Самый простой план — самый лучший, поэтому Ржевский предложил дружно покинуть залу под предлогом, что живот прихватило.

— У всех троих разом? — с сомнением спросил Пушкин.

— А почему нет? — возразил поручик. — Разве так не бывает? Вот когда я служил в Мариупольском полку, то у нас случалось, что весь полк…

— Я не могу, — перебила Тасенька. — Если я стану жаловаться, что живот болит, все подумают, что я беременна. То есть ещё до свадьбы. Это скандал.

— Я тоже не хочу болью в животе отговариваться, — подхватил поэт. — Не эстетично.

— Зря ты это, — сказал Ржевский, ведь теперь предстояло выдумывать что-то другое. Однако через пять минут, когда он, Пушкин и Тасенька сели за стол, план действий был готов.

Следуя плану, Тасенька почти сразу пожаловалась, что у неё болит голова, и попросила разрешения удалиться.

— Конечно, иди, — сказала княгиня Мещерская. — Послать за доктором?

— Нет-нет, — ответила Тасенька. — Думаю, это из-за волнений. Лягу спать пораньше, и к утру всё пройдёт.

Покинуть застолье ей не составило труда, а вот Пушкину, которого усадили между княгиней Мещерской и Анной Львовной, пришлось нелегко. На него были обращены все взгляды, интерес к его персоне не ослабевал. Поэт не смог бы легко покинуть залу, даже имея достойный предлог.

Петя Бобрич, который подобно Тасеньке ценил хорошую литературу, ловил каждое слово поэта, надеясь, что после будет рассказывать об этой встрече своим детям и внукам. Генерал Ветвисторогов, хоть и не ценитель, тоже видел в госте занятную персону.

Даже старушка Белобровкина, назвавшая Пушкина нелюбезным, продолжала разговаривать с ним. Она попросила новых подробностей повести «про графин», а в ответ услышала вопрос, случалось ли ей водить знакомство с графом Сен-Жерменом.

— Сен-Жермен? Кто таков? — спросила Белобровкина.

Пушкин пояснил:

— Говорили, что он был алхимик — изобретатель жизненного эликсира и философского камня. Но Казанова в своих мемуарах называет его шпионом.

— Казанова? — встрепенулась Белобровкина. — Казанову я знавала.

Однако углубиться в воспоминания ей не дали.

— Матушка, прилично ли? — заметил князь Иван Сергеевич.

Меж тем настало время десерта, и к столу подали блюдо, которое объединяло страсть князя к сырам и страсть княгини ко всему английскому. Это был чизкейк — английский «сырный пирог».

— Попробуйте, — пристал к Пушкину князь. — Просто чудо.

— Если только немного, — ответил Пушкин. — Я уже отобедал в гостинице.

— А что вы ели?

— Да так. Макароны с пармезаном и…

— С сыром! — в восторге воскликнул князь Иван Сергеевич. — Сразу видно просвещённого человека, который понимает роль сыра в европейской кухне.

Как и следовало ожидать, княгиня София Сергеевна велела сменить тему:

— У нас в гостях поэт, а мы — о хлебе насущном.

— О сыре насущном, — возразил князь.

— Кстати, о духовной пище, — сказала Рыкова и начала зазывать Пушкина на заседание своего поэтического клуба. Пусть эта организация стала чисто женской, но Анна Львовна собиралась сделать для Пушкина исключение. — Вы будете особенным гостем, Александр Сергеевич, — сказала Рыкова. — Прочтёте краткий доклад о том, как поэзия служит воспитанию молодёжи и исправлению общественных вкусов.

— Да, общественные вкусы — это важно, — согласился князь. — Пока общество не поймёт, что вкус сыра…

Княгиня на него шикнула, а Пушкин тем временем отвечал Анне Львовне:

— Я, право, не знаю. Мне часто говорят, что моя поэзия портит нравы, не воспитывает.

— Но ведь в Москве государь имел с вами беседу на этот счёт, — не отставала Рыкова. — И с тех пор ваша поэзия совсем иная.

Следовать плану, который составили Ржевский, Пушкин и Тасенька, становилось всё сложнее. Они договорились, что Пушкин посидит четверть часа, а затем «вспомнит», что должен отправить важное письмо. Дескать, отправить надо сегодня, а если сидеть в гостях до вечера, то никак не успеть. Но главное — Пушкину не следовало принимать никаких приглашений. Поэт должен был располагать собой, чтобы участвовать в поиске рукописи.

Если бы он принял хоть одно приглашение, за этим неминуемо посыпались бы новые. Вся Тверь захотела бы видеть известного поэта в своих гостиных, так что настойчивая просьба Анны Львовны казалась опасной.

— Видите ли, — сказал Пушкин Рыковой, — я только сейчас вспомнил, что мне нужно отправить важное деловое письмо. И сделать это сегодня. Так что вскоре буду вынужден откланяться.

— А как же доклад в поэтическом клубе?

— Я подумаю.

— Думайте быстрее, раз вы спешите, — ответила Анна Львовна. — Я не отпущу вас, пока не услышу определённое «да».

— Увы, мадам, у меня в ближайшее время много дел.

— Ну разумеется! — воскликнула Рыкова. — Было бы странно, если бы у такого известного человека, как Пушкин, оказалось мало дел. Ничего иного я не ожидала, поэтому наш клуб терпеливо подождёт, пока вы освободитесь.

— Через месяц? — спросил Пушкин.

— Я уверена, что у вас найдётся время пораньше. Так что же?

— Но я всё ещё не знаю, что вам доложить на предложенную тему.

«Эх, — думал Ржевский, наблюдая за другом. — Побрезговал моим советом, а зря. Если б сказал, что живот прихватило, никто не стал бы задерживать. Побоялись бы, что гость до нужного чулана не успеет добежать».

— Не отпирайтесь, Александр Сергеевич, — тем временем настаивала Анна Львовна. Она хитро улыбнулась и покачала головой. — Мне всё известно. Если бы вы не думали о воспитании молодёжи и исправлении нравов, то не сочинили бы своего «Пророка».

Княгиня Мещерская оживилась:

— Да, мы читали его в списках. Великолепные стихи.

— И как раз по теме! — добавила Анна Львовна. — Так что у вас, Александр Сергеевич, доклад почти готов.

Не зная, как помочь другу, Ржевский воззвал к богине Фортуне: «Милая, вмешайся. Тут русская литература в опасности, а эта мадам под ногами путается». Однако богиня никак не дала понять, что услышала. Возможно, она считала, что поручик способен справиться своими силами.

Увы, Ржевский не мог ничего поделать. Разве только, улучив момент, намекнуть Анне Львовне, что идея с докладом плоха. Рыкова как раз говорила Пушкину:

— Вы легко сможете доложить нам, как поэт сеет добрые семена, — на что Ржевский многозначительно заметил:

— Господин Пушкин вряд ли захочет докладывать вам про осеменение.

