Когда часть дел, которые долго не давали покоя, наконец, устраиваются, хочется немного отдохнуть — желание более чем оправданное и даже естественное. Вот и Ржевский, толком не спавший уже две ночи подряд, поддался этому естественному желанию.
По возвращении из леса поручик едва дождался, пока Тасенька и Петя распрощаются с гостеприимной Алевтиной, её мужем и всем семейством, а когда коляска тронулась, устроился поудобнее на своём сиденье и почти сразу задремал.
Ржевский ещё некоторое время слышал сквозь дрёму, как Тасенька и Петя, сидящие напротив, обсуждают погоду и природу, а затем щебет влюблённых совсем убаюкал его. Поручик погрузился в глубокий сон без сновидений и проснулся лишь тогда, когда коляска резко остановилась.
Вопреки ожиданию остановилась она не во дворе усадьбы Бобричей, а в том месте, где от широкого тракта ответвлялась дорога в сторону усадебных ворот, до которых оставалось ещё версты полторы.
— Пётр Алексеевич, ну что ж вы так! — голосил какой-то мужик, а Ржевский, окончательно разлепив глаза, увидел, что это тот самый сторож, который, выпуская младшего Бобрича из усадьбы минувшей ночью, просил вернуться пораньше.
— Что ж вы, Пётр Алексеевич! — в голосе мужика слышалось такое страдание, что поручик насторожился. Появление мужика могло обернуться неприятностями.
— А что? — спросил озадаченный Петя.
— Я ж говорил, что мне от батюшки вашего достанется, ежели вы рано поутру не вернётесь, — ответил сторож, вцепившись в бортик коляски. — Вот и досталось. Алексей Михайлович как узнал, что вы уехать изволили среди ночи неведомо куда, то аж побелел весь.
— Поседел? — не понял Петя.
— Нет, слава Богу, — ответил мужик. — Но ни кровиночки в лице не осталось. А когда он узнал, что вы с Таисией Ивановной и с Александром Аполлоновичем вместе уехали, то за голову схватился. И на меня так посмотрел строго, будто икона с ярыми очами. «Что ж ты, — говорит, — убивец! Без ножа меня зарезал». Ох, мне и досталось.
— Тебя высекли? — насторожился Петя. И Тасенька тоже.
— Нет. Но лучше бы высекли! — сторож отцепился от бортика и в отчаянии взмахнул руками. — Вы же знаете, Пётр Алексеевич, что батюшка ваш по-другому наказывает. Он словом донимает, к совести взывает. А ведь он умеет до совести дозваться. Ох, умеет. Стоишь перед ним, укоры слушаешь, а сам будто на углях адских топчешься, и с места сойти нельзя. Думаешь: «Лучше б высекли».
Кажется, Тасенька в полной мере прониклась страданиями сторожа и потому начала теребить кончик пояска, которым был препоясан сарафан. Пете тоже стало жалко мужика:
— Что же мой батюшка тебе сказал?
— Ох, не спрашивайте! — чуть не со слезами ответил тот. — Лучше мне помереть вот на этом самом месте, чем ещё раз такое выслушать. Батюшка ваш так речь повёл, что я получился хуже Иуды. У меня аж всё нутро сжалось. Стою и думаю, как бы сквозь землю провалиться. Жить не хотелось. Падаю на колени, кричу: «Прости, барин, Христа ради!»
— И что же? — Петя даже губу закусил от волнения.
— А батюшка ваш головой покачал, как он умеет, а затем как возопил: «Ты сына моего единственного отправил, как агнца на заклание!»
— А ты? — спросила Тасенька.
— Мне совсем стало тошно. Вот как Иуда на осине повесился, так и мне захотелось руки на себя наложить. — Мужик заплакал и, утирая кулаком слёзы, закончил: — Вот и пошёл я на дорогу — вас ждать. Лишь одно мне спасение — если б вы, Пётр Алексеевич, живой и невредимый вернулись да с хорошей вестью. Тогда б и я смог вашему батюшке на глаза показаться. А если с дурной вестью вернулись, то скажите сразу. Пойду тогда удавлюсь. Такому злодею как я на этой земле не место.
Тасенька ахнула, а Петя поспешил успокоить мужика:
— У меня для батюшки хорошая весть. Очень хорошая. Когда батюшка узнает, то тебя сразу простит. А может, даже наградит.
— Неужто? — Мужик посмотрел на него с надеждой.
— Чистая правда, — заверил Петя. — Поэтому мы сейчас в усадьбу поедем, а ты иди потихоньку за нами. И смотри — про то, чтобы руки на себя наложить, даже не думай!
Опасения на счёт неприятностей развеялись. «Всё устроится», — подумал Ржевский. Его снова начало клонить в дрёму, и, наверное, из-за этого ему показалось, что по приезде в усадьбу всё случилось как-то быстро и сумбурно.
Стоило коляске подъехать к крыльцу дома, как на ступеньки выскочил Алексей Михайлович, что-то крича. За ним выскочила супруга, и тоже кричала, и даже запустила сложенным веером в кучера или в Ржевского, но в любом случае промахнулась.
Уловить смысл криков было совершенно невозможно даже в самых общих чертах, а тут ещё гул голосов собравшейся дворни. Меж тем Петя и Тасенька, не обращая внимания на какофонию, вылезли из экипажа. А когда они, держась за руки, подошли к ступенькам крыльца и одновременно опустились на колени, стало так тихо, что слышалось даже жужжание мухи, летевшей мимо.
Через минуту Алексей Михайлович снова кричал, супруга его тоже кричала, дворня гудела, и опять ничего нельзя было понять, пока чета Бобричей не кинулась целовать сына и будущую невестку. Откуда-то появилась икона.
Не успел Ржевский осмыслить эти события, а Алексей Михайлович уже и к нему полез целоваться. Со словами «благодетель вы наш» старший Бобрич выволок поручика из коляски и потащил в дом, а жена Бобрича ласково постукивала «благодетеля» веером и шутливо грозила пальцем.
В доме царила страшная суета. Слуги метались, как на пожаре, охали, ахали, звенели посудой, а когда все, наконец, успокоилось, Ржевский обнаружил себя за столом, который был накрыт к чаю.
Кроме поручика за столом сидела Белобровкина и все Бобричи, к которым теперь причислялась и Тасенька. Все без исключения, даже Петины сёстры, держали в руках рюмки с некоей наливкой. Перед собой на столе Ржевский также обнаружил полную рюмку.
— Ну, — сказал Алексей Михайлович, — выпьем за благополучие будущих супругов. Как говорится, совет да любовь.
Выпили, а после этого ритуального возлияния старший Бобрич попросил:
— Всё-таки поведайте нам, Александр Аполлонович, куда вы втроём ездили.
— Да так. Совершили ночную прогулку, — ответил поручик. Он предпочёл бы снова задремать, а не вести беседу.
— Да, про прогулку мы знаем, — подхватил Алексей Михайлович. — Сын мне сразу сказал. И то, что без прогулки объяснение с Таисией Ивановной никак не могло состояться. И то, что вы, Александр Аполлонович, помогли всё устроить и маршрут составили. Но что вы на прогулке делали?
Ржевскому хотелось спать, и потому он поленился что-либо выдумывать.
— На звёзды смотрели, — ответил он. — Очень, знаете ли, полезное для влюблённых занятие. Помогает прояснить чувства. Пётр Алексеевич с Таисией Ивановной смотрели, а я за ними присматривал.
