Когда коляска въехала в деревню Пивуны, вокруг было весьма оживлённо, если судить по деревенским меркам. Некий старик неспешно шагал по улице, опираясь на клюку, мимо ехал мужик в телеге, а у колодца возле церкви даже случилось собрание: две бабы, которые пришли за водой, чесали языки, забыв о вёдрах и коромыслах. Из печных труб вился дым, и это означало, что в домах тоже не спят.

Тасенька велела кучеру направить коляску к уже знакомым воротам. Петя помог невесте выбраться из экипажа, а Ржевский, спрыгнув на землю раньше всех, громко постучал в створку:

— Эй, хозяева!

Ворота не открылись, но из калитки рядом выглянула девчушка лет пяти:

— Тяти дома нету.

— А мама твоя? — обратилась к девочке Тасенька.

— Мама стряпает.

— Можно, мы зайдём? — спросила Тасенька.

— Входите. — Девчушка кивнула и задумчиво добавила, тронув гостью за одежду: — Сарафан красивый.

Когда Ржевский, Тасенька и Петя вошли во двор, то на крыльце, вытирая руки о передник, появилась упитанная крестьянка Алевтина.

— Кто там? — спросила она и, увидев гостей, воскликнула: — А! Здравствуйте, барин. И барчуку того же. И вам, барышня, здравствовать.

— Алевтина, мы к тебе по делу, — начала Тасенька.

— Вы в дом-то пройдите, — перебила её крестьянка. — Пока я стряпаю, расскажете. — Она на мгновение задумалась. — А вы пешком, что ли, пришли?

— Нет, в коляске приехали, — ответила Тасенька.

Алевтина проворно спустилась с крыльца во двор, быстрым шагом направилась к воротам, отодвинула засов и открыла створки.

— Заезжай, — велела она кучеру и указала на середину двора. — Вон там встань.

Закрывая ворота, Алевтина продолжала распоряжаться:

— Баре, вы пройдите в дом-то.

В избе половина большого длинного стола была занята кухонной утварью и продуктами. Судя по всему, хозяйка собиралась готовить постные щи и пареную репу. В печи, которую забыли закрыть заслонкой, медленно разгорался огонь.

Ржевский сел на сундук у стены в красном углу, под иконами, а Тесенька и Петя — на лавку возле свободной половины стола.

— Хорош у вас сарафан, барышня, — заметила Алевтина, заходя вслед за гостями. — А не жалко вам его просто так носить? Он же праздничный.

— У меня праздник, — ответила Тасенька и с улыбкой оглянулась на Петю. Тот засиял.

Крестьянка хмыкнула:

— А барчук-то, видать, заранее к празднику готовился, если ещё в прошлый раз нарядный был.

Ржевский только теперь по-настоящему задумался, отчего Алевтина всегда видела в Пете барчука несмотря на крестьянскую одежду. Очевидно, потому что Петина рубаха с красным вышитым узором была праздничной — как и вся остальная одежда. А кто же носит праздничное в обычный день! Это и позволяло Алевтине угадать в младшем Бобриче дворянина ещё издали, прежде чем он заговорит и покажет свои дворянские манеры.

— А дело-то у вас на счёт чего? — спросила Алевтина, поставила на стол долблёное корыто и взяла лопатку для рубки капусты.

Тасенька, только что улыбавшаяся, сделалась серьёзной:

— Помнишь, ты мне говорила, что из вашей деревни в последнее время люди пропадают?

— Неужто вы искать собрались? — спросила Алевтина. Она положила в корыто зелёный кочан и начала действовать лопаткой, так что хруст стоял по всей комнате.

— Да, именно так, — ответила Тасенька. — Помнишь, ты мне называла имена? Но у меня тогда с собой не было бумаги, чтобы записывать. Вот я и приехала снова. — Она спохватилась. — А впрочем, у меня и сейчас бумаги нет.

Обычно Тасенька не совершала таких промахов. Как видно, счастье дурманит головы даже самых умных девиц, но на помощь пришёл Петя.

— Бумага есть, — возразил он. — Правда, всего один листок. Я на всякий случай взял с собой список, который мы составляли для побега…

— Побега? — Алевтина, перекладывая рубленую капусту в чугунок, даже остановилась. — Побега из дому?

Как видно, Петя на радостях тоже поглупел и забыл, что деревенской молве лучше не давать повода.

— Пётр Алексеевич, — поспешно вмешался Ржевский, — сколько раз я вам говорил! Побега — это неправильно. В конце надо «у». И ударение должно быть в конце. Побегууу!

— Что? — не поняла Алевтина. — Куда побегууу?

— Никуда, — ответил поручик. — Барышня с барчуком к свадьбе готовятся. По благословению родителей, всё чин по чину и с размахом. Обшивать жениха с невестой будет французский портной. Из Парижа. Фамилия у портного — Побегу. Даже список, чего шить, составлен. Но Пётр Алексеевич не может запомнить, как этого портного правильно величать. Да, Пётр Алексеевич?

— Да, — поспешно кивнул тот, сообразив, что деревенской бабе незачем знать о событиях минувшей ночи.