Намёк был предельно ясный. Куда уж яснее! Но Анна Львовна лишь фыркнула и снова обратилась к Пушкину:

— Я не удержалась и тоже сочинила стихи об исправлении нравов. Когда вы явитесь на заседание клуба, я вам прочту.

Ржевский опять решил намекнуть, что не надо никого зазывать на заседание.

— Прочтите сейчас, — предложил он. — Тогда Пушкину не придётся никуда являться.

— Вы — хам! — строго заметила Рыкова.

Княгиня Мещерская тоже принялась распекать поручика:

— Александр Аполлонович, не забывайте, что вы — шафер, а Анна Львовна — посажённая мать. Проявите уважение.

Князь Мещерский, генерал Ветвисторогов, старушка Белобровкина и даже Петя Бобрич осуждающе посмотрели на Ржевского, но Анна Львовна вдруг воскликнула:

— Погодите! Кажется, я поняла! Александр Аполлонович, вы просто ревнуете? Ревнуете меня к Пушкину?

Ржевский не смог сдержать изумления, а Анна Львовна продолжала:

— А я всё думала, отчего вы не позволили мне слушать, как наша Тасенька выражает Александру Сергеевичу свои восторги. Вы же силой удержали меня за столом! Значит, вы не хотели, чтобы я была рядом с Пушкиным? Как мило!

Поручик насупился. Хоть он и старался притворяться влюблённым в Анну Львовну, но ему не нравилось, что роль удаётся так хорошо.

— Ладно, не дуйтесь, — смягчилась Рыкова. — Если настаиваете, я могу прочесть стихотворение сейчас. Но только если всё общество этого желает.

— Разумеется, желает, — тоном, не терпящим возражений, произнесла княгиня Мещерская.

* * *

Общество переместилось в тот угол залы, где Ржевский и Пушкин ещё недавно обсуждали с Тасенькой план действий. Там были не только кресла, но и два дивана, стоявшие вокруг небольшого столика. Встав рядом со столиком, Анна Львовна оказалась в окружении зрителей.

Она готовилась начать, но Ржевский как будто снова показал признаки ревности — взялся за спинку одного из кресел и передвинул его так, что заслонил кресло Пушкина.

— Александр Аполлонович, это уж слишком, — сказала Рыкова.

— Не беспокойтесь, — возразил Пушкин. — Мне и здесь удобно.

— Вот что значит воспитанный человек, — сказала княгиня Мещерская и обернулась к поручику: — А вы, Александр Аполлонович, забываетесь.

Пушкин продолжал возражать:

— Мне это кресло впереди вовсе не мешает.

— А мне господина Пушкина совсем не видно, — пожаловалась Рыкова.

Вообще-то, Ржевский как раз и добивался, чтобы Анне Львовне стало не видно, ведь у поручика созрел новый план, как помочь другу уклониться от доклада в клубе. С Пушкиным поручик всё это уже обговорил, пока общество перемещалось в угол залы. Вот почему теперь Пушкин произнёс:

— Знаете, Анна Львовна… Стихи — как музыка. Их лучше слушать, не глядя ни на что и ни на кого. Я бы, с вашего позволения, так и сделал.

Не дожидаясь позволения, Пушкин со своим креслом отодвинулся назад, оказавшись позади прочих зрителей. Теперь, если бы они захотели взглянуть на поэта, им пришлось бы оборачиваться, а от Рыковой его заслонял Ржевский — прекрасная позиция, чтобы незаметно уйти. Точнее — уползти.

Сначала Пушкин должен был проползти за диванами, а если кто спросит, ответить, что пуговицу потерял. Затем следовало так же ползком пробраться к столу, который был хорошим укрытием благодаря длинной скатерти. А вот напоследок оставалось самое сложное дело — подняться на ноги и сделать рывок через большое открытое пространство к дверям. Главное, чтобы в сторону дверей никто не обернулся.

К тому же стихотворение Рыковой могло оказаться не достаточно длинным. Что если поэт не успел бы добраться до выхода? Но Ржевский обещал позаботиться, чтобы времени хватило. И вот, усевшись в кресло, поручик вместе со всеми начал слушать даму-поэтессу, которая, вдохновенно закрыв глаза, декламировала:

— Мой вам совет: просто расслабьтесь, — сказал Ржевский. Он же обещал выиграть Пушкину время, вот и решил отвлекать внимание дамы-поэтессы при каждом удобном случае.

Рыкова открыла глаза и посмотрела на поручика в упор.

— Вы не поняли, — сказала она. — Фраза «как отдаться сатане» означает, что отдаться никак нельзя. Это же путь к погибели, поэтому я не хочу.

— Не хотите? — переспросил поручик. — Ну, значит, одной заботой у вас меньше. Не надо думать, как отдаться сатане.

Рыкова снова закрыла глаза и продолжала декламировать:

— Не знал, мадам, что вы — дева, — заметил Ржевский. — А зачем же ваш покойный супруг на вас женился, если так и оставил девой? Неужели, вообще ни разу?..

Анна Львовна опять открыла глаза и посмотрела на поручика.

— Не цепляйтесь к словам. Конечно, я не дева. Это художественная условность. И вообще это аллюзия на библейский текст.

— А что такое аллюзия? — спросил Ржевский.

— Намёк, — вдруг послышался голос Пушкина из-за дивана. — Госпожа Рыкова делает отсылку к библейской истории о том, как к деве Марии явился ангел.

Пушкину лучше было промолчать, но он, как истинный поэт, не смог удержаться от участия в разговоре, когда дело касалось стихов.

Рыкова расплылась в довольной улыбке.

— Вот! Александр Сергеевич прекрасно всё понял. — Она задумалась. — Кстати, Александр Сергеевич, а что вы делаете за диваном?

Все оглянулись в ту сторону.

— Пуговицу потерял, — ответил Пушкин. — Прошу вас, Анна Львовна, продолжайте.

Рыкова в который раз закрыла глаза и продолжила декламацию:

— Да, вы умны и красивы, мадам, — сказал Ржевский. — Несомненно.

Рыкова как будто не поняла, что это комплимент. Пока поручик говорил, она перевела дух, а затем, не открывая глаз, выдала новую порцию строк:

— Согласен, мадам, — снова встрял Ржевский. — Грудь ваша полна, округла, и вообще очень даже…

Рыкова, приоткрыв один глаз, недовольно хмыкнула.

— Дослушайте сначала, — сказала она. — Я имела в виду совсем не это.

— А! — протянул Ржевский. — Вот оно что! — Он нарочито задумался: — Но слёзы ведь в глазах, а не в груди. Разве грудь может быть наполнена слезами?

— Может, — снова раздался голос Пушкина, но на этот раз откуда-то из-под стола. — Ведь если сердце способно плакать, то, значит, и грудь может быть наполнена слезами. Я слышал у поэтов такое выражение.

