чтобы строго произнести:

— Да, это я, мадам. Полагаю, вы догадались, зачем я здесь.

Поэт, стоя в экипаже, почти заслонил Ржевскому обзор, и всё же поручик сумел разглядеть, как Адель Хватова сошла с крылечка и покаянно склонила голову.

— Ах, я знаю. Простите меня. Мне очень стыдно.

— Тогда верните то, что взяли! — громовым голосом потребовал Пушкин.

Дама вжала голову в плечи:

— Прошу вас: тише. Я боюсь, что нас услышат.

— Муж? — уже не так громко спросил поэт.

— Или его матушка, — ответила Адель Хватова. — Вообразите, что моя свекровь подумает, если услышит, что я разговариваю с мужчиной, которого она минуту назад отказалась принимать.

Пушкин задумался, как будто и впрямь пытался это вообразить, а затем его осенило:

— Так вот в чём дело!

Адель Хватова молитвенно сложила руки:

— Прошу вас: не кричите.

Поэт заговорил приглушённо:

— Так значит, слуга отнёс мою карточку матушке вашего мужа, а не вам?

— Да. — Дама кивнула. — Но я была в соседней комнате и услышала доклад слуги. И поняла, что вы пришли ко мне.

Пушкин не смог удержаться от тихого смешка, а затем обернулся к Ржевскому:

— Экую шутку сыграло с нами слово «хозяйка»! Хозяйкой-то оказалась другая.

— Да, — нехотя согласился поручик. — Сведения, добытые разведкой, оказались неполными. Кто же знал, что в доме живут не только муж с женой!

Адель Хватова наклонилась чуть вбок, чтобы лучше разглядеть того, с кем разговаривал Пушкин. Поэт, стоя в экипаже, заслонял ей обзор, а Ржевский понял: «Вот отличный случай взять реванш и вообще взять много чего от жизни! Закрутить, наконец, роман, а то уже три недели — и всё никак».

Поручик прекрасно помнил, как Хватова осмеяла его минувшим днём и не поверила, что перед ней друг Пушкина. Но теперь-то она посмотрит на всё другими глазами! И будет ужасно взволнована своим открытием! А если это чувство в ней поддержать, то волнение из-за открытия станет волнением иного рода. Адель Хватова будет волноваться всякий раз при воспоминании о мужчине, которого недооценила.

Когда Ржевский становился причиной волнений у дамы, то остальное происходило само собой. Так что теперь поручику оставалось только вызвать лавину страстей, а затем спокойно ждать результатов… день или два, самое большее — неделю.

— Дай-ка выйти, — сказал он Пушкину, легонько толкнув, так что поэт волей-неволей выпрыгнул из коляски на сухую тропинку, а следом на тропинке оказался Ржевский.

Как и следовало ожидать, Адель Хватова при виде поручика тихо ахнула:

— Это вы?

Тот осклабился.

— Да, мадам. Это я. — Улыбнувшись более приветливо, он спросил: — Теперь вы мне верите? Верите, что я приближен к поэтическому Олимпу?

— Да, — пробормотала Адель. — Если б я знала…

Ржевский вздохнул нарочито грустно.

— А ведь я мог вас с Пушкиным познакомить. Может, он даже отдал бы вам пару листков со своими стихами. Но вы предпочли преступный путь.

Дама тоже вздохнула:

— Я уже сожалею об этом. И сожалею, что не поверила вам.

Дело шло как нельзя лучше. Ещё один вздох дамы мог стать началом лавины страстей, которую не остановить. Ещё один только вздох! Но всё испортил Пушкин.

— Как? — пробормотал он, с изумлением глядя на Ржевского. — Выходит, ты её знаешь? И мне ничего не сказал. А ещё другом называешься!

Благоприятное впечатление, произведённое поручиком на даму, испарилось. Её лицо, освещённое светом из окна, приобрело такое же выражение, как при первой встрече в гостинице. Хватова стала неприступной и недоверчивой.

— Так вы друг или не друг Пушкина? — с подозрением спросила она.

Ржевский понял свою оплошность. Ведь он мог четверть часа назад, по дороге в переулок, рассказать Пушкину, как нечаянно встретил Хватову минувшим днём. Сказал бы, что вспомнил о ней лишь недавно и что по приметам это та самая дама, которая похитила бумаги.

Поэт наверняка попенял бы другу за забывчивость, но зато сейчас не распекал бы и не испортил бы всю игру. Лавина страстей, которую Ржевский хотел вызвать, остановилась в самом начале пути. Теперь дама была не в том состоянии, чтобы в ближайшее время отдастся на волю чувств, то есть отдастся поручику.

Меж тем Пушкин продолжал удивляться:

— Почему ты утаил, что знаком с ней?

— Я не знаком, — начал оправдываться Ржевский. Раз уж не удалось завоевать благосклонность Хватовой, следовало хотя бы спасти дружбу с Пушкиным. — Я заметил её днём в гостинице, пытался познакомиться, получил от ворот поворот. Ни имени, ни адреса не выведал. Так что пользы от этой встречи не получилось ни малейшей. Ну, рассказал бы я тебе. И что? Где искать даму, я всё равно не знал.

— Тоже мне друг! — Пушкин укоризненно покачал головой.

Адель Хватова повторила свой вопрос, на этот раз обращаясь к поэту:

— Так он ваш друг или нет?

Пушкин хмыкнул и ответил весьма тепло:

— Друг.