— А ещё что делали? — спросил старший Бобрич. Ведь звёзды исчезли с неба в третьем часу утра, а путешественники вернулись домой в двенадцатом часу дня.
— Осматривали часовню, — ответил Ржевский. — Каменная такая, под старину, в европейском вкусе. Тоже полезное для влюблённых занятие, настраивает на романтический лад.
— Это была готическая часовня, — добавила Тасенька.
— Да? — удивился Алексей Михайлович. — Не знал, что подобное есть в наших местах.
— Места надо знать, — с важным видом ответил Ржевский.
— А ещё что делали? — Теперь в разговор вмешалась жена Алексея Михайловича.
— Восход солнца наблюдали, — сказал поручик. — Тоже влюблённым полезно. Но это уже без меня.
— А где же вы были? — жена Бобрича чуть нахмурилась. — И зачем отлучились?
Ржевский посмотрел на неё снисходительно.
— Зачем отлучился? Чтобы влюблённые наедине остались, и чтобы Пётр Алексеевич предложение сделал, ведь по всему было видно, что после наблюдения звёзд и осмотра часовни Таисия Ивановна уже дозрела. — В этом поручик чуть слукавил, но Тасенька даже не нахмурилась из-за этой невинной лжи.
— И всё-таки поздновато вы вернулись, — покачал головой Алексей Михайлович. — Заставили нас поволноваться.
— Мы бы раньше приехали, — с самым простодушным видом ответил поручик, — но Таисия Ивановна проголодалась. Вот мы и завернули в деревню, на знакомый нам двор — щей похлебать. А после, нигде не задерживаясь, к вам поехали, чтобы обрадовать новостью о том, что всё сладилось.
— Благодетель вы наш! — снова воскликнул Алексей Михайлович. — Не знаем, как вас благодарить.
— Мне бы вздремнуть, — ответил Ржевский. — А ещё буду признателен, если вы выясните адрес того чиновника, который к нам из Петербурга прибыл с секретным предписанием.
— Так с этим уже всё, — ответил старший Бобрич.
— Что «всё»? — встревожился поручик. — Чиновник уехал?
— Нет. Что вы! — воскликнул старший Бобрич. — Я в тот же день, когда мы с вами говорили, отправил соседу письмо. Уже и ответ получил.
— А что ж не сказали⁈ — Ржевский вскочил.
— Не до того было.
Планы на счёт сна были тут же отменены. «Ведьма права. Хватит на месте топтаться! — решил поручик. — Действовать надо!» А через четверть часа он уже запрыгивал в свою коляску, в которой вчера приехал к Бобричам.
Серый в яблоках рысак — давний товарищ Ржевского во всяких приключениях — за минувшую ночь успел заскучать в чужой конюшне и теперь был рад снова слышать голос хозяина и повиноваться. Конь нетерпеливо переступал передними ногами и бил копытом землю.
Дорога предстояла довольно дальняя — во Ржев. Ведь в письме, которое пришло Алексею Михайловичу от соседа, говорилось, что всю корреспонденцию на имя петербургского чиновника следует передавать в почтовую контору этого города, а там уж разберутся. Чиновника звали Пётр Петрович Скрытников.
Однако Ржевский ничего отправлять не собирался. Он вознамерился передать список пропавших крепостных чиновнику лично в руки, и отсутствие точного адреса не могло считаться помехой. Ржев — город маленький, а чиновник — не иголка. Найдётся.
— К вечеру непременно возвращайтесь! — напутствовал с крыльца старший Бобрич, окружённый домочадцами.
— Непременно! — ответил Ржевский, а мыслями был уже далеко.
Умница-рысак прекрасно понимал, что дело не терпит промедления, поэтому бежал резво и даже сам, без команды, огибал рытвины и ухабы, если таковые встречались. Конечно, за мыслями хозяина он угнаться не мог, но старался, поэтому довёз его до города за час и остановился только перед городским шлагбаумом. Тут-то и начались препятствия, которые заставляли Ржевского, стремящегося быстрее найти чиновника, досадовать.
Из будки возле шлагбаума, выкрашенной в чёрно-белую полоску, вылез полусонный солдат, который весьма долго спрашивал и переспрашивал, нет ли у Ржевского подорожной бумаги, требующей подписи у дежурного офицера. Об отсутствии подорожной можно было догадаться, если открыть глаза пошире, но солдат то ли не мог, то ли не хотел этого сделать. Если несёшь службу возле шлагбаума, у тебя только и развлечений, что донимать проезжающих вопросами и испытывать их терпение.
Наконец, шлагбаум поднялся, и поручик въехал на городскую улицу, которая отличалась от дороги только тем, что имела ещё больше рытвин и ухабов. По краям улицы стояли деревянные дома, в основном одноэтажные, в три окна, как в деревне. И дорога была не лучше деревенской, а городское начальство явно не торопилось её замостить.
Ржевский вынужденно ехал по улице очень медленно, со скоростью немногочисленных прохожих, и надеялся, что ближе к центру города станет лучше, но, увы, ничего не менялось.
Ржев совсем не изменился с минувшего года, когда поручик был здесь последний раз, однако в защиту Ржева следует сказать, что город был не так уж плох, а чувство досады, которую испытывал Ржевский, способно любой город сделать непривлекательным.
Если бы здесь оказался литератор, а после решил сочинять роман с картинами уездной жизни, то обратил бы внимание не на шлагбаум и состояние дороги. Литератор начал бы с того, что Ржев стоит на Волге в том месте, где река изгибается, будто коромысло, а по берегам живописно расположены избы, лишь кое-где уступающие место каменным казённым строениям и церквям с высокими колокольнями. «По всем чертам это старинный русский город, — написал бы литератор. — Здесь время остановилось, отстало лет на полтораста, и есть в этом особая, сказочная красота».
Ржевский, конечно, литератором не был. Разве что романистом, ведь во время его поездок во Ржев обязательно получался роман или даже два романа. Однако вопреки отсутствию той наблюдательности, которая свойственна литераторам, поручик в прежние дни, когда препятствия на пути не вызывали досаду, умел замечать местные красоты, а прежде всего — местных красоток. И даже согласился бы, что некоторые из них хороши необычайно, то есть сказочно, хоть и одеваются так, как их прабабки полтораста лет назад.
Умница-рысак, прекрасно помня, к кому заезжал хозяин в прошлый раз, привычно повернул к дому купчихи Балакиревой, а точнее — купца Балакирева, который уделял своей торговле гораздо больше внимания, чем жене, но Ржевскому было некогда наслаждаться местными красотами. Он решительно направил свой экипаж в сторону почтовой конторы, которая, кажется, располагалась где-то возле центральной площади.
Докатив до площади, поручик начал оглядываться. Главной достопримечательностью и главной помехой для обзора в том месте был каменный гостиный двор с витринами лавок. Строение поистине огромное, эдакий дворец торговли, отвлекавший на себя всё внимание, однако Ржевский, объехав его по периметру, увидел-таки в тени «дворца» полосатый верстовой столб. Это означало, что рядом почтовая контора.
Сама она выглядела неприметно — обычный деревянный дом в три окна, смотрящий фасадом на улицу, к которому примыкал высокий глухой забор с воротами.
Ворота были распахнуты настежь. Из них как раз выезжал ямщик на тройке, везший целую телегу опечатанных ящиков и тюков, а Ржевский, воспользовавшись моментом, заехал внутрь и остановился возле крыльца.