— Ах! — в восторге вздохнула Рыкова. — Как тонко вы воспринимаете поэзию, Александр Сергеевич! — Она посмотрела туда, откуда доносился голос Пушкина. — Но почему вы под столом?

— Пуговицу никак не найду. Но вы продолжайте. Мне всё прекрасно слышно.

Рыкова продолжала:

— Вы слишком строги к себе, мадам! — воскликнул Ржевский. — Ваша поэзия вовсе не пошлая. Я как известный пошляк… то есть как человек, знающий, что называется пошлым, могу с уверенностью сказать…

— Да что же вы никак не дослушаете! — рассердилась Рыкова. — Дослушайте.

— А! — снова протянул Ржевский. — Теперь ясно. — Поскольку Рыкова молчала, он на всякий случай уточнил: — Это финал? Вы закончили? А то опять скажете, что я не дослушал.

— Закончила, — сухо произнесла Анна Львовна.

Тогда Ржевский вскочил с места и принялся громко аплодировать:

— Браво, мадам! Браво! Прекрасно! Браво! Давно не слышал стихов с таким глубоким смыслом. Браво! Браво!

Рыкова, только что сердившаяся, простила поручика и снисходительно улыбнулась ему, а затем поклонилась всему обществу, которое, чуть подумав, последовало примеру поручика и тоже начало аплодировать стоя.

Аплодисменты продолжались не менее минуты, но Рыкова, окружённая овациями, вдруг опомнилась и беспокойно оглянулась:

— А где же Пушкин?

Поэта и впрямь нигде не было. Его принялись окликать по имени отчеству, но он не отзывался. Посмотрели за диваном, под столом, но никого не нашли.

— Так он небось в передней свою пуговицу ищет! — с самым невинным видом воскликнул Ржевский, чтобы никто не заподозрил побега. — Пойду посмотрю.

Пушкин в передней как раз надевал перед зеркалом цилиндр, только что поданный швейцаром.

— Ну что? Едем? — спросил поэт.

— Минуту, — ответил поручик и снова взбежал по лестнице наверх, в залу.

Всё общество вопросительно смотрело на Ржевского, а тот уже сообразил, что теперь можно использовать лучшую отговорку из всех возможных.

— Ну что? — сердито спросила Анна Львовна. — Нашёл Пушкин пуговицу?

— Не в пуговице дело, — изобразив смущение, ответил поручик. — У Пушкина живот прихватило, но это же человек деликатный: разве признается! Видать, макароны с пармезаном впрок не пошли.

Старушка Белобровкина поверила:

— Да, от гостиничной еды что угодно может быть. Домашняя пища куда лучше.

Ржевский поспешил откланяться:

— Повезу Пушкина обратно в гостиницу. Уж извините.

Он снова спустился в переднюю, взял свой головной убор, вышел во двор и сел в коляску, в которую уже успел сесть Пушкин.

Короткий ноябрьский день закончился. Стремительно темнело, поэтому даже если бы кто-то смотрел в окно, он бы не заметил, что за воротами особняка Ржевский велел остановиться, вылез из экипажа и галантно подал руку некоей крестьянке, чтобы усадить эту особу рядом с Пушкиным.

Коляска была двухместная, так что поручик вынужденно переместился на облучок, рядом со своим Ванькой, а крестьянка вдруг заговорила тоном барышни:

— Александр Аполлонович, не покажется ли это странно? Вы мне своё место уступили, а ведь простой девушке положено ехать на облучке.

— А если на мостовую свалитесь? — ответил Ржевский. — Сидите уж.

* * *

Возле гостиницы было гораздо светлее, чем возле дома Мещерских. Почти во всех окнах горели огни, а фонари, расставленные вдоль фасада и перед парадным входом, сияли вовсю. Значит, прохожие даже издали могли видеть происходящее возле гостиницы, поэтому Тасенька постаралась играть свою роль как можно лучше. Не дожидаясь, пока кто-нибудь подаст руку, барышня-крестьянка выпрыгнула из коляски сама.

Ржевский понял, что должен соответствовать, поэтому соскочил с облучка и, почти не оглядываясь на спутницу, бросил:

— Пойдём, Таська.

Тасенька замерла от неожиданности, но быстро сообразила, что всё правильно, а поручик так же небрежно бросил своему слуге-вознице:

— Стой тут, Ванька. Жди нас. И в кабак не отлучаться!

После этого Ржевский, Тасенька и Пушкин направились к главному входу, но так просто войти не удалось. Швейцар, рослый бородач в красной ливрее, открыл дверь и участливо спросил:

— Вы, господа, видать, в карты проигрались?

— Проигрались? — не понял Ржевский.

— Наши гостиничные мамзели, значит, не по карману? — всё так же участливо продолжал швейцар. — Потому и девку простую с собой ведёте? Да ещё одну на двоих.

Поручик хотел найти приличное объяснение, зачем двое господ ведут к себе юную крестьянку, но ничего приличного на ум не шло. В итоге он вынул из кармана серебряный пятак и, уронив в ладонь швейцару, сказал:

— Ты нас тут не видел.

— Само собой, — подмигнул гостиничный служитель.

Тасенька, по счастью, не слышала разговора. Прошмыгнув в гостиницу, как только швейцар открыл дверь, барышня-крестьянка в нетерпении остановилась возле лестницы. Хотелось скорее приступить к расследованию.

На Тасеньку подозрительно глянул ещё один швейцар, дежуривший с другой стороны входа, поэтому пришлось Ржевскому и здесь дать пятак, а вот коридорному лакею, встреченному на этаже, поручик решил ничего не давать.

Пушкин меж тем открыл дверь своего номера и со вздохом проговорил:

— Вот место преступления. Прошу.

Прежнего хаоса, который запомнился Ржевскому, не было. Слуга Пушкина — Никита — успел всё прибрать, оказавшись расторопным, несмотря на возраст.

Когда дверь открылась, Никита как раз заканчивал разглаживать покрывало на хозяйской кровати, а затем обернулся и всплеснул руками:

— Батюшка Александр Сергеич! Что это вы затеяли? Время ли сейчас для девок?

— Никита! — с укоризной произнёс Пушкин, впуская гостей в номер и закрывая дверь. — Не стыдно тебе так судить о барине? Это совсем не то, что ты подумал.

«Эх, — мысленно вздохнул Ржевский, вспомнив о своём обещании вести себя так, чтобы никто ничего не подумал. — Мы ещё ничего сделать не успели, а уже три человека много чего подумали».

Тасенька, кажется, не поняла, в каком значении употреблено слово «девка», поэтому не смутилась и пытливым взглядом сыщика оглядывала номер.

— Это Таисия Ивановна, — строго сказал Никите поручик. — Она поможет пропавшие бумаги искать.

Никита вгляделся в гостью:

— А гостья-то непростая! — воскликнул он. — Барышня переодетая.