— Портной Побегу? — удивилась Алевтина. — Вот же фамилия! Будто он бегал от кого.

— Так и было! — ответил Ржевский. — Он в двенадцатом году, когда французы на Россию наступали, при Наполеоне портным состоял и звался Победю. А когда французы из Москвы уходили, этот Победю к нашим гусарам в плен угодил. Те спрашивают: «Как тебя звать?» Он говорит: «Победю, портной самого Наполеона». А они ему: «Какой же ты Победю, если твой Наполеон кругом проиграл! Будешь теперь Побегу. Вот тебе охранная грамота, но с условием: беги до самого Парижа и нигде не задерживайся». Он и побежал. И фамилию Побегу с тех пор носит. Привык. Ведь, пока до дому добирался, грамоту везде предъявлял, а там было «месье Побегу».

— А! — закивала крестьянка. — Это бывает. Слыхала я, неподалёку от нас деревня вот так же переименовалась. То есть не совсем неподалёку, а в другом уезде. До войны с французами она звалась… Да никто и не помнит. А теперь она — Воротилово. Потому что дошли до неё французы, но пришлось им воротиться. — Алевтина собрала порубленную капусту в чугунок и долила туда воды. — Так что за дело-то у вас ко мне? Я уж забыла за хлопотами.

— Мы хотели составить список людей, пропавших за последние полгода, — сказала Тасенька.

— Бумага есть, — напомнил Петя. — Мы всё запишем на обороте списка. — Он замялся. — Только я карандаш не взял. Не думал, что понадобится.

— Алевтина, нет ли у тебя чего-нибудь, чем пишут на бумаге? — спросила Тасенька.

Крестьянка улыбнулась:

— Барышня, да откуда! И во всей деревне не найдёте. — Она взяла нож и принялась рубить заранее мытую морковь. — Разве что у отца Федосея попросить.

— У отца Федосея? А кто у Федосея отец? — не понял Ржевский.

— Барин, я не про родство, а про духовный сан, — сказала крестьянка, перестав стучать ножом. — Отец Федосей — это поп наш деревенский. Кроме него у нас никто на бумаге не пишет.

— А! Вот оно что!

— Вася! — позвала Алевтина, и из-за занавески, скрывавшей печную лежанку, показалась голова шестилетнего мальчугана, которого в прошлый раз посылали сбегать за отцом в поле. — Сбегай в церковь. Попроси чернильницу и перо. Скажи: баре у меня в гостях, им надобно. И скажи: вернём тотчас.

— Я вместо Васи могу. — Пятилетняя девчушка, недавно встречавшая гостей, заглянула в комнату из сеней.

— Ты лучше за младшими смотри, — возразила мать. — Что они там одни во дворе делают?

— Не знаю.

— Вот иди и посмотри.

Мальчик меж тем спрыгнул с печки и скрылся в дверях, а через малое время в доме появился седой старичок в тёмной линялой рясе, из-за чего нельзя было понять, чёрная она или коричневая. В руках он держал бронзовую чернильницу и погрызенное перо.

— Мир дому сему, — сказал старичок, положил свою ношу на край стола и начал истово креститься на каждую икону в красном углу, что должно было закончиться не враз, ведь икон там помещалось не меньше семи — больших и малых.

Ржевский, сидевший как раз под иконами, поспешно встал и отошёл в сторону, опасаясь, что старик, наверняка подслеповатый, примет золотые шнуры мундира за золото оклада, а усатое лицо — за ещё один образ. Петя, не понимая этих мотивов, тоже поднялся на ноги на всякий случай, хотя этикет вовсе не требовал от дворянина вставать перед крестьянином в рясе, пусть даже пожилым.

— Благословите, батюшка, — тихо произнесла Алевтина, подходя к старичку. Тот перекрестил её и дал поцеловать руку.

Ржевского, Петю и Тасеньку он тоже перекрестил, хоть с их стороны не было просьбы, и на этом крестные знамения, наконец, закончились.

— Это — отец Федосей, — сказала Алевтина, представляя старичка гостям, а затем представила гостей ему: — Это вот баре, о которых мой Васька вам должен был сказать.

— Говорил, говорил, — закивал старичок.

— Зачем же сами пришли, батюшка? — осведомилась крестьянка. — К чему утруждаться?

— А если б твой пострел по дороге споткнулся и чернила разлил? У меня их негусто, но когда для благого дела…

— Для благого, для благого, — закивала Алевтина.

— Мы хотим составить список тех, кто здесь пропал за последние полгода, — сказала Тасенька. — И подать бумагу властям.

— А зачем? — спросил отец Федосей. — Какой ваш в том интерес? Не сочтите за обиду, но в наши безбожные времена мало кто возьмётся благое дело делать без личного интересу.

— У меня самого крепостная пропала, — сказал Ржевский. — Я её разыскиваю. Поищу заодно и тех, кто из вашей деревни пропал.

— Да, дело благое, помогай вам Господь, — непритворно обрадовался старичок и даже улыбнулся, почти беззубой улыбкой.

— Отче, мы бы и от вашей помощи не отказались, — заметил поручик. — Вам по должности положено всех в деревне знать. Стало быть, вы и пропавших знали хорошо.