Входа с улицы в почтовую контору не было, поэтому никто из мужиков, работавших во дворе, не спросил, что барин здесь делает. Поручик поднялся по ступенькам, миновал сени и зашёл в комнату, похожую на трактир и аптеку одновременно. Как войдёшь — видишь прилавок. На прилавке — весы и счёты. На дальней стене — множество полок, но вместо посуды или склянок с лекарством там письма и мелкие пакеты.
За прилавком стоял молодой человек в зелёном мундире и спорил с какой-то старухой в сером платье и в чепце. За столом возле дальней стены сидел лысоватый мужчина лет пятидесяти, тоже в зелёном мундире, и разбирал почту в сумке, принесённой ямщиком, то есть проверял наличие всех писем по списку.
— Елизавета Егоровна, не могу я это принять к пересылке, — говорил молодой человек, который, очевидно, был помощником почтмейстера, а сам почтмейстер в это время занимался приёмкой писем. — Это горючее вещество. К пересылке запрещённое.
— Да разве она горючая! — возражала старуха, пододвигая к оппоненту банку с субстанцией тёмно-коричневого цвета, стоявшую на прилавке. — Мазь эта деручая, а не горючая. Ты попробуй.
— А зачем? Довольно и того, что купец Мычатников недавно пробовал. Ваше средство у него прямо на спине загорелась.
— Зато чесотка прошла. Я ж говорила: от чесотки средство верное.
— Насилу потушили, — укоризненно заметил молодой человек. — Из чего вы мазь делаете?
— По народным рецептам. Беру дёготь берёзовый, серу…
— Горючие вещества.
— Деручие! — стояла на своём старуха.
— А ещё что?
— Да так, по мелочи.
— Полагаю, вы ещё что-то горючее добавили, если мазь без огня воспламеняется, — сказал молодой человек.
— Да как же она может! — возразила Елизавета Егоровна. — А купец Мычатников, видать, потому загорелся, что солнышко на него светило. А я говорила, что нечего под солнышко подставляться. Не послушал. А я говорила, что мазь деручая.
— Горючая она! — решительно заявил помощник почтмейстера. — Уж не знаю, что вы туда намешали, но мне и дёгтя с серой достаточно. Эта смесь опасная. Я к пересылке такое не приму.
— Да как же опасная, когда она целебная! — не отставала старуха. — Эту мазь и при ревматизме можно.
Помощник почтмейстера, наконец, заметил Ржевского и, конечно, решил с помощью нового посетителя прекратить надоевший разговор.
— Елизавета Егоровна, прошу не задерживать очередь, — радостно произнёс молодой человек, а затем подчёркнуто любезно обратился к поручику: — Что вам угодно, господин офицер? Получить? Отправить?
— Получить, — ответил Ржевский.
— Письмо? Посылку?
— Адрес.
— Какой адрес? — не понял помощник почтмейстера.
Ржевский наклонился через прилавок и тихо промурлыкал собеседнику в самое ухо:
— Дошли до меня слухи, что в вашем городе остановился Пётр Петрович Скрытников, прибывший из Петербурга с секретным предписанием.
Мурлыканье казалось больше подходящим случаю, чем простой шёпот, ведь поручик собирался склонить молодого человека к нарушению правил работы почтовой службы. А такое склонение — это своего рода соблазнение.
— Также мне известно, — продолжал Ржевский тихо и доверительно, — что ваша почтовая контора передаёт господину Скрытникову корреспонденцию, поступающую на его имя. Полагаю, он не сам приходит, то есть вы ему эти письма доставляете. Так вот мне бы узнать адрес.
— Адрес? — громко переспросил молодой человек. — Простите, но эти сведения не разглашаются. Если у вас есть письмо для господина Скрытникова, вы можете отдать нам и оплатить пересылку согласно тарифам. Если вы хотите встретиться с господином Скрытниковым, вы можете сообщить ему об этом в письме.
— И оплатить пересылку письма согласно тарифам? — подхватил Ржевский.
— Да.
— А может, — снова замурлыкал Ржевский в самое ухо собеседнику, — обойдёмся без формальностей? Сообщите мне адрес, а я готов оплатить эту услугу согласно вашим личным тарифам. — Поручик запустил руку в карман и выразительно пошуршал там бумажкой.
Молодой человек прислушался к шуршанию и поднял брови, будто спрашивая: «Правильно ли я понял?» Ржевский в свою очередь поднял брови, будто спрашивая: «Ну что?» И вдруг оказалось, что «соблазнение» не удалось. Молодой визави был не склонен нарушать почтовые правила.
— Чем вы там шуршите в кармане? — громко спросил он. — Ассигнациями?
Почтмейстер, до сих пор занятый разбором писем, отвлёкся от своих занятий и с изумлением следил за происходящим.
— Бог с вами! Какие ассигнации! — воскликнул поручик и нисколько не лукавил. Он шуршал в кармане обычной бумагой, потому что денег на взятку не было. Зато была надежда, что удастся выведать сведения и уйти, не заплатив.
Однако помощник почтмейстера по-прежнему подозревал взятку. Он обернулся к своему начальнику и пожаловался:
— Что за день сегодня такой! С самого утра приходят и требуют невозможного.
— С утра? — переспросил почтмейстер.
— С утра, — повторил помощник. — Помните, я вам рассказывал? Когда вы отлучались посылки принимать, приходил какой-то сумасшедший и требовал, чтобы мы отправили его приятелю коробку со здешним воздухом. И отказывался платить по тарифам, потому что воздух, видите ли, ничего не весит. Затем, как вы могли заметить, Елизавета Егоровна захотела отправить почтой некое вещество, которое того гляди воспламенится. Теперь вот господин офицер хочет, чтобы я разгласил секретные сведения. Хочет, чтобы я и себя погубил, и вас заодно.
Почтмейстер строго посмотрел на Ржевского и даже встал из-за стола:
— Господин офицер, вы что же это? Взятку предлагаете должностному лицу при исполнении?
Ржевский понял, что «соблазнение» не просто не удалось, а с треском провалилось.
— Что вы! Что вы! — воскликнул он, пятясь к дверям. — Я так, пошутил. Пойду, письмо напишу господину Скрытникову и тогда вернусь.
— Это всё современная литература виновата, — продолжал возмущаться помощник почтмейстера. — Вошло в моду обличать взяточников, поэтому теперь все думают, что кругом одни взяточники. В каждом чиновнике видят взяточника. Обидно!
«М-да, с женщинами как-то лучше получается», — подумал поручик.
Ржевский вышел на крыльцо почтовой конторы и только успел задуматься, что делать дальше, как вдруг увидел, что в его коляске, оставленной во дворе, сидит баба.
Баба как баба. В сарафане и летней душегрейке, выглядевшей как ещё один сарафан, надетый поверх всего, но короткий, по пояс. Платок был повязан так, что оставались видными только глаза, поэтому гостья сохраняла инкогнито.
Правда, рысак узнал её и потому вёл себя не так, как если бы в коляску в отсутствие хозяина сел кто-то чужой. Конь стоял спокойно, не прижимал уши и не косил глазом, а просто время от времени оглядывался на гостью и будто кивал ей.
Ржевский сел рядом с бабой и пригляделся. Да, кажется, знакомая. Глаза тёмно-голубые, как лёд весной, а сквозь него огнём светилась неутолённая жажда страсти. Фигура под мешковатым нарядом плохо различалась, но глаза, глаза…
— Здравствуй, соколик, — сказала баба. — Давно к нам не залетал. Я уж думала, забыл, а сегодня в окно гляжу — вот он ты.