Тасенька ответила ему нарочито просто:

— Вовсе я не барышня. Я барышнина горничная.

— Нет, — улыбнулся Никита. — Ручки вон какие белые да нежные. И личико тоже. У горничных такого не бывает.

Тасенька на этот раз смутилась:

— Ладно, признаюсь. Я барышня. Только не говори никому.

— А зачем же вы сюда явились, барышня? — с поклоном спросил слуга. — Неужто и вправду сможете бумаги найти?

— Надеюсь на это, — снова обретя уверенность, ответила Тасенька. — Но ты, Никита, должен мне помочь. Я тебя стану спрашивать, а ты рассказывай всё, как в точности было. Ничего не утаивай. Любая подробность может иметь большое значение.

— Спрашивайте, барышня.

Ржевский и Пушкин молча переминались с ноги на ногу, а Тасенька огляделась и подошла к секретеру, на откинутой столешнице которого теперь царила идеальная геометрия. Все бумаги были сложены в аккуратные стопки. Чернильница, пресс-папье и прочие вещи из письменного набора располагались на одинаковом расстоянии друг от друга. Даже два пера, торчавшие из чернильницы, торчали не как-нибудь, а смотрели в противоположные стороны.

— Я вижу, Никита, ты порядок любишь, — наконец произнесла Тасенька.

— Я к барину Александру Сергеичу на то и приставлен, чтобы порядок был, — ответил пожилой слуга.

— А сегодня, когда барин ушёл обедать, ты порядок в его бумагах наводил?

— Навёл немного.

Пушкин вздохнул и посетовал:

— У меня в бумагах своя система, которая только кажется беспорядком, а Никита всё перекладывает. Бывает, он так переложит листы, что я после ищу целый день.

Никита понурился, а Пушкин, видя это, поспешно добавил:

— Правда, его порядок порой лучше моего. Никита мне некоторые черновики с «Онегиным» перекладывал, а я в итоге решил порядок глав поменять.

Тасенька улыбнулась, но думала при этом о чём-то своём.

— Значит, — снова обратилась она к Никите, — когда твой барин ушёл обедать, ты все бумаги на секретере аккуратно разложил?

— Разложил.

— А после ты из номера отлучался? Тебе ведь тоже надо обедать.

— Да, — сказал Никита. — Я ходил в трактир неподалёку, поел и скоро вернулся.

— И сколько времени тебя не было? — уточнила Тасенька.

— Полчаса, наверное.

— Значит, ты вернулся раньше барина?

— Да.

— А бумаги лежали всё так же?

Никита задумался.

— Нет, — наконец произнёс он. — Я их сложил уголочек к уголочку, а когда вернулся, они неровно лежали, будто шевелил кто. Я решил, что сквозняк.

— А ты окна проверил? — насторожилась Тасенька.

— Проверил, — ответил Никита. — Закрыты были, но мало ли в гостиницах щелей! Откуда только не дует! Так что я снова бумаги поправил, чтоб ровно лежали.

— А когда же стало ясно, что пропали три листа?

— Когда явился барин Александр Сергеич. Он по обыкновению пожурил меня, что я бумаги переложил.

— И он сразу начал искать листы? — спросила Тасенька.

— Не сразу, — ответил слуга. — Барин откуда-то бутылку вина принёс початую, так что сперва сдвинул все бумаги в сторону и эту самую бутылку на пустое место поставил. — Никита подошёл к секретеру и показал место, где стояла бутылка.

— А дальше? — продолжала спрашивать Тасенька.

— Велел мне сбегать за бокалом. Я побежал на кухню, дали мне там бокал для барина. Возвращаюсь, а барин кричит: «Куда ты дел листы со стихами⁈» Я говорю: «Да вот они тут все лежат». А барин сказал, что не хватает новых, которые с самого верху лежали.

— Значит, пропавшие три листа лежали сверху? — снова уточнила Тасенька.

— Выходит, что так, — согласился Никита. — Я порядок не менял. Просто положил стихи отдельно, письма — отдельно, а барские шалости — отдельно.

— Шалости? — не понял Ржевский.

Никита обернулся к нему и обстоятельно пояснил:

— Это рисунки дерзостные с подписями, которые даже друзьям показать совестно. Барин ими бумагу марает, а бумаги эти после в печку кидает.

— А из шалостей что-нибудь пропало? — спросил поручик.

Вместо Никиты ответил Пушкин:

— Ничего не пропало. По крайней мере, ничего из того, что я помню. И письма все целы. Пропали только три листа со стихами. — Он вздохнул. — Потому я не верю, что бумаги похитил недоброжелатель. Если бы кто-то хотел мне навредить, то скорее взял бы листы с рисунками. Он не имел бы времени читать стихи. Не имел бы времени понять, что в некоторых строках сокрыт мой приговор.

— Зачем читать? — не понял Ржевский. — Не проще ли сгрести в охапку сразу все бумаги, а разбираться после?

— А ведь верно, — согласился Пушкин. — Почему взято только три листа?

Тасенька начала рассуждать вслух:

— Если взять всё, пропажа обнаружится гораздо быстрее. К тому же такую кипу бумаг трудно вынести незаметно. А если взять три листа, их можно спрятать куда угодно.

— Но почему именно эти листы? — не понимал Пушкин.

— Полагаю, простая случайность, — сказала Тасенька. — Неизвестный зашёл в номер, взял то, что лежало сверху, и поспешил скрыться.

— Но Никита сказал, что были потревожены все бумаги. — Пушкин посмотрел на своего слугу. — Так?

— Так, батюшка Александр Сергеич, — последовал ответ. — А помнишь, ещё давненько в Петербурге случай был? Ты из квартиры отлучился, и вдруг приходит человек незнакомый. Он просил, чтобы я его пустил к тебе в кабинет. Говорит: «Подожду там твоего барина». Я ответил, что нельзя. А он тогда мне пятьдесят рублей предложил, чтобы я ему твои бумаги дал посмотреть. Я, конечно, отправил его куда подальше.

— А это оказался полицейский шпион, — закончил Пушкин.

— Может, и теперь — шпион? — предположил Никита.

— Сомнительно, — сказала Тасенька. — Шпион забрал бы больше, чем три листа. Он бы забрал столько, сколько можно унести за пазухой.

— Но зачем он перебирал бумаги? — не понимал Пушкин. — По повадкам очень похоже на шпиона.

Тасенька продолжала рассуждать вслух:

— Думаю, ему нужны были именно стихи. А откуда он мог знать, что Никита складывает стихи отдельно? Поэтому неизвестный осмотрел всё, увидел стихи, схватил и ушёл.

— Но кто этот неизвестный? — продолжал спрашивать Пушкин.