Ржевский где-то слышал, что у всех жертв одного преступника непременно должно быть что-то общее. Значит, и пропавших что-то объединяло. Не только то, что все они жили в одной деревне. И раз уж представилась возможность поговорить со знающим человеком, его следовало хорошенько расспросить.

— Я вам всех назову, — живо откликнулся священник, — а вы пишите. Пишите: Никифор Филин, плотник.

— Погодите, — спохватился Петя. — Я ещё бумагу не принёс. Она в узле с вещами. А узел в коляске. Я сейчас сбегаю.

* * *

Все кроме Алевтины, и даже шестилетний Васька, расположились за свободной половиной стола, а сама Алевтина продолжала хлопотать по хозяйству, докрошив в щи то, что надо, и поставив чугунок в печь.

— Никифор Филин, плотник, — повторил отец Федосей, но запыхавшийся Петя ещё только расправлял на столе помятый лист.

— Никифор Филин, плотник, — проговорил старичок таким же ровным голосом и, казалось, готовился повторить это ещё раз сто, пока не прервут.

Ржевский решил прервать:

— А отчего Филин?

— Он любое дело начинал словом «ух», — всё так же монотонно отвечал старый священник. — За работу примется, топор возьмёт, скажет «ух» и только тогда топором взмахнёт. Кашу сядет есть — опять «ух», а уж затем ложку в рот. Говорили, он даже к жене в постелю ложился со словом «ух», но про то не знаю — меня там не было. А плотник он хороший. Паперть церковную славно починил. Как прохожу, всякий раз вспоминаю и молю Господа: дай, Боже, чтоб нашёлся.

— Никифор Филин. Плотник, — произнёс Петя. — Диктуйте следующего.

Он мог бы записывать намного быстрее, если б располагал свежей, немятой бумагой, а вот с мятым листом приходилось совершать чудеса аккуратности, чтобы выводить пером слова и не поставить кляксу.

— Кузьма Тихий, столяр, — продолжал отец Федосей. — Кузьма Ти…

— Тихий был человек? — спросил Ржевский у священника, но в разговор вмешалась Алевтина.

— Куда там! — возразила она, нарезая кусками репу и складывая во второй чугунок. — Бешеный. Чуть что — в драку лез.

— А почему же он Тихий?

Крестьянка усмехнулась:

— Да если б мы его звали Бешеный, он бы нам всю деревню разнёс по брёвнышку. А так, если буянил, то отец Федосей к нему поближе подбирался и говорил: «Кузьма, ты чего? Ты ж Тихий». Кузьма и успокаивался.

— Записано, — отчитался Петя. — Кузьма Тихий. Столяр.

— Добавь к этому ещё «живописец», — продолжал диктовать отец Федосей.

— Живописец? — переспросил Ржевский.

— Да, — кивнул священник. — Бывало, что ни сделает — полку, сундук, скамейку, наличник или что другое — всё распишет затейливо. Что цветы, что звери, что лица — все у него людям на загляденье, как живые. Живописец!

— Живописец, — повторил Петя, дополняя список, а отец Федосей уже припоминал следующих пропавших:

— Два брата. Димитрий Большие Кулаки и Митрофан Большие Лапти, кузнецы.

— Странно, — заметил поручик. — Что же получается? У Димитрия кулаки большие, а у Митрофана — нет? У Митрофана большие лапти, а у Димитрия — нет? Но это же братья. У них всё должно быть одинаковое: и кулаки, и размер ноги. Вот у меня в Горелово живут три Огурца. Отец — Большой Огурец и два его сына, тоже Большие Огурцы. Почему их так зовут, я вам не скажу из соображений приличия, но главное, что у них у всех всё одинаково.

— Зато у них, небось, имена разные, — заметила Алевтина, — а с нашими не так.

— Почему не так?

— Сам посуди, — сказала крестьянка, ставя в печь чугунок с репой. — Димитрий — Митька, и Митрофан — тоже Митька. Как их отличить? Полными именами величать? Много чести! Поэтому один Митька — Кулаки, а другой Митька — Лапти. Так и различаем.

— Кузнецы они были не сильно искусные, — ровным голосом проговорил отец Федосей. — Зато в церковном хоре пригодились. К нам даже уездное начальство на обедню приезжало, чтобы их послушать. А теперь, если начальство приедет, то не знаю, что и сказать. Были, и как в воду канули. Дай Бог, чтоб нашлись.

Новых имён священник не произносил, поэтому Ржевский решил уточнить:

— Больше никто не пропал?

— Слава Богу, пока больше никто, — сказал старичок. — Но вы про своё благое намерение не забывайте. Ищите их. А то и впрямь ещё кто-нибудь пропадёт.

— Александр Аполлонович, готово, записано, — снова отчитался Петя. — Два брата. Димитрий и Митрофан, кузнецы, в церковном хоре поют. — Он помолчал. — Не пора ли нам домой?