— Ну прости меня, — сказал Ржевский, чтобы закрепить примирение.

— Ладно. Бог с тобой, — ответил поэт.

Ржевский оглянулся на Адель Хватову в надежде, что теперь, когда дружба с Пушкиным подтверждена, дама станет благосклоннее. Но, увы, всё осталось по-прежнему. Хватова, смерив поручика холодным взглядом, обернулась к поэту и вкрадчиво произнесла:

— А меня вы тоже прощаете, Александр Сергеевич?

Пушкин задумался, а затем потребовал:

— Верните то, что взяли.

Дама пришла в замешательство.

— Я… — начала она, но замолчала, а затем произнесла просительным тоном: — Может быть, вы оставите мне эти листы? Для вас они — пустяк, а для меня — драгоценность.

— Из-за пустяка я бы сюда не приехал, — возразил Пушкин.

— Но почему они важны для вас? — спросила Хватова.

— Вы ведь читали, что там написано? — в свою очередь спросил поэт.

— Да.

— Значит, вы понимаете, что я могу поплатиться свободой, если эти листы окажутся в руках недоброжелателя.

— Свободой? — искренне удивилась Хватова. Как видно, она не понимала, поэтому Ржевский пояснил:

— Господин Пушкин по вашей милости может угодить в Сибирь. И вот тогда, полагаю, вам будет по-настоящему стыдно. Сгорите со стыда. Одна шляпка от вас останется.

— В Сибирь? — Хватова ахнула и прижала руки к груди. — Я не предполагала…

— Но вы же читали, — напомнил ей Пушкин. — Или вы не поняли смысла этих стихов?

— Написано весьма смело, — ответила дама. — Чтобы выразить сочувствие преступникам, отправленным в Сибирь, нужна решимость. Но неужели из-за одного сочувствия вы можете понести наказание?

— Могу, — сказал Пушкин и добавил. — Я вижу, Адель, что вы не желаете мне зла, поэтому просто прошу: верните листы. Если хотите, я могу дать вам взамен другие. Но эти верните.

Дама скорбно вздохнула и со слезами в голосе произнесла:

— Не могу вернуть.

Ржевский выступил вперёд.

— Не можете или не хотите? — спросил он.

— Не могу, — повторила дама. — У меня их нет. Я их отдала.

— Что⁈ — вскричал Пушкин, забыв о просьбе дамы говорить тише. — Кому⁈ Кому⁈

Однако Хватова от волнения тоже забыла, что ей грозят неприятности, если муж и свекровь услышат разговор. Всё так же со слезами в голосе дама рассказывала:

— Я отдала их приятельнице. Она обещала мне устроить публикацию моих стихов в журнале, который выходит в Петербурге. Однако это очень серьёзная услуга, поэтому взамен меня попросили…

— Выкрасть у Пушкина листки со стихами, — догадался Ржевский.

— Она сказала «раздобыть», — поправила Хватова. — И поначалу я надеялась, что мне не придётся ничего похищать. Я думала, что смогу найти то, что мне нужно, в мусоре. Я обратилась к коридорному лакею, но оказалось, что господин Пушкин никаких бумаг не выбрасывает. Тогда лакей сказал, что может взять несколько листов из тех, которые лежат на секретере.

— А разве не вы предложили это лакею? — строго спросил поручик. — Уверяли, будто у господина Пушкина столько бумаг, что он и не заметит пропажу. Соблазнили лакея пятирублёвкой.

— Соблазнила? — Адель Хватова в который раз удивилась, и опять совершенно искренне. — Лакей сам предложил, а я, признаюсь, не стала отказываться. Ах, мне так стыдно!

— Ну и шельма этот лакей, — пробормотал Пушкин. — Ведь нам он всё наоборот представил.

Проникшись сочувствием к даме, поэт, кажется, упустил из виду главное. Зато Ржевский не упустил и всё так же строго обратился к Хватовой:

— Мы отклонились от темы, мадам. Скажите нам, что это за приятельница. Как её имя? Где она живёт?

— Вы собираетесь к ней поехать? — спросила Хватова.

— Да, — разом ответили Ржевский и Пушкин, так же разом кивнув.

— А может, лучше я сама к ней поеду? — предложила дама. — Завтра же с утра. Мне ужасно стыдно, и я постараюсь исправить то, что совершила.

Пушкин, помедлив мгновение, согласился:

— Да, мадам. Наверное, так будет лучше.

— Зовите меня Адель, — поправила дама. — Вы назвали меня так минуту назад.

— Я случайно, — ответил Пушкин. — Это была непозволительная вольность.

— Вам — позволительная.

— А мне? — спросил Ржевский.

Дама не ответила и снова обратилась к Пушкину:

— Вы меня прощаете, Александр Сергеевич? Клянусь, что я не хотела доставить вам неприятности. Я всё исправлю.

Пушкин пожал плечами. Наверное, он хотел произнести слова прощения, но Ржевский не дал ему это сделать и сказал:

— Сначала исправьте всё содеянное, мадам, а дальше посмотрим.

У поручика был свой расчёт в отношении Адели Хватовой. Пускай мучается стыдом и не находит себе места. А позже, когда пропавшие листы вернутся к законному владельцу, Ржевский собирался сам напомнить Пушкину о том, что дама заслужила прощение. Пушкин простит, и она будет так благодарна… Ржевскому, который оказал на друга влияние.