— Тот, у кого есть ключ от номера, — ответила Тасенька. — Если все окна были закрыты, значит, похититель мог проникнуть в номер только через дверь. И сделал это с помощью ключа. Александр Сергеевич, у кого есть ключ, кроме вас и Никиты?

Ржевский тем временем пытался вспомнить всё, что знал о повадках воров:

— А если не ключом открывали, а этими… отмычками?

— Здесь же дорогая гостиница, — возразила Тасенька. — Если бы кто-то стал открывать дверь отмычками, а не ключом, это непременно заметил бы коридорный лакей. Такие служители здесь неотлучно. Даже когда мы заходили в номер, я видела, как коридорный лакей посмотрел на меня с подозрением. А ведь я пришла вместе с господином Пушкиным, то есть с постояльцем. Интересно, в чём лакей меня подозревает?

Ржевский мог бы сказать Тасеньке, что в ней подозревают проститутку, но предпочёл молчать, боясь, что та смутится и потеряет вкус к расследованию.

Меж тем Пушкин, чуть подумав, вскипел праведным гневом:

— Конечно! Коридорный лакей! Ключ есть у него! Надо допросить этого шельмеца.

В следующее мгновение поэт открыл дверь, выглянул в коридор и крикнул:

— Эй ты, мошенник! А ну иди сюда! — Очевидно, лакей не понял, что речь о нём, потому что Пушкин повторил. — Да, ты. Иди-иди!

— Зря это, — тихо вздохнула Тасенька. — А если лакей не виноват? Прямых доказательств у нас нет. Ах, мне бы хоть несколько минут подумать, как и о чём его спрашивать.

Ржевский меж тем сообразил, что Тасенька по-прежнему не догадывается, за кого её принимают гостиничные слуги.

— Знаете что, Таисия Ивановна? — осторожно начал поручик. — Вы лучше не разговаривайте с этим лакеем. Пусть Александр Сергеевич сам поговорит.

— Почему? — удивилась Тасенька.

— Ну… мне кажется, этот лакей не проявит к вам достаточного уважения.

— Почему?

Ржевский не хотел отвечать правду, но его вдруг осенило:

— Вы ж в крестьянском платье. А если лакей по вашим манерам догадается, что вы — переодетая барышня, и заговорит вежливо…

— Вы правы, — согласилась Тасенька. — Не надо, чтобы он догадался.

— Тогда прячьтесь за ширмой, — предложил Ржевский, указывая на соответствующий предмет в углу, вдалеке от входной двери. — Незачем лакею лишний раз на вас смотреть. Меньше будет смотреть — меньше подумает.

Тасенька ушла за ширму, но Никита покачал головой:

— Ножки-то снизу видать. Дайте-ка я, барышня, возле ширмы встану, чтоб загородить, но вы уж там стойте на одном месте, туда-сюда не ходите.

* * *

Коридорный лакей шёл на зов Пушкина очень медленно. Если ещё издали обзывают мошенником, торопиться незачем. Вот почему у Тасеньки оказалось достаточно времени, чтобы спрятаться, а когда лакей наконец зашёл в номер, то увидел там только троих: Пушкина, Ржевского и Никиту.

— Чего изволите? — спросил гостиничный служитель, отвесив поклон, но смотрел при этом нагло.

— Чего изволю⁈ — напустился на него Пушкин. — Изволю, чтобы тебя с места прогнали и под суд отдали!

— За что же? — спокойно спросил лакей.

— Он ещё спрашивает, вор! — воскликнул Пушкин.

— А с чего это я вор? — нарочито удивился лакей. — Вы, барин, таких слов зазря не бросайте.

Пушкин совсем распалился:

— Так ведь ты, шельмец, в номер ко мне заходил и бумаги у меня украл!

— Какие бумаги? — лакей захлопал глазами. — Знать не знаю ни про какие бумаги. Да и на что они мне? Я-то уж думал, что ценная вещь пропала. К примеру, перстень с камнем али золотые часы на цепочке.

— Пропало три листа, чрезвычайно для меня ценных! — продолжал кричать поэт.

— Три листа? — лакей улыбнулся. — Да листам цена — копейки. Кто станет такое воровать? Но раз уж листы задевались куда — пойдите в лавку да купите новых.

— Я хозяину твоему пожалуюсь! — пригрозил Пушкин.

— Засмеют вас, барин, — возразил лакей. — Мало ли чего по мелочи теряется. А если у вас носок пропадёт или платок носовой, тоже станете кричать, что ограбили?

Пушкин запыхтел, как самовар:

— Ты что, смеёшься надо мной? Говорю же тебе: листы ценные!

— Да с чего они ценные?

— Ценные! — кричал Пушкин. — А ты их украл. Верни немедля!

— Да ведь пропажа пустяшная, — стоял на своём лакей. — Разве это гербовая бумага? А если б гербовая была, три листа не стоят того, чтобы из-за них шум подымать. Барин, не смешите людей.

— Он издевается! — Пушкин обернулся к присутствующим. — Наглая рожа! И ведь знает, о чём речь, но отпирается.

— Не знаю я ничего, — твёрдо произнёс лакей.

Пушкин уже не нашёл, что ответить. Гнев начал понемногу уходить, а на смену явилась растерянность. Будь иначе, поэт мог поколотить наглеца тростью, но вместо этого лишь развёл руками.

Неизвестно, чем мог кончиться допрос, начатый так неудачно, но тут вмешался Никита. Всё так же стоя возле ширмы, вдали от двери, он спросил:

— Ничего не знаешь? А с чего тогда твердишь, что бумага была обычная, не гербовая? Выходит, ты эти листы видел.

— Да… — смутился лакей, — просто я подумал, что обычная. Значит, угадал?

Никита усмехнулся.

— Тоже мне, гадатель нашёлся.

— Не видел я никаких листов!

Никита ненадолго задумался, как будто прислушиваясь к чему-то, а затем произнёс:

— Не видел, говоришь? Зато я видел, как ты из нашего номера выходил и дверь за собой запирал. Я как раз отлучился ненадолго, возвращаюсь и издали приметил тебя, шельмеца.

Пушкин и Ржевский аж рты приоткрыли от удивления. Сам собой возник вопрос, почему столь важная подробность выяснилась только теперь. Однако Никита тут же пояснил:

— Я не стал барину докладывать. Мало ли зачем ты в номер ходил. Может, хотел проверить, не кончились ли дрова. А теперь у нас бумаги пропали. Стало быть, ты взял.

Увы, коридорного лакея это свидетельство не смутило. Он, осознав, что говорит со слугой, стал ещё более наглым:

— Ты сам небось взял, а на меня валишь!

— Я барских бумаг не брал никогда, — с достоинством произнёс Никита. — Не брал и другим не позволял. Даже когда мне пятьдесят рублей предлагали. Подкупить меня хотели, чтобы я позволил на барские бумаги одним глазком посмотреть.