Этот вопрос заставил поручика встрепенуться. Домой рано! Перед этим следовало обязательно побывать у ведьмы. Однако никто кроме поручика не знал, насколько это обязательно. Никто не мог помочь повернуть события в нужную сторону. Разве что богиня Фортуна. И пусть ранее она уже дважды дала понять, что не поможет расколдовывать Петю, Ржевский решил воззвать к ней.

«Фортунушка, если не согласна помочь, то хотя бы не мешай», — мысленно взмолился он, а вслух произнёс:

— Погодите, Пётр Алексеевич. Раз уж мы здесь, хотелось бы сделать ещё одно дело.

— А что именно?

— Надо нам с вами ещё раз в лес сходить.

— Зачем?

За два часа, пока ехали до Пивунов, Ржевский успел придумать достойный предлог для похода к ведьме. Такой предлог, что посчитался бы достойным, даже если бы не требовалось заманить Петю в лес.

Ржевского и раньше посещала интересная догадка, но теперь всё сложилось одно к одному, как масть в картах: и догадку надо проверить, и Петю расколдовать.

Кашлянув для солидности, поручик произнёс:

— Второй раз с ведьмой поговорю. Прошлый разговор мне покоя не даёт. Она как будто что-то знала и старательно наводила меня на след. Говорила, что Полушку мою украл Кощей. Кощей! А ведь в этом имени явное созвучие с фамилией Костяшкин. Крестовский-Костяшкин! Вот я и хочу снова спросить о Кощее. Но на этот раз с пристрастием. Пускай старуха расскажет, что её с Кощеем связывает. Я от неё не отстану, пока она не скажет.

— Если вы полагаете, что разговор принесёт плоды, то, конечно, нужно сходить ещё раз, — согласился Петя.

— Тогда собирайтесь, Пётр Алексеевич.

— Но зачем вам я?

— Поможете мне эту старую каргу разговорить, — ответил поручик. — Один дознаватель — хорошо, а два — лучше. В прошлый раз вы очень кстати спросили её о том, как она, почти слепая, может жить в лесу одна.

— По правде говоря, я этого не помню, — признался Петя. — Мне кажется, я вообще с этой знахаркой не говорил.

«Именно! Кажется», — подумал Ржевский.

— Вы просто забыли, Пётр Алексеевич. Но ваше присутствие мне там необходимо. У вас научный склад ума. А для того, кто ведёт расследование, это очень полезная черта.

Поручик, конечно, льстил. Всё, что он говорил, в большей степени относилось к Тасеньке, а не к Пете, но заманить в избушку к ведьме нужно было именно Петю.

Увы, лесть не подействовала: тот упирался, и причина упорства была понятна.

— Я бы лучше здесь подождал с Таисией Ивановной, — мечтательно произнёс младший Бобрич, поэтому Ржевскому ничего не оставалось, кроме как действовать жёстко.

Скорбно вздохнув, поручик спросил с надрывом в голосе:

— Пётр Алексеевич, вы отказываете мне в помощи? Значит, верно говорят, что влюблённые жестоки…

На этот раз подействовало! Он даже не успел договорить, а Тасенька укоризненно посмотрела на Петю, и настроение у того сразу переменилось:

— Что вы, Александр Аполлонович! Я вовсе не отказываюсь.

«Так-то лучше», — улыбнулся про себя Ржевский и с опаской подумал о Фортуне. Не собирается ли богиня пошутить? Однако ничего не происходило.

— Тогда в путь! — Поручик обернулся к Алевтине, которая вытирала тряпкой стол после готовки: — Дашь нам провожатого?

Вопрос был самый простой, но у крестьянки вдруг вытянулось лицо. Её будто застукали с соседом на сеновале, а священник, о котором поручик почти забыл, недовольно засопел.

Ржевский силился сообразить, что случилось, когда отец Федосей резко встал из-за стола, громыхнув лавкой, и гневно произнёс:

— Алевтина! Опять к ведьме дорогу показывала⁈

Алевтина обречённо положила на стол тряпку, укоризненно взглянула на поручика и склонила голову перед старичком.

— Грешна, батюшка.

— И муж твой в том же грешен?

— Грешен, батюшка.

— Вы опять деньги брали?

— Брали, батюшка.

— Рубль небось? За рубль души свои продали!

— Провидец вы, батюшка.

— И сына опять во грех втянули? Небось велели ему, отроку послушному, провожатым быть? Провожатым к порогу погибели!

— Нет на сыне греха — всё на нас, батюшка. Мы велели.

«Нет, это не шутка богини», — подумал Ржевский. Фортуна не вмешивалась, то есть не мешала… но и не помогала.

Поручик запоздало понял, что испортил всё сам. Он завёл речь о лесной ведьме совсем не вовремя. Надо было дождаться, пока священник возьмёт свою чернильницу и отправится восвояси. А теперь в лес никто не пойдёт. Провожатого-то не дадут.

«Надо же было так оплошать! — мысленно сокрушался Ржевский. — Но и Петя тоже хорош! И Тасенька! О чём они думали? Почему не напомнили, что рядом поп? А впрочем, ясно. У обоих влюблённых мысли уже далеко».

Старичок меж тем совсем рассердился. Снова громыхнув лавкой, выскочил на середину комнаты и возопил, воздевая руки к потолку:

— Ох, безумные! Ох, грешники! Что ж мне с вами делать? Опять епитимью наложить?