«Расплачется небось на радостях, и позволит мне звать её Аделью, — мечтал поручик. — Вот тогда и роман закрутится!»

Пушкин и Ржевский условились с Хватовой, что будут ждать завтра в гостинице, куда эта дама придёт не позднее полудня и принесёт листы. Также на всякий случай выяснили имя приятельницы. Ею оказалась некая Мария Сергеевна Подвывалова.

Далее Хватова попрощалась и поспешила в дом, где на неё сразу посыпались вопросы. Женский старческий голос заскрипел:

— Аделюшка, это ты? Куда пропала-то? — А мужской бас добавил: — Зачем из дома вышла? С кем ты там говорила?

— Человек приходил, — ответила Адель Хватова, переступая порог и закрывая за собой дверь. — Моя приятельница Мари, то есть Мария Сергеевна, просила с утра быть у неё.

Вопросы, очевидно, исходили от свекрови и мужа, а Хватова, отвечая, почти не соврала. Просто она не упомянула, что «человек» — вовсе не слуга, как можно было подумать, а сам Пушкин. Ведь он действительно просил её быть у приятельницы и забрать листы.

* * *

В десять часов утра Ржевский, согласно договорённости, явился в номер к Пушкину, чтобы вместе с другом ждать даму.

Никита застилал кровать барина, заодно собирая затерявшиеся среди скомканных простыней черновики с набросками новых стихов, а Пушкин, полностью одетый, сидел у окна, зевал и попивал кофе, чтобы взбодриться.

Столь раннее пробуждение было поэту несвойственно. Обычно в десять он только продирал глаза, затем прямо в кровати завтракал, читал что-нибудь или записывал рифмы, пришедшие на ум, а одевался ближе к обеду.

Ржевский в этом отношении не слишком отличался от Пушкина. Вставал в десятом часу, умывался, брился, одевался, похмелялся (если надо), а к делам приступал ближе к полудню.

Явившись в десять часов к Пушкину, поручик даже позавтракать не успел, поэтому заказал себе завтрак прямо к другу в номер. Правда, стола там не было, поэтому пришлось использовать откидную столешницу секретера.

Уплетая яичницу и хрустя круассаном, Ржевский ободрял Пушкина:

— Да придёт она, никуда не денется.

— А может, — проговорил поэт, задумчиво глядя в окно, — нам стоило всё-таки самим съездить к этой… как её?

— Подвываловой, — подсказал поручик и тут же ответил: — Нет. Подвывалова может отказаться нас принять.

— Но если ей нужны листы с моими стихами, значит, она тоже моя поклонница, — возразил Пушкин. — Ты ведь сам говорил: «Как не принять, когда предмет поклонения сам в гости приходит!»

— Это я вчера говорил. — Ржевский досадливо вздохнул, потому что не хотелось признавать свой промах: — Я тогда позабыл, что у дамы могут быть разные обстоятельства. Вот как у Хватовой оказалась свекровь. Так что пускай твои поклонницы сами меж собой договариваются. Ты только приготовь три листа на обмен. Думаю, просто так нам твои стихи не отдадут, а только в обмен на другие. Любовь поклонниц — она, знаешь ли, требовательная.

Так прошёл один томительный час. Поручик успел позавтракать, а Пушкин — выпить три чашки кофе. Затем друзья заказали в номер бутылку рейнского с закуской — отметить счастливое окончание дела, когда Хватова принесёт листы.

Увы, время тянулось невыносимо медленно. Бутылка, которая вместе с закуской обосновалась на подоконнике, была распечатана, вино распробовано, но дама всё не приходила.

Когда стрелки на часах показали без пяти полдень, а бутылка опустела наполовину, Пушкин начал волноваться. Поэт уже не мог усидеть на месте, ходил из угла в угол.

— Где же эта Хватова? Чёрт бы её побрал! Кажется, она нас обманула. Сидит, наверное, дома и посмеивается.

— Да брось! — возразил Ржевский. — Если б она хотела от нас отделаться, то вчера не стала бы из дома выходить.

Именно в это мгновение дверь номера открылась и на пороге появилась долгожданная гостья. Как и в прошлый раз, в серой шляпке, сером жакете и серой юбке.

— Наконец-то! — радостно воскликнул поручик, кидаясь к даме, чтобы отвести до ближайшего стула или кресла, но вдруг заметил на её лице следы слёз. Судя по всему, с заказом бутылки рейнского друзья поторопились — праздновать было нечего.

— Что? — с тревогой спросил Пушкин, а Хватова, переступив порог, печально промолчала. Лишь попросила:

— Можно мне воды?

Вода в номере нашлась только в остывшем самоваре, который стоял на откинутой столешнице секретера ещё с того времени, когда Ржевский здесь завтракал.

— Что с моими бумагами? — спросил Пушкин, усаживая гостью в кресло, а Никита протянул ей чашку с водой.

Хватова выпила воду, отдала Никите чашку и уже собралась ответить, но вместо этого зарыдала и начала судорожно рыться в сумочке.

Ещё оставалась слабая надежда, что из сумочки будут извлечены листы, но оттуда был извлечён белый кружевной платочек, который дама прижала к глазам.

— Простите, — пробормотала Хватова, немного успокоившись.

— За что? — разом спросили Ржевский и Пушкин, замерев перед ней и пристально глядя в лицо.

— За всё, — ответила Хватова. — Можно мне ещё воды?

Однако в самоваре вода кончилась, а других источников утолить жажду рядом не было, если не считать полбутылки рейнского. За водой послали Никиту.