При слове «подкупить» в лице лакея что-то дрогнуло, поэтому Никита спросил нарочито строго:

— Кто тебя подкупил? Небось, шпион какой-нибудь? Он тебе — деньги, а ты ему — бумаги моего барина? Так было?

Лакей снова сделался наглым и самоуверенным. Глядя прямо на Никиту, он возразил:

— Что ты плетёшь? Шпион… подкуп… А всего три листка пропало! Может, завалились куда. Может, сквозняком унесло.

Слуга Пушкина опять впал в странную задумчивость, но очень скоро ответил:

— А! Вот оно что: тут не шпион был, а женщина приходила.

Лицо лакея побледнело и вытянулось, а Никита шагнул вперёд, как будто его легонько толкнули в спину. Ширма, за которой стояла Тасенька, еле заметно дрогнула, но Ржевский не придал этому значения.

— Ну? — грозно спросил Никита. — Хороший из меня гадатель?

Ему не ответили, и он продолжал:

— Приличная с виду женщина. Она тебе денег дала, чтобы ты украл ей несколько листков у моего барина. На воровство тебя подбила.

— Не… не было этого, — уже совсем другим, испуганным, тоном произнёс коридорный лакей. — Да и зачем приличной женщине меня на воровство подбивать?

Никита в очередной раз начал к чему-то прислушиваться. Ржевскому даже показалось, что из-за ширмы, за которой пряталась Тасенька, слышен тихий, едва уловимый шёпот. «Что это может значить?» — подумал поручик, а слуга Пушкина меж тем вышел из задумчивости:

— Барин мой — поэт известный. Книжки его влёт раскупаются. Но не всем людям довольно книжек. Есть люди, которые желают ещё и суп-вонир.

— Чего? — не понял коридорный лакей, а Никита опять к чему-то прислушался.

— Су-ве-нир, — по складам произнёс он. — То есть вещь, которая про барина моего напоминает. Вещь сама по себе грошовая — ценная только тем, что к ней мой барин прикасался. Вот и пришла к тебе женщина, которая хотела сувенир, то есть листки со стихами. Сказала небось, что у моего барина целая гора этого добра. Дескать, он и не заметит пропажу.

Лакей побледнел ещё больше, но не сдавался:

— Я ничего не брал.

Никита опять ненадолго принял задумчивый вид, но заговорил прежде, чем собеседник успел опомниться.

— Ты зачем в коридоре поставлен? За порядком следить. А если кто-то таскает из номеров сувениры, это непорядок. Когда об этом слух пойдёт, то ни один известный человек в вашей гостинице останавливаться не станет. Кому ж понравится, когда у него вещи пропадают, даже если по мелочи! Вот и выгонит тебя хозяин.

— Почему меня? — тихо спросил коридорный лакей.

— Мы с барином на тебя жаловаться станем, — пояснил Никита. — Так что хозяин твой будет знать, по чьей милости у гостиницы дурная слава.

— То есть по вашей милости дурная слава будет?

— По твоей! По твоей милости!

— Так я ж не брал ничего!

— Ты или не ты, а пропали листы, — в рифму произнёс слуга Пушкина. — И если не ты, то тебе же хуже. Если б ты помог нам листы вернуть, мы бы и жаловаться не стали, а если ты помочь не можешь, то нам с барином одна дорога — жаловаться. Авось кто другой поможет…

Лакей вдруг упал на колени.

— Ваша правда. Всё так! Всё так! Приходила искусительница. Подбила меня на грех.

Пушкин и Ржевский разом ахнули. Кто бы мог подумать, что Никита способен так ловко вести допрос. «Ай да слуга!» — подумал поручик и даже не заметил, что шёпот из-за ширмы, за которой пряталась Тасенька, стал как будто громче.

— Звать её как? — спросил Никита.

— Не назвалась.

— А выглядела как?

— Как барыня. Молодая. Талия тонюсенькая. Такие только у молодых барынь или барышень бывают.

Никита усмехнулся:

— А кроме талии ты ничего не запомнил?

— Волосы тёмно-русые, кудрявые. Завивает, видать. Глаза — не знаю. В глаза я не смотрел.

— Одета как?

— Шляпка серая, и остальная одежда тоже серая.

Слуга Пушкина в который раз задумался, а из-за ширмы опять послышался едва уловимый шёпот.

«Что за наваждение?» — подумал Ржевский. Он даже подошёл поближе к ширме, чтобы прислушаться, но Никита возобновил допрос лакея, заглушая все звуки:

— А теперь рассказывай, как ты с этой барыней сговаривался. Где это было?

— Здесь и было, — ответил лакей. — В коридоре. Пришла искусительница и давай выспрашивать про господина Пушкина: «Где его номер? А где он сам?» Сперва просила дать ей посмотреть номер, когда там никого не будет. Но я сказал, что нельзя. Тогда искусительница уговорила меня, чтобы я добыл ей листки, на которых собственной рукой господина Пушкина стихи написаны. Я согласился. Подумал, что беды не будет, ведь листки — вещь не ценная, а искусительница мне обещала за них пять рублей ассигнациями.

— А после что было?

— Я ей говорю: «Ладно. Обождите меня где-нибудь подальше от номера, а через полчаса на заднем дворе встретимся».

— Значит, во дворе ты ей листы передал?

— Да.

— А затем она куда направилась?

— Не смотрел.

— Со двора-то вышла?

— Вышла, конечно. Кажись, извозчика взяла.

— Одного из тех, что перед гостиницей всё время стоят?

— Да.

На несколько мгновений в комнате повисла тишина, которую нарушил звонкий возглас Тасеньки, донесшийся из-за ширмы:

— Скорее идёмте допрашивать извозчиков!

* * *

Коридорный лакей не слишком удивился, когда Тасенька вышла из-за ширмы.

— А! Так вот куда девка делась, — заметил он, но Ржевский не стал поддерживать эту беседу и быстро вытолкал лакея прочь со словами: — Иди. Если что — позовём.

— Спасибо, Никита, — меж тем произнесла Тасенька. — Ты нам очень помог.

Слуга Пушкина смущённо улыбнулся:

— Я ведь только за вами повторял, барышня.

— Так вот откуда шёпот! — воскликнул Пушкин. — Значит, это вы, Таисия, суфлировали из-за ширмы?

— Да.

Ржевский, закрыв дверь за лакеем, обернулся:

— Погодите. Так это не Никита вёл допрос? Это Таисия Ивановна? А я-то думаю: «Что за наваждение! Вроде кто-то шепчет, а вроде и нет».

— Да, я подсказывала Никите, — призналась Тасенька. — И он всё правильно делал — не пытался повторять за мной точь-в-точь, а пересказывал мои вопросы и рассуждения. Только на слове «сувенир» запнулся.

— Ловко вышло! — заметил Пушкин, а Тасенька зарделась, ведь эта похвала касалась не только Никиты, но и «суфлёра».