— Как Бог укажет, батюшка, — сказала Алевтина, всё так же покаянно склоняя голову.

— Ох, креста на вас нет! Вот наложу епитимью. До конца поста двести поклонов перед иконами каждый день.

— Наложи, батюшка, ежели Бог указывает.

Священник оглянулся по сторонам, словно искал указующий знак от Бога, но тут в дело вмешалась Тасенька.

— Отче, не ругайте её, пожалуйста. Она не виновата.

— Как же не виновата? — не поверил отец Федосей.

— Я сейчас объясню, — ответила Тасенька, поднимаясь из-за стола и вставая рядом с Алевтиной. — Три дня назад мы с Александром Аполлоновичем и Петром Алексеевичем приезжали сюда, чтобы найти того, кто отведёт к знахарке. Алевтина и её муж помогли. Но знахарка нужна была нам не для того, чтобы лечиться у неё, а чтобы расспросить, когда она последний раз видела ту крепостную, которую разыскивает Александр Аполлонович. Понимаете? Это было нужно для расследования, то есть для благого дела.

Ржевский и Петя, следуя этикету, встали одновременно с Тасенькой, как и положено мужчинам, если дама или барышня поднялась на ноги, но не собирается покидать комнату. Вставать горой за Алевтину они не думали, но соблюдение этикета нечаянно придало рассказу Тасеньки дополнительный вес. Старичок смягчился, а затем взглянул на Алевтину без гнева, хоть и сохранил в голосе строгость:

— Алевтина, отвечай. Так, что ли, было?

— Так, батюшка. Так.

— А что ж ты сразу мне не сказала?

— Испугалась.

— Чего испугалась?

— Гнева вашего, батюшка. Стояла ни жива ни мертва. Все мысли спутались.

— Ох, дура баба, — беззлобно бросил старичок. — Ладно, епитимью накладывать не буду. Господь указывает, что простить надобно. И раз такое дело, дай им провожатого ещё раз. Но упаси тебя Бог деньги за это брать. Ты благое дело помогаешь совершить, а посему готовишь себе место в кущах райских — вот твоя плата. Поняла?

— Поняла, батюшка. Благословите.

Отец Федосей перекрестил её и дал поцеловать руку.

«А неплохо в итоге всё сложилось, — подумал Ржевский. — Неужто Фортуна мне снова улыбается?»

— Спасибо, отче, что помогли, — сказал он, вставая из-за стола, потому что священник, судя по всему, засобирался уходить.

— Бог вам в помощь, — ответил отец Федосей, перекрестил поручика, а также Петю и Тасеньку.

Наконец, взяв чернильницу и перо, старичок удалился.

— Уф, — выдохнула Алевтина и снова взглянула на Ржевского с укоризной: — Барин, да кто ж вас за язык-то тянул при батюшке про ведьму говорить! Спасибо барышне — выгородила. Думаете, у меня по хозяйству дел мало? Есть время ещё и поклоны бить, по двести в день?

— Провожатого-то дашь? — спросил поручик.

— Дам. Но не столько потому, что батюшка велел, сколько в благодарность барышне. Вася! — Крестьянка повернулась к шестилетнему сыну, который, как оказалось, всё это время сидел под столом и только теперь высунул голову. — Вася… ты чего?

— Испугался, — ответил мальчик. — Когда батюшка Федосей на тебя кричать стал, я думал, проклянёт. Думал, и меня проклянёт. И спрятался.

— Беги в поле к отцу. Скажи, что щи почти готовы. — Алевтина повернулась к гостям: — С мужем вместе Митька придёт. Тот самый, что в прошлый раз вас водил. Вот снова и проводит.

Всё складывалось как нельзя лучше. Ржевский мысленно возблагодарил Фортуну. «Спасибо тебе, лапушка. Я знал, что у тебя доброе сердце. Никогда не верил тем господам, которые тебя клянут и говорят, что ты злая обманщица. Ты ангел!»

Он как раз придумывал Фортуне очередной комплимент, когда в разговор вклинилась Тасенька:

— Александр Аполлонович, я иду с вами. И не спорьте, ведь на этот раз я одета подходящим образом. У меня даже обувь подходящая — сапожки, а не туфли.

«Тёмный ангел», — подумал Ржевский, мысленно обращаясь к Фортуне, и так же мысленно плюнул. Только что ему казалось, что богиня готова улыбнуться, но вместо этого подтвердилось давнее правило: если что-то не удалось дважды, то третий раз можно даже не пробовать.

Да, Петю удалось уговорить пойти в лес, а Алевтина обещала бесплатно дать провожатого. Но ведь и Тасенька решила пойти. Решила твёрдо, а для поручика это значило, что план по излечению Пети летит к чёрту в третий раз.

— Таисия Ивановна, зачем вам? — спросил Ржевский уже без всякой надежды повернуть дело в нужную сторону.

— Но я же вам говорила, как мне нравится Гёте, помните? — ответила Тасенька. — Мне ещё нескоро представится другой случай познакомиться с ведьмой. Поэтому даже не думайте меня отговаривать.