«В окно увидела, когда я мимо ехал, — задумался Ржевский и начал припоминать свой маршрут. — А кто живёт в той части города? И не просто в той части, а на одной из улиц, где я проезжал. Купчиха Крынкина!»
— Ефросинья? — спросил поручик, ещё пристальнее вглядываясь в голубые «огненные» глаза.
— Ефросинья, — передразнила гостья. — За что ж мне такая немилость? Раньше Фросей звал, а теперь…
Теперь, когда личность гостьи выяснилась, Ржевский сразу сделался непринуждённым.
— Ты так закуталась, Фрося, что не узнать, — сказал он.
— Не узнать, — грустно вздохнула она. — Раньше ты говорил, что всегда меня узнаешь по моим статям. — Ефросинья снова вздохнула. — А теперь где они, мои стати?
— Не так уж ты и похудела, — ободрил свою гостью поручик. Он уже успел приобнять её за талию и даже ущипнуть за ягодицу. Ржевский всегда так делал, когда чувствовал себя непринуждённо.
— Раньше говорил, что я мягкая, как перина, а теперь, поди, не скажешь, — продолжала сетовать Ефросинья.
Ржевский ещё раз ущипнул.
— Ну… раньше ты там была, как каравай, а теперь, как репка. Зато круглая да гладкая. Тоже, знаешь ли, неплохо.
— Ох, дьявол рыжий. — Собеседница вздохнула томно, без грусти. — Опять доведёшь ты меня до погибели своими льстивыми речами. — Она бросила на поручика огненный взгляд.
Однако сегодня Ржевскому было некогда доводить Ефросинью до погибели, ведь он пока так и не выяснил, где живёт чиновник Скрытников.
— Вовремя ты появился, — лукаво произнесла Ефросинья, явно настроенная погибнуть. — Муж как раз уехал. Его два дня не будет. — Она тихо засмеялась и озорно толкнула поручика локтем в бок: — А знаешь, что за поговорка у нас теперь ходит? Бабы говорят: «Муж в дверь, а жена в Тверь».
— Почему в Тверь? — не понял поручик.
— Ты же сам как-то обмолвился, что имение твоё в той стороне. Вот и повелось, что как только муж в дверь, жена в сторону Твери смотрит. А знала бы, куда идти, так пешком дошла бы хоть до самой Твери.
— Это лишнее, — строго сказал Ржевский.
— Поехали в рощу, — будто не слыша его, предложила Ефросинья. — В дом не приглашаю, чтобы на меня домашние мужу не донесли. А то придётся мне не по триста, а по шестьсот поклонов перед иконами каждый день класть за повторный блуд. Я и триста-то класть умаялась.
— Потому и похудела? — спросил поручик, а сам пытался придумать предлог, чтобы не ехать в рощу. «На рощу нет времени!» — твердил внутренний голос.
— Поэтому, — ответила Ефросинья. — Поклоны-то земные. Думаешь, легко? На колени встань, поклонись, перекрестись, на ноги поднимись, затем снова на колени… Вот я телеса свои и растрясла. Хорошо хоть, не во всякий день положено земные поклоны класть. Когда поясные кладу — всё-таки отдых, а то бы от меня одни глаза остались. — Она снова обожгла Ржевского огненным взглядом. — Поехали в рощу.
Поручик, так и не придумав предлог, решил сказать прямо:
— Видишь ли, Фросенька, у меня здесь одно дело срочное. И пока я его не сделаю, мне ни про какие рощи даже думать не следует.
— А что за дело? — собеседница погрустнела.
— Долго рассказывать.
— Нет уж, ты скажи! — Она схватила Ржевского за руку и снова обожгла огненным взглядом. Но на этот раз пламя неутолённой страсти смешалось с пламенем гнева. — Ты скажи, из-за какого такого дела я должна без твоей ласки мучиться.
— Фрося, не кричи. — Поручик беспокойно оглянулся: не слушает ли кто-нибудь во дворе их разговор. Мужики, которые и впрямь начали прислушиваться, занялись своими делами. Кто воду носить, кто подметать возле конюшни.
— Расскажешь али нет? — Ефросинья вцепилась Ржевскому в руку ещё крепче. Он сдался.
— Видишь ли, Фросенька, мне надо найти одного чиновника. Знаю, что он в городе остановился, но адреса не знаю.
— Что за чиновник?
— Зовут его Пётр Петрович Скрытников, приехал он…
— Из Петербурга? — перебила Ефросинья.
— Откуда знаешь? — удивился поручик.
— Знаю. — Собеседница лукаво заиграла глазами. — И где живёт, тоже знаю.
— Так говори скорей.
— В роще тебе всё скажу.
— Он по соседству от тебя остановился на постой? — пытался догадаться Ржевский, чтобы сберечь драгоценное время и никуда не ехать.
— Нет, — лукаво ответила Ефросинья.
— Тогда откуда знаешь?
— В роще тебе всё скажу.
Поручик засомневался:
— А не обманешь? Вдруг ты меня за нос водишь, а сама не знаешь ничего?
— Охота мне тебя водить за нос! — возразила Ефросинья. — Если уж водить, я бы тебя не за нос в рощу повела, а за другое место ухватилась.
Ржевский невольно представил, как это могло бы быть:
— Оригинально!
— Я с тобой, рыжим дьяволом, ещё и похлеще вытворяла. Али забыл?
Пришлось Ржевскому ехать за город, в рощу. Однако поручик, будучи опытным участником любовных баталий, сумел достигнуть желаемых результатов за короткий срок. Прошло довольно мало времени, и огонь неутолённой страсти в льдисто-голубых глазах потух, после чего уста, обещавшие всё рассказать, наконец, заговорили о чиновнике, а не о всяких глупостях.
Осведомлённость Ефросиньи объяснялась просто. Город маленький, поэтому любой приезжий — событие, и все о нём знают. Особенно если у приезжего секретное предписание, суть которого никак не удаётся выведать.
Приехал этот чиновник недели три назад, и с тех пор никто больше из Петербурга не приезжал, поэтому Ефросинья могла ручаться, что чиновник тот самый, хотя на счёт фамилии не была уверена.
Также выяснилось, что чиновник остановился в единственной гостинице, существующей в городе. Иногда исчезал на день-два, но неизменно появлялся. Как видно, путешествовал куда-то недалеко.
— Сегодня вроде здесь, — закончила Ефросинья свой рассказ, уже одеваясь. — Не уехал. Так что поспешай.
— А как же ты? — вежливо осведомился Ржевский. — Давай я тебя подвезу.
— Нет, — ответила Ефросинья. — Из рощи нам лучше порознь уходить и в разное время.
Вдруг оказалось, что у неё с собой ещё один головной платок — совсем другого цвета, чем тот, в котором она села в коляску Ржевского, — и другая душегрейка. Надев эти вещи, Ефросинья стала как будто другой, опять незнакомой, и если бы поручик не знал, что перед ним всё та же женщина, то издали не разглядел бы в ней хорошо известную ему купчиху Крынкину.
«Вот же мастерица обличия менять», — подумал Ржевский, возвращаясь в город. А когда снова оказался на городских улицах, то подумал: «Надеюсь, она не ошиблась, и чиновник действительно в гостинице».
Ехать приходилось неспешно. Конь, чувствуя нетерпение хозяина, норовил перейти в рысь, но из-за рытвин и ям Ржевский вынужденно осаживал его и заставлял двигаться шагом. Не хватало ещё коляску поломать.