Ржевский задумался:

— Мы бы и сами справились, если б Никита не сглупил. Он же видел, как лакей днём из номера выходил. Надо было нам сразу сказать.

Пушкин проницательно посмотрел на своего слугу.

— Никита ничего не видел. Это был блеф.

— Угадали. — Тасенька кивнула. — Да, я решила рискнуть. Велела Никите притвориться, что он якобы видел. А лакей не стал отрицать, что заходил в номер. И тогда у меня в голове выстроилась картина преступления.

Пушкин задумался:

— Я только одного не пойму. Таисия, как вы догадались, что листы взяла охотница за сувенирами?

Тасенька затараторила:

— Если отбросить версию со шпионом, остаётся лишь это объяснение. Лакей своим поведением ясно дал понять, что версия со шпионом ошибочна, но стоило упомянуть о подкупе — побледнел. Я даже через щель в ширме заметила. Значит, к подкупу прибег не шпион, а другое заинтересованное лицо.

— Но таких лиц может быть много, — заметил поэт. — Как вы догадались, в чём состоял интерес?

Тасенька продолжала тараторить:

— Лакей много раз повторил, что пропажа пустяшная — сущие копейки. Именно это навело меня на мысль о сувенире, ведь обычно сувенир — вещь недорогая.

— Но как вы догадались, что это женщина? — спросил Пушкин.

— Мужчина вряд ли стал бы охотиться за сувенирами, которые связаны с вами. Вы же поэт, а не актриса, танцовщица или оперная певица, вокруг которых стаями вьются мужчины.

Пушкин почтительно поклонился Тасеньке, заставив снова зардеться:

— Ржевский был прав. Таисия, вы — прирождённый сыщик! Если так и дальше пойдёт, мы отыщем мою рукопись за два дня. С вами это становится просто.

А вот для Ржевского всё по-прежнему выглядело сложно. Ему вспомнилось, как минувшим днём он на заднем дворе гостиницы видел даму, о чём-то говорившую с коридорным лакеем. Лакей отдал даме три мятых листа, а она страстно прижала их к груди. Это была та самая особа, с которой Ржевский пытался познакомиться возле входа в танцевальный зал, но безуспешно. Она не назвала ни своего имени, ни цели пребывания в гостинице.

Может, стоило сообщить об этом Пушкину и Тасеньке? Ведь даже по приметам выходило, что поручик видел ту самую «искусительницу» и «охотницу за сувенирами». Молодая, с тонкой талией, одета в серое… Но тогда получалось, что Ржевский сам сглупил, никому не сказав об этой даме раньше. «Нет, не надо, чтоб меня дураком считали, — подумал он. — Следствие и так по верному следу идёт. Признаваться незачем».

Меж тем Тасенька напомнила:

— Надо скорее допросить извозчиков возле гостиницы, пока они все не разъехались. Время позднее.

— Как скажете. — Пушкин неосознанно поправил на голове цилиндр.

Никита остался в номере, а поэт и поручик последовали за Тасенькой, которая, изображая крестьянку, не позволила вести себя под руку и первой вышла в коридор, а затем торопливо спустилась по лестнице.

Все трое покинули гостиницу так же, как и вошли, то есть через главные двери. Швейцары посмотрели удивлённо. Один из них пробормотал:

— Уже? Быстро вы, господа, — однако Пушкин не обратил на это замечание никакого внимания, а Ржевский отмахнулся и уж тем более не стал объяснять, почему юная крестьянка оглянулась на господ и произнесла повелительным тоном:

— Пойдёмте скорее.

В свете фонарей виднелось несколько извозчиков, выстроившихся перед гостиницей вдоль края тротуара. Они нарочно ждали здесь в расчёте на то, что богатые постояльцы, если им понадобится куда-то ехать, заплатят хорошо.

Поначалу казалось, что Пушкину, Ржевскому и Тасеньке повезло с первого раза, ведь когда они подошли к ближайшему извозчику и спросили про даму в сером, тот ответил:

— Да, возил сегодня такую.

— А куда возил, помнишь? — оживился Пушкин. — Место покажешь?

— Покажу. Поехали.

— А это точно она? — усомнилась Тасенька.

— Не сомневайся, девка, — ответил извозчик. — Что ты господ с толку сбиваешь? Поехали.

Теперь уже засомневался и Ржевский:

— А в котором часу ты эту даму возил? Часа в два пополудни?

— В два. Поехали.

— Э-э-э, нет, — протянул поручик. — Это не та дама. Та, которую мы ищем, в три часа из гостиницы вышла и извозчика взяла.

— Откуда ты знаешь, что в три? — удивился Пушкин.

— Подсчитал, — ответил Ржевский, не желая признаваться, что было почти три часа, когда он увидел, как во дворе гостиницы дама получила от коридорного лакея мятые листы бумаги, а взамен дала ассигнацию.

Нынешний извозчик явно пытался обмануть, чтобы заработать денег, а ведь остальные возницы, ждавшие клиентов у гостиницы, тоже могли солгать ради выгоды.

Пушкин, Ржевский и Тасенька задумались, что же предпринять, но дело решилось само собой. Другой извозчик, находившийся от них дальше всех, приподнялся на облучке и громко спросил:

— Дамой в сером интересуетесь? Подвозил сегодня такую. Молодая. Тёмно-русая. Талия тонюсенькая.

Пушкин, Ржевский и Тасенька переглянулись.

— А сумка у дамы была или нет? — уточнил поручик, чтобы не стать жертвой обмана.

— Была, — ответил извозчик. — Маленькая такая, вроде мешочка.

— То, что надо, — сказал Ржевский.

Пушкин снова удивился:

— Откуда ты знаешь про сумку? Коридорный о ней не упоминал.

Ржевский по-прежнему не желал признаваться, что сам видел «охотницу за сувенирами» и сумку в её руках, поэтому опять выдал свои тайные знания за логическое умозаключение:

— А куда ж, по-твоему, дама листы сунула? В декольте, что ли? Это только в книжках бывает, а в жизни она должна была для такого дела сумку взять.

Тасенька неожиданно поддержала поручика:

— Согласна. Деньги на извозчика можно и в карман положить, а вот листки, доставшиеся с таким трудом, я бы в карман не положила. А вдруг выпадут? Лучше взять сумочку.

— Тогда чего мы ждём? — встрепенулся Пушкин. — Едем.

Он сел в экипаж, а Ржевский, позабыв, что Тасеньке надо изображать крестьянку, галантно усадил её в свою коляску и велел Ваньке:

— Следуй вон за тем извозчиком. Посмотрим, куда приведёт.

* * *

Путешествие заняло не более четверти часа. Извозчик, обещавший Пушкину показать место, где высадил даму, остановился на перекрёстке в богатой части города, хотя фонарей там не было. Улицу освещали только огни окон.

Коляска, в которой сидели Ржевский и Тасенька, остановилась рядом.