* * *

«Ну и к чёрту, — думал Ржевский, шагая по лесу вслед за мальчишкой-провожатым. — Ну и пускай колдовство остаётся. Тасенька мне последнее время не напоминала, чтобы я с Петей поговорил? Не напоминала. Может, она и сама забыла. А даже если нет, то забудет. Когда Петя привезёт её домой, сразу начнётся такая карусель из-за помолвки и свадьбы, что им уже будет не до Канта. А после свадьбы — тем более».

Поручик оглянулся на Петю, который, как и в прошлый раз, заметно отставал, но теперь причина отставания была совсем другая. Петя придерживал для Тасеньки ветки, подавал руку, когда надо было перешагнуть через поваленное дерево, и даже обирал с неё листья, если те случайно сыпались ей на плечи и на голову, прикрытую одолженным у Алевтины платком.

Наконец, впереди показался знакомый ельник. Провожатый, как и в прошлый раз, остановился, заявив, что дальше — ни ногой, а остальные путники протиснулись меж деревьями, за которым находилась поляна, заросшая цветами.

Посреди поляны всё так же стояла избушка, хотя поручик, огорчённый последними неудачами, уже был готов к тому, что избушки там не окажется. Мало ли! Отрастила себе куриные ноги и ушла.

«Эх, Фортунушка, — думал Ржевский, — если уж решила наказать меня за некую вину, которой я не знаю, то давай, не стесняйся». Он был готов смириться и с тем, что хозяйки жилища не окажется дома, однако знахарка сидела за столом и готовила некую смесь из сухих трав. Отламывала веточки от пучков, разложенных вокруг, и складывала в мешочек.

— Подождите здесь, — сказал поручик Пете и Тасеньке, а сам шагнул через порог избушки.

Повернув голову, старуха по обыкновению принюхалась:

— Кажись, знакомые ко мне пожаловали. Знакомые, но незваные.

— Хоть ты меня и не звала, ведьма, — ответил Ржевский, — зато ждала.

— Раз не звала, то и не ждала, — возразила старуха, продолжая делать травяную смесь.

— Не юли, — строго сказал поручик. — Или забыла, что я тебе в прошлый раз обещал? Обещал, что если ты мне в чём соврёшь, то я вернусь. А ведь ты соврала! Значит, ждала, что я снова приду.

Ржевский сел за стол, на второй табурет.

— Зачем явился-то? — спокойно спросила знахарка, продолжая своё занятие.

— Ответа требовать! — воскликнул поручик.

— О чём? — спокойно спросила знахарка.

Это неподдельное спокойствие портило Ржевскому игру. Сохранять строгость было всё сложнее.

— Ты в прошлый раз говорила, что не знаешь, кто такой Кощей. Так вот: ты врала. Ты его знаешь.

— А ты с чего взял, что знаю? — Старуха повернулась к Ржевскому и посмотрела на него. Но посмотрела не как слепая, а как если бы чётко видела собеседника, причём насквозь.

Ржевский не знал, что ответить. У него ведь были только догадки о том, что ведьма скрытничает. Ничего определённого он ей предъявить не мог.

Молчание затянулось.

— Значит, вы и есть знахарка Агафья? — вдруг подала голос Тасенька.

Только что она вместе с Петей стояла у двери, ведь Ржевский просил их не входить, но теперь тоже шагнула через порог.

— Да, меня Агафьей зовут, но чаще — ведьмой, — ответила старуха, явно издеваясь над Ржевским, ведь он называл её ведьмой, а имя почти забыл.

Как видно, строгое обращение совершенно на неё не подействовало. Знахарка нисколько не испугалась, однако подосадовать из-за этого поручик не успел, потому что она спросила:

— А тебя как звать, барышня?

— Не говорите ей! — крикнул поручик и даже вскочил, готовясь зажать Тасеньке рот ладонью, если потребуется.

— Что? — не поняла Тасенька.

— Не говорите ведьме своё имя. А то она сможет вас заколдовать.

— Я не верю в колдовство. — Тасенька улыбнулась.

— И всё же я прошу. Для моего спокойствия, — настаивал Ржевский.

— А вы? — всё так же с улыбкой спросила Тасенька.

— Я?

— Вы скрываете от знахарки своё имя?

— Да, — сказал поручик. — Поэтому я вас очень прошу не обращаться ко мне по имени, пока мы здесь.

— Хорошо. — Тасенька кивнула, но продолжала улыбаться.

Помолчав немного, она обернулась к ведьме:

— Не обижайтесь, Агафья, но я предпочту не говорить вам моё имя.

— Как хочешь, барышня, — ответила старуха, продолжая смешивать травы. Она завязала один мешочек, отложила в сторону и взяла следующий.

— Агафья, я премного о вас наслышана и хотела бы с вами побеседовать, — сказала Тасенька, садясь на скамейку у стены, потому что табуретки кончились.

— Некогда мне, барышня, — последовал ответ.

— Вы обиделись?

— Старая я, чтобы на разговоры время тратить. Полечить могу, а для болтовни найди кого-нибудь твоих лет. У молодых времени много.