Поручик в очередной раз натянул вожжи и сказал «ти-и-хо», когда его окликнули. Тихий женский голос произнёс:
— Эй, соколик. Далече летишь?
Ржевский повернулся на звук и увидел, что справа от коляски идёт высокая стройная женщина в тёмном сарафане и тёмном платке, будто монашка.
Однако это была не монашка. Стоило ей повернуться к поручику лицом, как он тут же узнал её. Купчиха Кубышкина.
— Здравствуй, Марфа, — сказал Ржевский и хотел остановить коляску, но Марфа отвернулась и проговорила:
— Езжай, как ехал. На меня не смотри, а только слушай. Никому не надо знать, что я с тобой говорила.
— С чего так? Мужа боишься? — спросил поручик, не глядя на собеседницу и продолжая медленно ехать по улице.
— Упредить тебя хочу, — ответила Марфа. — Муж мой о твоём приезде прознал. И сразу кинулся товарищей собирать. А как соберёт, будут все с тобой говорить.
— Ну что ж. — Поручик пожал плечами. — Послушаю, что скажут.
— Глупый ты, — в волнении зашептала Марфа. — Это муж так назвал — «говорить». А на самом деле что угодно может быть. Могут поколотить, а могут и убить. Уезжай из города. Сию же минуту, не то поздно станет.
— Да брось, Марфа, — улыбнулся Ржевский, но продолжал смотреть вперёд, будто говорил сам с собой. — Меня не тронут. Не посмеют. Я дворянин.
— Ой, смельчак. — Марфа вздохнула. — Смельчак, но глупый. Говорю тебе: уезжай. Тебя давно здесь не было. Ты не знаешь, что здесь без тебя делалось, а я знаю.
— А что делалось? — спросил Ржевский. — Меня здесь и так прозвали Рыжий Дьявол. Куда уж хуже?
— Есть куда. Муж мой собирал…
— Что собирал?
— Мудрёное слово такое… А! Депутацию. Они в полицию толпой ходили, а затем к городничему. Хлопотали, чтоб вышло распоряжение тебя в город не пускать до скончанья века.
— И?
— Ничего не добились. А раз законным порядком не вышло, то теперь другое в ход пойдёт, незаконное!
— Скверно, — сказал Ржевский. — Но я сию же минуту уехать не могу. У меня важное дело. Пока не закончу, здесь буду.
— Что за дело такое, ради которого ты головой рискуешь?
— Долго рассказывать.
Марфа опять вздохнула:
— Ох, буйна головушка. — Она вдруг вскочила в коляску прямо на ходу и села рядом с поручиком. — А я знала, что ты меня не послушаешь.
— Почему? — спросил Ржевский, повернувшись к собеседнице.
— Глупый потому что. И смельчак. А будь ты иным, разве эта каша заварилась бы? — Марфа улыбнулась грустно и как-то обречённо. — Дай хоть полюбуюсь на тебя, дьявол рыжий. — Она погладила поручика по щеке, а в следующее мгновение выскочила из коляски и пошла прочь быстрым шагом.
«Как будто на смерть меня проводила, — подумал поручик, но тут же сам себе сказал: — Ничего. Я и не в таких передрягах бывал».
Вопреки ожиданиям, до гостиницы Ржевский добрался благополучно. Оставив коляску перед входом, он зашёл в обеденный зал на первом этаже и сразу двинулся к прилавку, за которым стоял хозяин заведения, бородатый и стриженый под горшок.
Из-за бороды само собой возникало подозрение, что здешняя гостиница — обычный трактир, просто чуть побольше и почище, однако поручик подумал об этом лишь вскользь. Остановившись в дверях, он отметил про себя другое: «Хорошо, что я здесь прежде не бывал, и хозяин гостиницы меня не знает».
Вечное безденежье сыграло Ржевскому на руку. Ведь он не раз приезжал во Ржев, но из-за отсутствия средств никогда не селился в гостинице. Даже за самую дешёвую комнату надо платить, а поручику приходилось экономить, ведь все доходы с его деревни шли на оплату давних карточных долгов. В общем, услугами гостиницы он не пользовался, а будь иначе, хозяин запомнил бы своего гостя, и Ржевскому никак не удалось бы провернуть задуманный фокус.
— Эй, любезнейший, — сходу начал поручик. — У себя ли господин Пётр Петрович Скрытников? Мне надо его видеть по делу.
— Какому делу? — спросил хозяин гостиницы.
— Разумеется, секретному, — ответил Ржевский, облокотившись о прилавок и стараясь выглядеть вальяжным.
Помня свою прошлую ошибку, поручик не стал шуршать бумажкой в кармане, а вместо этого начал изображать из себя важную персону.
— Дело не только секретное, но и срочное, — добавил он. — Так что не задавай мне вопросов помимо тех, которые необходимы. Или я подумаю, что ты чинишь препятствия властям.
Несмотря на то, что Ржевский был слегка невыспавшийся и слегка небритый, впечатление произвести удалось. И с вальяжностью он не перестарался, а то могли бы принять за пьяного.
— Как прикажете доложить? — осторожно спросил хозяин гостиницы.
— Никак, — ответил Ржевский. — Имя моё тоже относится к секретным сведениям.
— Но что-то я должен сказать господину Скрытникову, — ещё более осторожно произнёс хозяин гостиницы.
— Скажи ему, что его ожидает офицер. Этого достаточно.
Хозяин вышел из-за прилавка и поднялся по лестнице на второй этаж. Где-то над головой поручика тихо заскрипели половицы, затем ещё раз заскрипели, после чего хозяин вернулся и сказал:
— Ожидайте.
…Прошло совсем немного времени. Ржевский даже не успел задуматься, долго ли ещё ждать, когда над головой снова заскрипели половицы, а затем на лестнице показалась фигура чиновника в тёмно-зелёном мундире.
Чиновник в мундире на мгновение остановился и воскликнул:
— Ба! Как тесен мир! — а ещё через полминуты Ржевский увидел, что это его старый знакомый — Иван Иванович Тайницкий, следователь из Петербурга. Тот самый чиновник, который полгода назад в Твери помог поручику распутать дело с отравлением и в итоге избежать многих неприятностей.
— Александр Аполлонович! — воскликнул Тайницкий, раскрывая объятия. — Какими судьбами?
Поручик был, конечно, рад встрече, но многое пока оставалось непонятным. Как Иван Иванович здесь оказался? И где Пётр Петрович Скрытников?
— Вы знатно меня удивили, — признался Тайницкий, заключая Ржевского в объятия, а затем оглядывая с головы до ног. — Однако сюрприз ваш удался лишь наполовину. Когда хозяин гостиницы сказал, что меня ожидает офицер, я сначала не понял. Спрашиваю: «Что за офицер? Опишите его». А мне в ответ: «Напористый, рыжий, в синем гусарском мундире». Тогда я стразу сообразил, что это вы. А вы, должно быть, надеялись, что я до последнего мгновения не догадаюсь, кто мне сюрприз готовит?
По правде говоря, Ржевский никаких сюрпризов не готовил. Вообще-то он думал, что к нему спустится Пётр Петрович, а не Иван Иванович. Однако поручику не удавалось даже рта раскрыть. Тайницкий, сам задавая вопросы, не оставлял времени для ответов и начинал говорить вновь.
По всему было видно, что чиновник неподдельно рад встрече. Настолько рад, что стал вести себя как обычный человек, а не как дрессированный коршун на государственной службе. Помнится, он и полгода назад, при прощании, уже обнаруживал тёплые приятельские чувства по отношению к поручику, а теперь и вовсе размяк.