— Рассказывайте, мадам, — велел поручик. — Вы были у Подвываловой?

Хватова заговорила:

— Мари, то есть Подвывалова, сказала, что листы со стихами не отдаст. Я объяснила ей всё, просила, умоляла, но она твёрдо сказала, что теперь бумаги принадлежат ей. А если Александр Сергеевич придёт в её дом, то не будет принят. Я ей сказала: «Это не твои бумаги. Ты укрываешь краденое». А Мари ответила: «Но ведь господин Пушкин не станет обращаться в полицию, не так ли?»

Пушкин нахмурился:

— То есть ваша приятельница понимает, что из-за этих листов меня могут сослать в Сибирь, но не согласилась их отдать?

— Да. — Хватова тихо всхлипнула.

— Но как она это объяснила? — спросил Ржевский.

— Никак, — последовал ответ. — Зато по её лицу я видела, что она что-то задумала. Это стало особенно заметно, когда речь зашла о том, что листы со стихами могут принести беду, если окажутся не в тех руках. А в конце разговора Мари улыбнулась.

— Улыбнулась? — ещё больше нахмурился Пушкин.

— Да. — Хватова всхлипнула уже громче. — Хитрой улыбкой. Я предположить не могла, что Мари такая коварная. Я думала, что она будет рада оказать услугу. Ах, как я могла так обмануться! Я думала, у нас с ней общие идеалы. Ведь мы состоим в одном поэтическом клубе.

— Так вы — поэтесса? — спросил Ржевский.

— Да, — ответила Хватова. — Я же вчера вам говорила. И Мари, кстати, тоже пишет стихи. Но я нигде не публикуюсь, а она публикуется в одном петербургском журнале. Мари обещала, что меня опубликуют там же, если я добуду ей листы со стихами Пушкина. Вы не помните моего рассказа?

Для Ржевского это был досадный промах, ведь если пытаешься закрутить с дамой роман, лучше не забывать подробностей, которые она сообщает о себе.

— Да-да, — спохватился поручик. — Вы и впрямь рассказывали. Как же я мог забыть!

Хватова тяжело вздохнула:

— А впрочем, забудьте. Теперь это не важно. Пусть услуга оплачена, ведь Мари получила от меня листы, но я сказала, что не хочу публикацию такой ценой. Даже если никто и никогда меня не опубликует, я не стану приносить в жертву свою совесть. — Она посмотрела на Пушкина: — Александр Сергеевич, простите меня. Простите, что всё так получилось. Я не думала… Я не хотела…

Вернулся Никита с графином воды, наполнил чашку и подал Хватовой. Дама сделала несколько больших глотков и снова разрыдалась.

«И откуда мнение, что вода успокаивает? — подумал Ржевский. — От воды только больше слёз. Вон Адель, как только хлебнёт, так слёзы в три ручья. И не перестанет, пока вода в ней не кончится».

Оглянувшись на стоящего рядом Пушкина, Ржевский развёл руками:

— Скверно получается. Что будем делать?

Поэт разом сник, а затем походкой арестанта направился в сторону окна, где на подоконнике стояла полупустая бутылка рейнского. Пушкин наполнил себе бокал и залпом осушил, а затем плюхнулся на ближайший стул. Уронив голову на руки, поэт всхлипнул, как если бы тоже собирался плакать.

«Ну вот! Тоже нахлебался», — подумал Ржевский.

Рейнское хоть и не могло считаться водой, но жидкостью — да. А значит, могло превратиться в слёзы. Если бы поэт начал плакать о своей печальной судьбе, то остановился бы нескоро.

Даже Никита заподозрил, что его барин собирается плакать. Слуга поспешно отставил графин с водой, который всё ещё держал в руках, и протянул своему господину платок.

Поручик понял, что надеяться не на кого — только на себя и свои силы.

— Отставить уныние! — громко скомандовал он. — Я знаю, что мы будем делать.

Пушкин взглянул на друга с надеждой.

— И что?

— Мы же знакомы с Рыковой, с Анной Львовной. А ведь она — председательница поэтического клуба Твери.

— Да, — тотчас отозвалась Хватова. — Госпожа Рыкова — председательница нашего поэтического клуба.

— Вот! — Ржевский энергично кивнул. — Я так и подумал, что Рыкова и Подвывалова связаны меж собой. А значит, мы можем на Подвывалову воздействовать. Вернее, будем воздействовать на Рыкову, а она — на Подвывалову. Так и возвратим листы.

— Верно! — воскликнул Пушкин, от волнения вскочив со стула. — Обратимся к Рыковой и попросим помочь. Думаю, она не откажет.

Поручик помотал головой.

— Нет, так просто мы к ней обратиться не можем.

— Почему? — спросил поэт.

— А если она потребует ответных услуг? Хочешь в её клубе доклады читать до конца жизни?

— Не хотелось бы, — согласился Пушкин. — Но мне кажется, у госпожи Рыковой есть совесть и чувство меры.

— А если тебе и впрямь кажется, что у неё это есть? — спросил Ржевский. — Вон как мы с Подвываловой промахнулись.

— Что ты предлагаешь?

— Я сам с Рыковой поговорю. А ты от греха подальше езжай к себе в деревню, но будь готов вернуться в Тверь сразу же, как я тебя письмом вызову.

— Зачем мне уезжать? — не понял Пушкин.