— Я вас надолго не отвлеку, — вежливо и терпеливо упрашивала Тасенька. — Всего несколько вопросов. Но они очень важные.

Знахарка смягчилась:

— Спрашивай, а я подумаю, отвечать или нет.

— Вы одна здесь живёте? — спросила Тасенька.

— Одна. — Знахарка вздохнула.

— А я слышала, — продолжала Тасенька, — что у вас есть внучка Марина, которая вместе с вами живёт и мастерство перенимает. Где же она?

Знахарка проницательно посмотрела на Ржевского:

— А! Вот из-за чего ты ко мне ругаться пришёл! Про Маринку прознал?

— Прознал, — ответил поручик: — Так где она?

— А нету! — с вызовом ответила старуха. — Кощей украл. Так что ни в чём я тебя не обманула. Одна я тут живу с тех самых пор, как Маринку мою украли.

— Давно украли? — спросила Тасенька.

— В конце весны.

— И вы знаете, кто украл? — уточнила Тасенька.

— Говорю же: Кощей!

— Господин Крестовский-Костяшкин? — снова уточнила Тасенька.

— Он. Кто ж ещё.

— Но откуда вы знаете, что это его рук дело? Вы знакомы с этим господином?

— Нет.

— Тогда откуда знаете о его делах?

— Спросила. Мне ответили.

— Кого спросили? Кто ответил? — не поняла Тасенька.

Старуха принялась рассказывать:

— Маринку прямо отсюда, из избушки, забрали Кощеевы люди. Прямо при мне её связали. Я спросила: «Зачем вам она?» Один из них сказал: «Велено». Я спросила: «Кто велел?» Мне ответили.

— А зачем похитителям признаваться? — удивилась Тасенька. — Будь я похитителем, ни за что не сказала бы, кто мой хозяин.

— Я умею спросить так, чтоб ответили, — пояснила знахарка, но Тасенька не поняла.

— Как это?

— Колдунья она! — напомнил поручик. — Похитители наверняка говорили меж собой, когда Маринку связывали. И кто-то случайно назвал имя товарища, а колдунья услышала и по имени обратилась. И тот, к кому обратилась, всё ей сказал.

— То есть Агафья может приказать что угодно, и все послушаются? — ещё больше удивилась Тасенька. — Тогда почему она не велела похитителям оставить внучку в покое?

— Этого не умею, — ответила знахарка, а поручик опять принялся рассуждать о ведьминых способностях:

— Во-первых, колдунья не все имена знала. Значит, на всех её чары подействовать не могли. А во-вторых, сдаётся мне, она сразу всех околдовать не может, даже если б знала имена. На ватагу у неё сил не хватает.

— Агафья, это так? — спросила Тасенька.

Та промолчала, лишь сильнее зашуршала травками, а Ржевский снова принялся рассуждать:

— Она подробностей не скажет. Это секреты мастерства, а секреты она доверит только преемнице.

— Надо же! — Тасенька посмотрела на поручика: — А вы откуда все эти секреты знаете?

«Своими глазами видел, как ведьма колдует, и что она может», — хотел ответить Ржевский, но вовремя спохватился. Тасенька ведь ясно сказала, что в колдовство не верит.

— Я давно живу в деревне и наслышан о ведьмах, — произнёс он.

— Агафья, а почему похитители вас не тронули? — продолжала допытываться Тасенька. — Особенно после того, как вы разговорили одного из них.

Старуха улыбнулась:

— Побоялись трогать. Да и приказа у них такого не было. Сгребли Маринку в охапку и ушли.

Тасенька на мгновение задумалась:

— Агафья, а после, когда к вам пришёл…

— Тссс! — испугался Ржевский. — Без имён!

— Я помню. — Тасенька в который раз улыбнулась и хотела продолжить расспросы, но знахарка рассказала сама, отвлекшись от травок:

— Когда пришёл ко мне этот добрый молодец, — она кивнула на поручика, — я решила, что удачный случай подвернулся. У молодца пропала красна девица, Полушкой звать. Вот я и решила навести молодца на след. Чтобы он, как в сказке, Полушку свою из лап Кощея вырвал, а заодно и внучку мне вернул. Да только, как я вижу, молодца робость взяла. Не хочет он с Кощеем сразиться.

— Если речь о Крестовском-Костяшкине, то Полушу я у него в усадьбе не нашёл, — возразил поручик. — Я вообще не уверен, что Полуша там.

Старуха опять посмотрела на него всё тем же проницательным взглядом:

— Нашёл. Нашёл ты её! Но сам себе врёшь, что не нашёл. Видать, Кощеева жена — тоже чародейка. Околдовала тебя.

Ржевский, конечно, верил в колдовство, но теперь невольно возмутился:

— Что за вздор! Никто меня не околдовал!

— Я в колдовстве понимаю больше тебя, — возразила старуха. — Поэтому и говорила, что надо тебе лечиться.

— Всё вздор, — повторил Ржевский.