— Обед мне в номер. Всё как обычно, но на две персоны, — приказал Тайницкий, взял поручика под локоть и повёл на второй этаж: — Как ваши дела? Ни на ком не женились?
— Нет. Бог миловал, — ответил Ржевский.
По лестнице им пришлось подниматься порознь. Та была слишком узкой, чтобы Тайницкий мог идти по ней под руку с гостем.
На втором этаже коридор оказался такой же узкий — не для прогулок под руку, однако комната, которую занимал Тайницкий, оказалась на удивление просторной. Можно сказать, это были почти две комнаты: спальня, совмещённая со столовой, и уголок под рабочий кабинет. Судя по всему, лучший номер в гостинице: светло, чисто и мебель не поцарапанная.
На письменном столе ни одного листа. Значит, Тайницкий по всегдашней привычке убрал свои рабочие бумаги в ящик и запер на ключ перед тем, как принять в своём номере кого бы то ни было. Единственное, что осталось на столе, это небольшой портрет императора Николая Павловича, хорошо знакомый Ржевскому.
Портрет всё так же производил впечатление живого изображения, которое в зависимости от настроения улыбалось, хмурилось и строило прочие гримасы. Вот и теперь поручику показалось, что портрет государя чуть поднял брови, как если бы хотел повторить за Тайницким: «Ба! Какими судьбами?»
«А хорошо, что мне встретился сначала Тайницкий вместо Скрытникова, — вдруг подумал Ржевский. — Со знакомым человеком проще. Расскажу ему своё дело, и он посоветует, как лучше к Скрытникову обратиться, или даже представит меня. Они же со Скрытниковым наверняка приятели, раз живут в одной гостинице. Или даже сослуживцы».
Догадка на счёт сослуживцев почти не вызывала сомнений. Если вместо Скрытникова явился Тайницкий, значит, они могут заменять друг друга в делах.
— А я ведь по делу сюда приехал, — начал поручик, когда Тайницкий вслед за ним вошёл в комнату и закрыл дверь. — Есть у нас в уезде один весьма подозрительный тип по фамилии Крестовский-Костяшкин. И я очень рад, что этим типом наконец-то заинтересовались власти.
— Что⁈ — изумлённо воскликнул Тайницкий, но сразу напустил на себя безразличие. Подойдя к обеденному столу на середине комнаты, чиновник выдвинул из-за стола стул и сел.
— А что случилось? — не понял Ржевский.
— Ну и ну! — всё с тем же напускным безразличием воскликнул Тайницкий. — Александр Аполлонович, теперь вы меня не просто удивили, а поразили!
— Чем же? — Для Ржевского такой поворот в разговоре стал не менее поразительным. Поручик выдвинул второй стул и тоже сел.
— Полгода назад вы не были таким мастером разгадывать тайны, — сказал Тайницкий. — А теперь я аплодирую вашим способностям.
— Аплодируете?
— Я полагал, что мне удалось хранить в тайне и мой приезд, и мою миссию. Но от вас, как видно, ничто не скроется. — Тайницкий посмотрел на собеседника испытующе, а поручик окончательно запутался.
— Не скроется? Да бросьте! — отмахнулся Ржевский. — Я не знал, что вас здесь найду. Мне просто повезло.
— Понимаю, — кивнул Тайницкий. — Я забыл, что мир тесен, и не принял должных мер предосторожности.
Ржевский в отличие от собеседника так ничего и не понял:
— А что это вы всё повторяете «мир тесен»? Кто вам такое сказал?
— Шиллер.
— Кто?
— Фридрих Шиллер, немецкий поэт. В одной из его пьес есть фраза: «Мир тесен».
— А! — протянул поручик. — Немец! Тогда понятно. Он же не знал, что Россия необъятна. Если бы мир в самом деле был тесен, то Россия бы туда не вместилась. Так что зря вы себя вините в забывчивости и о каких-то там мерах говорите. Россия необъятна, поэтому случайно повстречаться с кем-то на её просторах весьма трудно.
— Нет, мир всё-таки тесен, — с ноткой досады произнёс Тайницкий.
Поручик не знал, что ещё возразить, но решил разобраться с этим после, а пока изложить своё дело:
— Иван Иванович, раз уж я вас нашёл, то хотел бы просить помощи в деле с этим типом — Крестовским-Костяшкиным.
— А о моей миссии вы как узнали? — спросил Тайницкий и опять взглянул испытующе.
Ржевский просто не представлял, что ответить.
— Иван Иванович, что это вы, как на допросе? — наконец проговорил он. — Я думал, вы рады меня видеть.
— Был рад, пока не обнаружил, что вам известно абсолютно всё, — признался Тайницкий. — Когда мне доложили, что вы меня внизу ждёте, я подумал «Мир тесен». Я решил, что вы случайно оказались во Ржеве, заметили меня на улице и узнали в лицо, а затем выяснили адрес. Такая случайность вовсе не означает, что грош мне цена как чиновнику из тайной полиции. Но затем вы сказали, что хотите поговорить со мной о моей миссии, суть которой — государственная тайна. И вот это уже провал. Настоящий провал.
— Хотите сказать, что затронута ваша профессиональная честь?
— Именно! Так откуда вам известна суть моей миссии?
Тайницкий оглянулся на портрет государя, стоявший на письменном столе, и будто просил прощения.
— Зачем же вы так строги к себе! — недоумевал поручик. — Я же говорю: случайно вас нашёл.
— А откуда вам известно, что меня интересует господин Крестовский-Костяшкин? — вопрошал Тайницкий.
— А вас он тоже интересует? — Ржевский встрепенулся. — Я думал, что это интерес господина Скрытникова.
— Что⁈ — воскликнул Тайницкий так же изумлённо, как в первый раз, а через мгновение начал всматриваться в поручика, будто коршун, очень цепким взглядом. — Так значит, вам известно не всё?
— Что «не всё»? — Ржевский теперь чувствовал себя так, будто у него не голова, а погремушка. В ней скопились разрозненные сведения, будто горошины. А стоило ему шевельнуть головой, как эти горошины начинали звенеть самым неприятным образом. — Иван Иванович, чёрт побери, говорите яснее! Может, я что-то и знаю, но ничего не понимаю!
Тайницкий несколько мгновений колебался, но затем пробормотал:
— Ладно. Теперь уж не важно…
— Кому не важно? — Ржевскому показалось, что горошины в голове снова звякнули.
— Я и есть Скрытников, — признался Иван Иванович.
— Что⁈
— Пётр Петрович Скрытников — это я.
Ржевский как будто что-то понял, но опять не понял:
— Погодите. Вы на самом деле кто: Иван Иванович Тайницкий или Пётр Петрович Скрытников?
— Ни тот, ни другой. Я везде езжу инкогнито, с разными именами. Но можете звать меня, как вам привычно.
— Привычно, — кивнул Ржевский, и горошины в его голове опять звякнули. — Хорошо, Иван Петрович… то есть Пётр Иванович… то есть господин Тайников… Скрытницкий… Тьфу! Совсем запутался.
— Зовите Иваном Ивановичем, — подсказал Тайницкий, который на самом деле был кем-то другим, но эта фамилия, которой он пользовался полгода назад в Твери, уже стала Ржевскому привычной.
— Хорошо, — сказал поручик.
— А теперь признайтесь, откуда вы узнали о моей миссии и почему вас самого интересует Крестовский-Костяшкин.
Не успел Ржевский начать рассказ, как в дверь постучали, а затем громко возвестили:
— Обед прибыл-с!