— Говорю же: от греха подальше, — повторил поручик. — Я намерен с Рыковой торговаться, добьюсь для тебя наилучших условий. А сам ты с ней торговаться не сможешь — расчувствуешься и уступишь. Сердце у тебя слишком доброе, а дамы этим пользуются. — Ржевский многозначительно посмотрел на Хватову.

— Это ты преувеличиваешь, — возразил поэт, но у поручика был ещё один довод:

— Мне твоё присутствие только мешать будет, потому что я собираюсь воздействовать на Рыкову особым образом — методом поручика Ржевского! Но когда ты рядом, этот метод на неё не действует.

— Я тихо в гостинице посижу.

— Не сможешь, — возразил Ржевский. — Придётся тебе со мной на обеды к Мещерским таскаться. Меня наверняка попросят, чтобы я тебя привозил, а я отказать не смогу. Я ведь шафер со стороны жениха. Так что беги отсюда, пока можешь.

— Уезжаю немедленно, — согласился Пушкин и обратился к своему слуге: — Никита, собирай вещи.

Хватова, услышав об этом, поняла, что её краткое знакомство с литературной знаменитостью окончено. Она встала с кресла, чтобы уйти, и ещё раз произнесла:

— Простите за всё, Александр Сергеевич. Мне ужасно жаль.

Пушкин, обнадёженный новым планом Ржевского, не держал на неё зла. Поэт понимающе улыбнулся и, конечно, хотел произнести слова прощения, но поручик встрял:

— Что я и говорил! Сердце у тебя слишком доброе. Дама тебе знатную свинью подложила, а теперь лепечет «простите», и ты готов всё забыть.

Хватова обернулась в сторону Ржевского, а тот продолжал:

— Нет, мадам, вы так просто не отделаетесь. Если действительно хотите, чтобы Александр Сергеевич вас простил, то должны мне помочь.

— Я готова, — пробормотала Хватова. — Но что я могу?

— Вы все порядки в вашем поэтическом клубе знаете, — пояснил поручик. — Мне эти знания пригодятся.

Конечно, это была уловка. Ржевский хотел продолжать знакомство с Аделью Хватовой и придумал предлог, чтобы дальше с ней видеться. На помощь этой дамы поручик не рассчитывал. Он рассчитывал только на свои силы, а в первую очередь — на мужскую силу, на «воздействие по методу Ржевского».

Увы, время было неблагоприятное. Осенью соблазнять труднее, чем в другие времена года, но речь шла о спасении друга, поэтому Ржевский должен был превзойти самого себя и именно осенью соблазнить Рыкову. Это казалось вдвойне трудно, ведь поручик сам говорил, что Анна Львовна из той породы женщин, которые никаких ухаживаний не принимают, но он должен был соблазнить её… либо, на крайний случай, Подвывалову. Ведь именно у Подвываловой сейчас находились украденные у Пушкина листы со стихами.

А что касается Хватовой, то с ней Ржевский решил держаться прежнего плана. После удачного завершения дела следовало замолвить за Хватову словечко перед Пушкиным — дескать, теперь дама заслужила прощение. А она, избавившись от груза, давящего на сердце, на радостях позволила бы Ржевскому называть её по имени. «Если позволит, роман закрутится сам собой», — уверял себя поручик, но до этого предстояло сделать ещё очень многое.

* * *

Никита собрал своего барина в дорогу очень быстро. Когда коридорный лакей, которому Пушкин велел принести счёт, наконец вернулся, Никита паковал последний чемодан.

Поэт отсчитал деньги, после чего предложил Ржевскому.

— Присядем на дорожку, как примета велит.

Они присели, а вместе с ними присела и Хватова, которая никак не уходила. Она постоянно изыскивала предлоги, чтобы задержаться на минутку, а затем ещё на полминутки.

После того, как Ржевский объявил Хватовой, что потребуется её дальнейшее участие в деле, она как-то сразу осмелела (если не сказать «обнаглела») и теперь стремилась подольше насладиться обществом Пушкина. Одно слово — поклонница! А о том, что её длительное пребывание в номере может стать пищей для сплетен, эта дама явно не думала.

Когда Пушкин с Ржевским встали, она тоже встала, судя по всему, намереваясь провожать поэта, пока тот не сядет в коляску. И именно в этот момент дверь номера открылась, а на пороге возник итальянец средних лет.

Выглядел этот итальянец обыкновенно — тёмненький, лысоватый, полноватый. Сюртук на нём был коричневато-красноватый — что-то среднее между этими двумя цветами, а жилет — зелёный, что в сочетании с белой сорочкой напоминало об итальянском флаге.

Всплеснув руками, итальянец проговорил с заметным акцентом:

— Господин Пушкин! Вы уже уезжаете? Как жаль! Как жаль! А я как раз хотел говорить с вами.

Будто не замечая остальных присутствующих, итальянец с нарочитым почтением поклонился Пушкину и сказал:

— Позвольте представиться. Я — Гальяни Павел Дементьевич, хозяин этой гостиницы.

— Очень приятно, — настороженным тоном ответил Пушкин.

— Я вижу, что вы торопитесь, — продолжал итальянец, — но прошу уделить мне несколько минут. Несколько коротких минут… и чуточку вашего таланта.

— Не понимаю вас, — всё так же настороженно ответил Пушкин.

— Я хотел просить, чтобы вы сочинили короткий стих для вывески моего ресторана. Вам ведь понравился мой ресторан? Вы же не откажетесь похвалить его?