— Вот здесь дама вышла, — сказал извозчик.

— И в который дом зашла? — спросил Пушкин.

— В дом не заходила, — ответил извозчик. — Двинула вон в ту сторону, — он указал на переулок, уводивший направо от основной улицы.

— Дама направилась туда? — уточнил поэт.

— Да. — Извозчик кивнул. — Я удивился, отчего она не велела мне к дверям дома подъехать. Думал, может, её дом на углу стоит, но нет. Смотрю: идёт-идёт по переулку и никуда не заходит. Я посмотрел, развернулся и поехал.

Поэт поглядел в тёмную даль переулка, освещаемую лишь редкими огнями из окон, и досадливо вздохнул.

— Нарочно след запутывала. Как же мы её теперь найдём?

Ржевский задумался:

— Неужто придётся весь переулок опрашивать?

Тасенька тоже задумалась:

— Или всю округу, ведь дама, возможно, живёт не в этом переулке, а на одной из соседних улиц.

— Делать нечего, — вздохнул Ржевский. — Будем опрашивать.

Пушкин расплатился с извозчиком и отпустил его, а поручик велел Ваньке завернуть в указанный переулок, как вдруг услышал, что конские копыта чавкают по осенней грязи как-то особенно смачно. Переулок был немощёный, поэтому из-за осенней распутицы стал почти болотом.

— Эй! Погодите-ка! — воскликнул поручик и спросил своего слугу-возницу: — Ванька, где у нас фонарь?

Фонарь вскоре был извлечён из ящика, расположенного под облучком. Ещё некоторое время ушло, чтобы зажечь свечу в фонаре, после чего Ржевский вручил этот фонарь Пушкину и сказал:

— Сухую тропинку с краю видишь? Иди по ней.

Поэт с фонарём двинулся вперёд по переулку, а Ржевский, следуя рядом в экипаже по самой грязи, вглядывался в тропинку и повторял:

— Ага, так, так…

Тропинка тянулась по правой стороне переулка вдоль стены некоего дома, а затем — вдоль ограды следующего.

— А что мы ищем? — не понял Пушкин.

— Да, — подала голос Тасенька, по-прежнему сидевшая в коляске рядом с поручиком. — Александр Аполлонович, мне тоже интересно.

— Ищем, где тропинка заканчивается.

Они миновали ещё три дома, как вдруг Пушкин остановился, не зная, куда ступить. Тропинка обрывалась возле больших ворот, из которых, судя по всему, часто кто-то выезжал, ведь земля перед ними основательно раскисла.

— Ну вот и приехали, — подытожил Ржевский.

— Куда? — спросил Пушкин, но Тасенька всё поняла.

— Александр Аполлонович, как же я сама не сообразила!

Поэт всё ещё не понимал, так что Ржевский пояснил:

— Видишь, сколько здесь грязищи? Только одна тропинка и есть, чтобы пройти и не запачкаться. Готов биться об заклад, что наша дама не стала бы по грязи шлёпать. Значит, с тропинки не сходила. То есть живёт на этой стороне улицы в одном из пяти домов, которые мы миновали. Дальше по переулку уйти не могла. На другую сторону переулка перебраться тоже не сумела бы — грязь!

Пушкин сразу повеселел:

— Значит, мы почти у цели. Предлагаю разделиться. Я постучусь в ближайшие два дома… Но только надо придумать достойный предлог, чтобы прислуга назвала нам имена хозяев. Как назло, ничего на ум не идёт.

— Зато к нам кто-то идёт, — ответил Ржевский и пробормотал: — Кажется, Фортуна снова улыбается.

По переулку, в потёмках нащупывая ногами спасительную тропинку, шёл запоздалый прохожий. Ржевский спрыгнул из коляски прямо в грязь, а затем чуть ли не бегом поспешил к прохожему и преградил ему путь.

— Дружище! — воскликнул поручик. — Умоляю! Моё счастье и судьба в твоих руках.

— Что? — прохожий замер перед Ржевским, а затем отшатнулся, ведь если тебя останавливают в тёмном переулке, обычно это заканчивается плохо.

— Умоляю: укажи мне, где она живёт! — с надрывом произнёс поручик.

— Кто «она»?

— Она, — многозначительно повторил Ржевский. — Прелестница. Богиня. Тёмно-русая брюнетка. Личико чертовски милое. А талия! Ах! Двумя пальцами обхватить можно. Ты меня понимаешь?

Прохожий хмыкнул:

— Понимаю.

— Тогда укажи мне! Укажи её дом!

— Зачем тебе?

— Я осыплю её порог цветами! Я буду петь серенады у неё под окнами!

— А вот этого не надо, — сказал прохожий. — Мне что прикажешь — тоже твои серенады слушать? Я же тут рядом живу.

— Хорошо, обойдусь без серенад, — согласился Ржевский. — Но умоляю: укажи мне её дом.

— Да вон он. — Прохожий указал на третий дом, считая от перекрёстка.

Это было каменное здание, по архитектуре удивительно похожее на крестьянскую избу в три окна, но растянутую. В результате «растяжения» на первом и единственном этаже получилось пять окон, а чердачных окошек под крышей стало два. Белая лепнина очень напоминала резные деревянные украшения, особенно издали. Стены здания, тёмно-зелёные, походили на замшелый сруб.

— Благодарю, дружище! — выдохнул поручик. — А теперь сделай меня счастливейшим из смертных и скажи мне её имя. Я буду повторять это имя, как молитву.

Прохожий снова хмыкнул:

— Эх, гусары. — И добавил: — Адель Эмильевна Хватова. Жена надворного советника Панкрата Терентьевича Хватова.

С этими словами он аккуратно обогнул Ржевского и скрылся в дверях дома, расположенного чуть дальше по переулку — по соседству с домом Хватовых.

Пушкин, всё так же держа в руке фонарь, подошёл к Ржевскому и со смехом произнёс:

— Браво! Я вот всё думаю, не пойти ли мне в гусары. Твой мундир позволяет выведать что угодно у первого встречного. А мне, фрачнику, пришлось бы куда труднее.

Меж тем Ванька, повинуясь указанию Тасеньки, сдал назад, так что коляска, в которой она сидела, оказалась возле Ржевского и Пушкина.

— А что теперь? — спросила Тасенька. — Нанесём визит Адели Эмильевне? Но прилично ли это будет? Для визита без приглашения время позднее.

— Верно, — отозвался Ржевский. — Время позднее, Таисия Ивановна, поэтому сейчас мы с Александром Сергеевичем отвезём вас домой, а уж после решим, что нам делать с этой Аделью.

— Нет, — запротестовала Тасенька. — Ведь сейчас будет самое интересное. Я не засну, если не буду знать, вернул ли Александр Сергеевич свою рукопись!

— За меня не волнуйтесь, — сказал Пушкин. — Теперь всё будет хорошо.