— Неси! — велел Тайницкий, дверь открылась, и на пороге появился старик с большими бакенбардами, тоже знакомый поручику. Это был слуга Тайницкого, именовавшийся не по имени, а по отчеству — Аминич.
С ловкостью, не совсем обычной для такого почтенного возраста, Аминич внёс в комнату большой поднос с разной снедью, без помощи рук закрыл дверь и принялся расставлять всё принесённое на столе.
— А слуга ваш тоже теперь по-другому называется? — спросил Ржевский.
— Нет, всё так же, — ответил Тайницкий. — Я, конечно, мог бы придумать ему новое имя, но он позабудет. Возраст. А другого слугу брать не хочу.
Старик старался вести себя так, будто его не касается этот разговор, однако с особой суетливостью поставил перед хозяином тарелку, положил рядом салфетку и приборы. Всё говорило о том, что он помнит те времена, когда хозяину требовалась не салфетка рядом, а слюнявчик на шею.
— А вы сами зачем имя сменили? — спросил Ржевский. — Если в Твери были Иваном Ивановичем, почему во Ржеве не можете?
— Мог бы, но документы мне выдали на другое имя, — ответил Тайницкий. — Новое задание — новое имя. Так положено.
— А вы не спрашивали своё начальство, почему положено?
— Начальство о таком не спрашивают.
— А вы сами-то хоть понятие имеете, зачем это всё?
— Для секретности. — Тайницкий пожал плечами, но вдруг в порыве откровенности добавил: — Хотя, по моему разумению, эта чехарда имён не столько для секретности, сколько для того, чтобы все думали, будто в тайной полиции служит очень-очень много людей. Будто она вездесуща.
— А на самом деле там служит мало? — спросил поручик.
— Служит достаточно, — ответил Тайницкий, давая понять, что не будет далее распространяться на эту тему, и добавил: — Так давайте уже, признавайтесь.
— На счёт Крестовского-Костяшкина?
— Именно!
Меж тем Аминич закончил накрывать обед и, зажав поднос под мышкой, сказал:
— Барин, я пойду? Если что, я…
— Да-да-да, знаю, где тебя найти. — Тайницкий взмахнул рукой, отсылая слугу прочь, а Ржевский внимательно оглядел стол и заметил:
— Закуска есть, но ни водки, ни вина. Только квас.
Тайницкий взглядом и движениями головы всё больше становился похож на дрессированного коршуна:
— Я на службе. И не смотрите, что в номере сижу. Просто местная полицейская часть очень маленькая. Кабинета там для меня не нашлось, поэтому я здесь.
— А может, всё-таки отметим встречу?
— Александр Аполлонович! — В собеседнике окончательно пробудился коршун. — Я смотрю, что за минувшие полгода вы научились не только разгадывать тайны, но и мастерски уходить от ответов. Однако я от вас не отстану, пока эти ответы не получу.
— Да я сразу хотел вам рассказать, но всё время отвлекает что-то, — начал оправдываться Ржевский.
— Рассказывайте!
Портрет государя Николая Павловича воззрился на Ржевского с таким же пристальным вниманием, как и Тайницкий. Однако это уже не производило на поручика того впечатления, как полгода назад — трепета перед ликом государя и перед следователем уже не чувствовалось. А может, причина была в том, что на столе стоял обед и манил ароматами.
В животе еле слышно заурчало.
— А можно, я поем? — спросил Ржевский.
— Ешьте и рассказывайте.
Поручик, прихлёбывая щи, пока горячие, наконец, начал:
— Я, вообще-то, случайно с этим типом познакомился.
— С Крестовским-Костяшкиным?
— Да. Я его знать не знал, а он ко мне приехал и уговаривал продать одну дворовую девку. Сказал, что у него собственный театр, а девка нужна как актриса.
— И что же вы?
— Не продал. А девка на следующий день пропала.
— Интересное совпадение. — Тайницкий положил руки на стол и даже чуть наклонился вперёд, к собеседнику.
— Да, интересное, — отозвался Ржевский, отправляя в рот очередную ложку. — Хотя поначалу мне казалось, что Крестовский-Костяшкин ни при чём. Я поспрашивал дворню и даже прочесал с собаками ближайший лес. В итоге оказалось: если по следам судить, то крепостная моя пошла в лес, а там её кто-то цап, дотащил до ближайшей дороги и на телеге увёз неизвестно куда.
— И тогда вы решили, что совпадение не случайно?
— Я ничего не решил. Но зато я случайно познакомился с женой Крестовского-Костяшкина, Барбара. Она меня пригласила в гости. Я съездил…
— И внимательно осмотрели усадьбу Крестовских-Костяшкиных?
— Ну… Насколько смог. Ведь моё внимание всё время отвлекала Барбара. У неё, знаете ли, такие прелести отвлекающие.
— Я бы на вашем месте осмотрел в усадьбе каждую щель, — сказал следователь.
Ржевский задумался. Ведь он в первую очередь представил себе не какие-то там щели в полу, а нечто более интересное, заставляющее вспомнить об амурных делах. Да и Тайницкий, судя по всему, упомянул щель именно в том смысле, который связан с амурными делами. Незачем осматривать щели в полу, когда можно осматривать половые щели!
— Каждую щель? — переспросил поручик. — Прям каждую? А вы себя не переоцениваете? Там же не только хозяйка, но и прислуги женской достаточно.
— Какое это имеет значение? — не понял Тайницкий.
— Нет, вы себя переоцениваете. Все щели осмотреть за раз — времени не хватит… да и пороху.
— Хватит, если не отвлекаться, — возразил следователь.
— К тому же в незнакомом доме, — продолжал поручик, — кто вам вот так сходу даст? Конечно, в чём-то может повезти, но чтоб все сразу…
— Дадут, — уверенно ответил Тайницкий. — Я же не кто-нибудь, а чиновник тайной полиции.
— Ну, если своё служебное положение использовать, — Ржевский пожал плечами, — тогда дело другое. А я, знаете ли, таким козырем не обладаю. Если мне в первый приезд в незнакомом доме даже одну щелку осмотреть удаётся, считаю это успехом. Вот я только одну и осмотрел — ту, что у хозяйки усадьбы.
Следователь тряхнул головой, как будто избавляясь от наваждения:
— Погодите! Вы сейчас про какие щели?
— Про те самые, — ответил поручик. — Кстати, а вы в тайную полицию пошли как раз затем, чтобы иметь право во все щели заглядывать?
Тайницкий догадку не оценил:
— Александр Аполлонович, вы от темы не отклоняйтесь. Лучше скажите: неужели осмотр ничего не дал?
— Осмотр чего? Щели? Дал. Глубокое удовлетворение. А вот с точки зрения расследования не дал ничего.
— Теперь вы меня разочаровываете, Александр Аполлонович, — сказал Тайницкий.
Поручик снова задумался:
— А! Я же самое главное забыл рассказать. Я же с этим к вам и приехал. — Он полез в карман и вытащил оттуда листок бумаги, основательно помятый, а затем протянул собеседнику. — Вот, прочтите.
Следователь принялся читать:
— Коляска, лестница, свечи, чёрные плащи, топор… Что это?
— Это не то, — поспешно пояснил Ржевский. — На другой стороне листа.
Тайницкий перевернул лист и прочитал начало:
— Пропавшие. Никифор Филин… А это что?