Настороженность на лице поэта сменилась усталостью.

— Знаете, сейчас я как-то не настроен, — сказал он. — Давайте в другой раз.

— Понимаю, понимаю, — не отставал Гальяни, — вы торопитесь. Но я буду бесконечно счастлив, если сам Пушкин похвалит моё заведение.

— Вы же и так счастливы, — заметил Ржевский. — Ведь Пушкин останавливался в вашей гостинице. Причём в самом дорогом номере. Там даже табличка висит. Чего вам ещё?

Гальяни смутился. Ведь он прекрасно знал, что в самом дорогом номере его гостиницы Пушкин никогда не останавливался.

Однако смущение итальянца длилось недолго.

— Там висит табличка? — спросил Гальяни с почти искренним изумлением.

— Ну да, — ответил Ржевский. — Я в том номере живу, сам её видел.

— Ах, какое недоразумение! — Итальянец снова всплеснул руками. — Я сегодня же скажу, чтобы её перевесили в этот номер. Ведь именно в этом номере господин Пушкин останавливался уже не раз. Не так ли? — Хозяин гостиницы подобострастно взглянул на поэта. — Не понимаю, как табличка оказалась в другом номере. Тысяча извинений, господин Пушкин.

Усталость на лице поэта сменилась раздражением. Теперь он и сам вспомнил табличку, которую вчера видел в номере Ржевского. Табличка означала, что Гальяни бессовестно наживается на чужой славе, но если вчера это позабавило Пушкина, то теперь начало бесить.

Казалось бы, пустяк, но хозяину гостиницы оказалось мало таблички, «ошибочно» размещённой в другом номере. Войдя во вкус, Гальяни пришёл просить стихотворную похвалу ресторану!

И всё-таки Пушкин пытался быть вежливым:

— С вашего позволения, мне сейчас нужно ехать. — Он решительно направился к выходу.

Итальянец не унимался:

— А как же стихи для вывески? Ведь это не займёт много времени. Я бы даже заплатил вам. Я знаю ваши расценки.

— Да? — удивился Пушкин.

— Я знаю, что за поэму «Руслан и Людмила» издатель заплатил вам полторы тысячи рублей. Значит, по пятьдесят копеек за строку. Мне нужно всего четыре строчки, но я заплачу вам не два рубля, а больше. Пять рублей. А? По рукам?

Пушкин задумался.

— Знаете что? — произнёс он через несколько мгновений. — Я вам бесплатно сочиню. Запоминайте. Повторять не буду. — И продекламировал:

«Кольони» — это было неприличное итальянское слово, которое Гальяни, конечно, знал. Оно обозначало одну из интимных частей мужского организма или сам организм, если он своим поведением всем надоел.

Лицо итальянца, только что выглядевшее округлым, вытянулось от возмущения, а Ржевский загоготал:

— Гениально!

Пушкин ехидно улыбнулся:

— Как видите, господин Кольони, клиентам нравится. Вот вам стихи для вывески, как вы хотели. И совершенно бесплатно.

Даже не поблагодарив, хозяин гостиницы поспешил вон из номера, а на пороге едва не столкнулся с носильщиками, которые пришли, чтобы вынести чемоданы к коляске, дожидавшейся на улице.

Адель Хватова робко спросила:

— А что означает игра слов в первой строке?

Пушкин смущённо кашлянул:

— Игра слов совершенно непереводимая, мадам.

— Почему непереводимая? — удивился Ржевский. — Переводимая. Но переводить… неловко.

Хватова решительно взглянула на него и на Пушкина.

— Объясните. Иначе мне не будет покоя. Только что при мне родилась поэзия, а я ничего не поняла. Поняла только, что использован приём аллитерации.

Теперь уже не понял Ржевский:

— Чего?

— Приём созвучия, — специально для поручика пояснила Хватова и снова попросила: — Господа, раскройте мне секрет. Не может быть, чтобы Гальяни обиделся только потому, что его фамилию исказили. «Кольони» явно что-то значит. Но что?

Пушкин опять смущённо кашлянул:

— Лучше вам не знать.

Хватова не унималась:

— Кольони — это ведь что-то итальянское?

Ржевский помялся:

— Как вам сказать?.. Эта вещь не только итальянская, она встречается повсеместно. В России называется «бубенцы».

— Бубенчики? — не поняла Хватова. — Но ведь это такая невинная вещь. На что же обиделся господин Гальяни?

Поручик осторожно заметил:

— Бубенцы — вещь вовсе не невинная.

— Не понимаю вас.

Пушкин всё же решился дать пояснения:

— Видите ли, мадам, в Италии слово «кольони» обозначает не только бубенцы, но и того, кто их носит — носит и звенит.

— А! — сообразила Хватова. — Значит, вы назвали господина Гальяни пустозвоном?

Поэт даже обрадовался:

— Вот-вот, мадам! Очень удачное слово. Оно всё объясняет.

На этом разговор мог бы окончиться, но Ржевский возразил:

— Не объясняет. Пустозвон способен звенеть чем угодно, а кольони звенит теми самыми бубенцами, которые… в панталонах. И к тому же кольони — личность куда более неприятная, чем пустозвон. Есть прекрасное русское слово му…

— Ржевский! — воскликнул поэт. — Ты с ума сошёл?

— Короче, мадам, — закончил поручик, — вот это прекрасное русское слово, которое я вам сказать не могу, было бы точным переводом слова «кольони». А если вас кто-то станет уверять, что кольони — это фат или плут, вы не верьте. Кольони — это му…

— Ржевский! — снова воскликнул Пушкин.