— Написано же! — ответил поручик, поедая щи. — Пропавшие. — Прожевав, он добавил: — Я выяснил, что близ имения Крестовских-Костяшкиных уже полгода пропадают люди. Вот как у меня крепостная пропала, так же и эти. Но они — не мои крепостные, а соседа моего, которому принадлежит деревня Пивуны. Сам он давно не приезжал. Всем заведует управляющий, и этому управляющему как будто всё равно, что крепостные исчезают. Насколько я знаю, в розыск он не подавал.
— Занятно, — пробормотал Тайницкий, — изучая список. Так значит, вы говорите, что вашу девку, которая пропала, Крестовский-Костяшкин хотел купить для театра? Занятно.
— Что занятно?
— В списке пропавших указаны профессии, и вот что я подумал: все они пригодились бы для театра. Плотник может сцену чинить или декорации строить. Живописец мог бы декорации разрисовывать. Кузнецы, которые пели в церковном хоре, могли бы петь в хоре театральном. Только ученица знахарки сюда не вписывается. Но согласитесь, закономерность интересная.
— Ну да, — сказал поручик, отодвигая от себя тарелку из-под щей и придвигая тарелку со вторым блюдом — котлетами.
Тайницкий как будто даже обиделся, что его наблюдение не вызвало восторгов:
— И это всё, что вы можете сказать? Александр Аполлонович, опять разочаровываете. От человека, научившегося разгадывать тайны, я ожидал большего.
Ржевский в свою очередь состроил обиженную мину:
— А что вы от меня хотите? Я вам, между прочим, сведения собрал, которые вы сами три недели собрать не могли, хотя пол-уезда исколесили. Так ведь? Вы всех помещиков расспрашивали о Крестовском-Костяшкине, но никто вам ничего сказать не мог, потому что этот тип ни с кем не знается. И вот я вам сведения приношу. А вы? Разочарованы? Выводов от меня хотите? Но это ведь ваша обязанность — выводы делать.
Тайницкий аккуратно сложил листок, спрятал куда-то во внутренний карман мундира и вдруг опять посмотрел коршуном.
— А теперь мы подошли к самому интересному. Откуда вы узнали, что я уже три недели навожу справки о Крестовском-Костяшкине?
Ржевский, оценив повадки собеседника, решил, что будет лучше не выдавать Бобричей, которые по-приятельски помогли поручику. Как видно, жена Бобрича не зря боялась, что у их семьи могут быть неприятности.
— Случайно узнал, — ответил Ржевский. — И вы сами в том виноваты. Если хотели сохранить тайну своей миссии, не надо было обращаться к господину… ну этому, у которого половина уезда знакомых. Он половине уезда и растрезвонил, что вы о Крестовском-Костяшкине наводите справки.
— Вот оно что! — Теперь собеседник стал задумчивым коршуном. — А ведь я потому и обратился, что мне этого господина рекомендовали как кладезь сведений о местных помещиках. Не думал, что нужных сведений у него не окажется и что беседа с этим господином обернётся для меня таким фиаско.
— Скажите уж прямо: задницей она обернулась, — подхватил поручик.
Тайницкий кивнул и пробормотал, сжимая руку в кулак, как коршун сжимает когти:
— А ведь я прямо ему сказал, что о моём визите следует молчать! Арестовать, что ли, этого дурака за разглашение государственной тайны?
Ржевский задумался. Знакомого Бобричей, пусть даже сам его не знаешь, казалось всё-таки жалко подставлять под удар.
— Зачем арестовывать⁈ — воскликнул поручик. — Он же помочь хотел: вместо вас наводил справки о Крестовском-Костяшкине. И не зря наводил. Ведь сведения к вам в итоге пришли. Пусть и не тем путём, как ожидалось. К тому же господин этот весьма благонадёжен. Он ради государственной пользы старался. Ну, перестарался немного. А если вы благонадёжных людей начнёте арестовывать, что ж получится?
Тайницкий вздохнул и будто нахохлился.
— Ладно. Вы правы. Виноват я сам. Надо было думать, с кем дело имею. Не следовало мне являться к нему в мундире. Надо было представиться отставным чиновником. Сказать, что покупаю имение в здешних местах и хочу заранее знать о соседях. Ведь с ними не один десяток лет жить бок о бок. Он бы поверил, а я вместо этого… — Он так и не договорил.
Ржевский решил, что раз сам всё рассказал, теперь имеет право задавать вопросы:
— Кстати, а почему вы ко мне не приезжали наводить справки? Я ведь сосед Крестовского-Костяшкина, хоть и дальний.
— Вот именно. Дальний, — ответил Тайницкий. — А я не могу охватить весь уезд. К тому же, я с самого начала обратился к одному из дальних соседей Крестовского-Костяшкина.
— К тому, который кладезь сведений?
— Да. — Тайницкий нахохлился ещё больше, ведь ему, конечно, не доставляло удовольствия вспоминать о своём промахе. — Там я ничего не узнал, а после этого не мог надеяться, что с другими дальними соседями Крестовского-Костяшкина мне повезёт больше. Тогда я начал опрашивать ближних соседей, но и они ничего не знали. Все отвечали: «С ним связи не поддерживаем».
— А для чего вы справки наводили? — продолжал спрашивать Ржевский. — В чём этот Крестовский-Костяшкин проштрафился? Он мне, конечно, сразу показался способным на всякие подлости. Но в чём вы его подозреваете?
Собеседник помолчал, а затем чётко произнёс:
— Если вам не удалось этого выяснить, то я вам не скажу. Это государственная тайна.
— Иван Петрович! — воскликнул поручик. — Тьфу… то есть… Иван Иванович! Я же вам сведения привёз. Неужели не заслуживаю получить хоть немного в ответ? Может, я после этого ещё полезней стану. В Твери мы с вами славно сработались. И в этот раз сработаемся. Вы только доверяйте мне чуть больше. В чём вы подозреваете Крестовского-Костяшкина?
Тайницкий взглянул на него, будто первый раз видел и заново оценивал:
— А вы не разболтаете половине уезда?
— Только если для государственной пользы.
— И только после того, как я разрешу. О том, возможна ли польза, судить буду я, а не вы.
— Договорились.
Тайницкий начал рассказывать:
— В деле бунтовщиков, которые в декабре прошлого года поднимали восстание против государя, появился польский след. В Варшаве создан следственный комитет, но там и сами разберутся. А я здесь выясняю, поддерживали ли восстание те поляки, которые живут в центральных губерниях. Есть подозрение, что Крестовский-Костяшкин возглавляет местное отделение так называемого Патриотического общества.
— А чем плох патриотизм?
— Тем, что он польский. И общество это польское, имеющее целью восстановление Польши как государства в тех границах, которые были до того, как совершился раздел. Как вы понимаете, такая деятельность для Российского государства вредна.
— Конечно, — кивнул Ржевский, принимаясь, наконец, за котлеты, которые уже порядком остыли. — Если Польша восстановится, то польские красавицы съедутся обратно в Польшу. Гораздо удобнее, чтобы эти красавицы, или большинство из них, были равномерно распределены по всей российской территории.
— Всё бы вам шутить, — Тайницкий покачал головой и хотел что-то добавить, но вдруг начал прислушиваться.
Поручик последовал этому примеру и обнаружил, что за окнами кричат возмущённые голоса. Целая толпа. Причём одни мужчины. Женских голосов среди общего шума не различалось.
Кажется, шум этот был и раньше, постепенно нарастая, поэтому лишь теперь стал мешать разговору.
Ржевский, оставив на тарелке вилку с надкусанной котлетой, поспешил выглянуть в окно.