— Всё-всё. Молчу. — Поручик прикрыл рот ладонью. — Но ведь я же прав!

— Прав. — Поэт кивнул.

* * *

Наконец все вышли на улицу, где коляска с чемоданами на запятках ждала своего главного пассажира.

Пока Никита бегал сдавать ключи от номера, Пушкин прощался с провожающими: обнялся с Ржевским и в порыве галантности поцеловал руку Адели Хватовой.

Когда коляска тронулась, дама ещё долго смотрела ей вслед, а поручик смотрел на даму, терзаемый смутными сомнениями. Ржевскому вдруг показалось, что не всякая поклонница станет вести себя так смело, как Хватова. К её стремлению оказаться ближе к кумиру как будто примешивалось другое чувство.

«Нет, она просто поклонница», — подумал поручик, а вслух произнёс:

— Мадам, давайте я вас до дома подвезу. Зачем вам на извозчика тратиться?

Хватова не стала возражать и через четверть часа уже сидела рядом с Ржевским в его коляске, но мыслями унеслась куда-то далеко, словно всё ещё провожала экипаж Пушкина.

— Мадам, — обратился к ней поручик, чтобы вернуть с небес на землю, — вы бы это…

— Что? — откликнулась дама.

— Вы бы помирились с Подвываловой, — продолжал Ржевский.

— Зачем?

— Понимаю, что вы — не мастерица плести интриги, — сказал поручик. — Но вы бы выведали аккуратно, зачем Подвываловой листы со стихами. Что она задумала? Мне бы не мешало знать.

— Хорошо, разузнаю, — рассеянно ответила Адель Хватова.

Пока Ржевский говорил с ней, коляска тронулась и (согласно тайному распоряжению, которое поручик дал Ваньке) ехала так медленно, как только возможно.

Некоторая часть пути минула в молчании, а затем Хватова призналась:

— Не ожидала, что вы знаете итальянский язык, Александр…

— Можно просто Александр.

— И всё же напомните своё отчество.

— Аполлонович.

— Не ожидала, Александр Аполлонович, что вы знаете итальянский язык.

— А я не весь итальянский знаю, — признался поручик. — Приличных слов знаю только два: панталоны и макароны. А остальные все неприличные.

Вряд ли следовало надеяться, что дама спросит, откуда эти знания, так что Ржевский просто продолжал:

— Вы думаете, я эти слова за границей выучил? Нет. Я в Италии никогда не был. Зато был в итальянской опере. Меня туда Пушкин водил, когда я навещал его в Одессе.

Хватова при упоминании поэта сразу оживилась.

— А когда это было?

— Несколько лет назад. Я тогда в отставку вышел, не по своей воле. Скажу прямо: меня в отставку выперли. А Мариупольский гусарский полк, из которого меня выперли, квартировал довольно близко к Одессе. Вот тогда я и поехал Пушкина повидать. Он был очень рад.

Дама решила признаться:

— Всё-таки удивительно, что вы с ним дружите. Пушкин — образованный, культурный человек, а вы…

— У нас с ним много общих увлечений.

— Что же это за увлечения?

— Женщины, вино, карты, женщины опять же… Ах да! Про женщин я уже говорил. А ещё мы оба трубку покурить любим.

— И всё? — Хватова хмыкнула.

— Вы полагаете, этого мало? — Поручик нарочито приосанился. — Когда я к Пушкину в Одессу приехал, нам этого было достаточно. Как начали отмечать встречу, так не заметили, как неделя пролетела.

Хватова недоверчиво повела бровью:

— В самом деле?

— А вы мне не верите? — Ржевский насупился. — После всего, что было, вы мне не верите?

Дама потупилась:

— Вы правы. Простите. У меня больше нет причин вам не верить.

Поручик чуть задумался:

— Но то, что Пушкин — культурный человек, это вы верно подметили. Ведь на вторую неделю он мне говорит: «Как-то у нас всё банально: бордель, ресторан, цыганский табор, снова бордель, снова ресторан… Так все деньги псу под хвост уйдут, а кроме утренней мигрени вспомнить будет нечего. Пойдём, что ли, в оперу». Ну мы и пошли. А там итальянская труппа. И примадонна так хорошо пела!

Хватова улыбнулась.

— Значит, вы всё-таки цените высокое искусство.

— Конечно, — ответил Ржевский. — Эта примадонна мне так понравилась! Я даже решил к ней в гримёрку заглянуть, выразить восторги, как водится. И познакомиться поближе.

Собеседница покачала головой:

— Нет, всё-таки вы очень приземлённы. И в этом совсем не похожи на Пушкина.

— Простите, но в бордель мы оба ходили, — заметил поручик.

— Я уверена, что Пушкин это только из вежливости делал, за компанию, чтобы вас не обижать.

Ржевский хотел ответить: «Мадам, я знаю Пушкина гораздо дольше и лучше вас», но затем подумал, что такой ответ может привести к ссоре. Следовало найти другой довод.

Поручик опять насупился:

— А вы полагаете, что люди искусства думают лишь о высоких предметах? От кого, по-вашему, я итальянские ругательства узнал?

— От кого?

— Да от итальянской примадонны. Заглядываю к ней в гримёрку, а там — другой поклонник. Я его попросил выйти вон. Сначала вежливо, а затем за шиворот взял и к дверям поволок. И тут примадонна говорит…

— Что говорит?

— Неприличные слова.

— Но как вы это поняли?

— А я и не понял. Она как начала по-итальянски тараторить! Я сообразил только, что она очень взволнована. А тот господин, которого я принял за поклонника, оказался директором труппы. Он по-русски знал немного и стал переводить. Вот тут и выяснилось, кто я такой и куда мне идти. Примадонна мне на целый словарь наговорила, но я далеко не всё запомнил.

— Женщина ругалась? Не может быть.

— Горячая итальянская натура. — Ржевский мечтательно улыбнулся и развёл руками. — Зато на следующий день, когда я к ней заглянул, она уже не ругалась. Я нарочно выждал, чтобы в гримёрке никого лишнего не было. Примадонна, видя меня снова, удивилась. Я кланяюсь, говорю: «Ваш синьор Кольони. К вашим услугам». Она засмеялась. И в итоге мы познакомились.

Хватова не поняла:

— Познакомились? Как это возможно, если она не знала по-русски?

— Так я с ней почти по-итальянски, — ответил поручик. — А остальное — язык жестов.

— И этого хватило, чтобы вам познакомиться?

— Горячая итальянская натура.

— Погодите, — Хватова тряхнула головой, будто отгоняя наваждение. — То есть вы её соблазнили?

— Горячая итальянская натура, — многозначительно повторил Ржевский.

— Но как она поняла, чего вы от неё хотите?

— Язык жестов.

— Но как вы поняли, что она согласна?

— Язык жестов. Я бы даже сказал «жесты языка».

Адель Хватова досадливо отмахнулась. Ещё часть пути минула в молчании, и Ржевский, чтобы возобновить разговор, спросил:

— А отчего вы так любите Пушкина?

Хватова вздрогнула.

— Как вы догадались? — спросила она, но тут же сообразила: — Вы ведь имели в виду не его самого, а его творчество?

Ржевский подозрительно уставился на даму. Она выглядела так же странно, как тогда, когда провожала взглядом коляску поэта. «Нет, мне показалось. Она просто поклонница», — снова подумал поручик, а вслух произнёс:

— Ну, разумеется, творчество.

— Мне бесконечно дорог русский язык. А Пушкин — создатель литературного русского языка. — Дама мечтательно вздохнула. — Да, именно создатель. Подобно тому, как Бог создал мир, Пушкин создал русскую литературную речь.

Ржевский посмотрел на собеседницу скептически.

— Пушкин — бог литературы?

— Вам кажется, что я кощунствую? — спросила она.

— Странно, что вы так любите русский язык, — заметил поручик. — При таком-то имени и отчестве: Адель Эмильевна.

Дама не могла отрицать очевидное:

— Да, мой отец — француз. Зато мать — русская. И я сама, хоть и француженка наполовину, но русская душою. — Она немного помолчала. — Правда, русский патриархальный уклад мне не близок. Ах, знали бы вы, как мне душно в доме мужа! Единственная моя отрада — сочинение стихов. И чтение книг. Особенно поэзии. А каждое новое стихотворение Пушкина — как глоток свежего воздуха.

— Кстати, — заметил Ржевский, — если ваш муж или свекровь станут спрашивать, чего это вы так долго у приятельницы были, то ответьте им, дескать, прогулялись немного, свежим воздухом подышали. Будет почти правда.

— Не почти, а чистая правда, — поправила собеседница. — Хоть и в метафоре.

— А зачем же вы тогда выходили замуж за своего Панкрата? — полушутя осведомился Ржевский.

— Панкрата Терентьевича? — серьёзным тоном переспросила Хватова и принялась объяснять: — Меня выдал отец. Мы жили небогато. Отец был учителем в домах у знатных господ. Не думайте, что этим много заработаешь. А когда отец заболел, наша семья осталась совсем без средств. И вот приходит сваха от Панкрата Терентьевича. Он дослужился до чина, который даёт право на потомственное дворянство, и желал найти себе жену, которая пусть и не дворянка, но дворянского воспитания. Поэтому выбор пал на меня. Я согласилась. Я думала, что у меня будут деньги, чтобы вылечить отца. Но он умер вскоре после моей свадьбы.

Ржевский почесал в затылке и уже без всяких шуток заметил:

— Так вот почему вы носите серое. Вы, значит, в полутрауре по отцу?

— Верно.

— Примите запоздалые соболезнования, Адель Эмильевна. — Поручик произнёс это вполне искренне, но дама ответила нарочито сухо. И вообще было похоже, что её слова обращены не к Ржевскому, а к его слуге Ваньке, правившему экипажем:

— Приехали. Я выйду здесь. Не нужно подвозить меня до самого дома, а то будут пересуды.

Поручик всё же помог даме выйти из коляски, поскольку желал проявить галантность. Но, как назло, именно в то мгновение, когда дама оперлась на руку Ржевского, неподалёку проходил его вчерашний «осведомитель», то есть сосед Хватовых.

Свою соседку Адель Хватову этот человек, конечно же, узнал. И гусара, который с такой страстью выведывал сведения о «прелестнице и богине», узнал тоже, так что выводы были сделаны незамедлительно:

— Ишь как быстро гусары дела делают! — тихо воскликнул он. — Вчера даже имени не знал, а сегодня уже из коляски высаживает.

Поручику Ржевскому в очередной раз не удалось повести себя так, чтобы никто ничего не подумал.