Знахарка пожала плечами:

— Не те нынче сказки. В прежние времена добрый молодец одну девицу любил и на других не глядел. А теперь добры молодцы ветреные стали, никак выбрать не могут: то за одной бегают, то за другой. И духа богатырского поубавилось. Раньше, если девицу кто обидит, добрый молодец сразу хвать меч-кладенец и давай с обидчиком драться. А теперь добрый молодец опасается, как бы под суд не попасть за причинение увечий.

— Хватит меня поучать, — пробурчал поручик.

— А всё-таки зря ты на меня осерчал, — продолжала старуха. — Я тебе ни в чём не врала. И про Полушку твою всю правду сказала, и про Кощея, и про себя. Я и впрямь в лесу одна живу.

Ржевскому стало совестно. Как-то и впрямь всё получилось не по-гусарски. Гусар, конечно, охотник за женскими сердцами, но охота не должна мешать проявляться всем остальным гусарским доблестям. А тут указывают тебе врага, а ты вместо того, чтобы саблю против него обнажить или хотя бы рожу ему начистить, ходишь вокруг да около. Всё сомнениями мучаешься, боишься обидеть человека, который по всем признакам — злодей. Ну и что, что улик маловато! Разве не в том состоит истинная гусарская храбрость, чтобы в минуту сомнений бросаться в атаку без оглядки, надеясь только на Фортуну? «А ты что же? — спросил поручик у себя. — Сам робеешь, а виновата ведьма? Нет, так дело не пойдёт».

Поручик даже встал из-за стола и оправил мундир, чтобы повиниться по всем правилам — с поклоном, даже если слепая старуха поклон не увидит.

— Каюсь, Агафья, — немного нехотя произнёс Ржевский. — Теперь вижу, что ты и впрямь хотела мне помочь. Вруньей я тебя назвал напрасно. — Он чуть помолчал. — А вот ведьмой — не напрасно. Ты всё-таки ведьма, хоть и незлая. Поэтому не взыщи, но имени своего я тебе не скажу.

— Значит, лечиться не хочешь? — спросила та.

— Нет. Я таков, как есть. А ты меня залечишь так, что я самим собой быть перестану.

Тасенька, долгое время сидевшая молча, снова подала голос:

— От чего вас хотят лечить?

— От любви к женскому полу, — ответил поручик. — Ведьма уверена, что это болезнь.

— А вдруг понравится однолюбом быть? — не отставала старуха. — Выберешь среди своих зазноб такую, кто больше всех по сердцу, и будешь с ней жить в покое, а не рыскать по свету. И не бойся: силушку я тебе чуть поубавлю, чтобы ты свою единственную любушку-голубушку до смерти не залюбил. А если не понравится новое житьё, то приходи — верну всё, как было.

— Нет, ведьма, ты меня не обманешь. — Ржевский на всякий случай отошёл от стола подальше, к самой двери. — Знаю я эти хитрости. Ты меня однолюбом сделаешь, а сама помрёшь. И к кому я тогда приду расколдовываться?

— Ну, дело твоё. — Старуха улыбнулась и даже засмеялась, но, поняв, что вылечить поручика не удастся, почти сразу утратила к нему всякий интерес.

Зато преисполнилась вниманием к Тасеньке. Повернувшись на табурете, знахарка стала вглядываться в неё, как будто видит насквозь:

— А с тобой что, барышня? Неужто из одного любопытства ко мне пришла? Чувствую, есть у тебя на сердце камень. Откройся. Может, помогу чем?

Тасенька осталась верна себе:

— Я не верю в колдовство, — ответила она, а Петя, услышав, что речь о ней, сразу оживился. Только что стоял, в задумчивости подпирая дверной косяк, а теперь выпрямился и начал вслушиваться.

— Да, — продолжала Тасенька, — кое-что меня беспокоит, но я знаю человека, который мне поможет. — Она посмотрела на Ржевского. — Мне обещали всё уладить.

Петю это не успокоило.

— Та… — начал он, но Ржевский вовремя цыкнул на него, поэтому младший Бобрич просто подошёл к невесте, сел рядом на лавку и взял за руку: — Что случилось? Что вас беспокоит? Вы мне не говорили.

Тасенька улыбнулась:

— Нет, мы об этом говорили. Я чувствую себя виноватой, потому что вы больше не хотите обсуждать со мной философию Канта. Вот и всё.

— Я хочу, но… — начал было Петя и замолчал.

— Что «но»? — Тасенька попробовала заглянуть ему в глаза.

— Давайте не здесь, — предложил младший Бобрич. — Ведьмина избушка — не самое подходящее место.

— А! — Старуха перевела взгляд на Петю. — Вот оно что! Про Канта говорить не хочешь. Ни с барышней не хочешь, ни с кем другим. — Она опять посмотрела на Тасеньку: — Этой беде я могу помочь.

— Будете колдовать? — спросила Тасенька с явным скепсисом, а Петя встревожился.

— Тут и колдовать нечего, — возразила знахарка. — Поговорю с твоим суженым. Только и всего.

— Суженым? Откуда вы знаете? — Тасенька в который раз удивилась способностям слепой старухи, а Петя встревожился ещё больше.

— Ведьма будет говорить со мной о… — имени Канта он не произнёс, как и всегда. — Вы шутите⁈

Ржевский вспомнил недавнюю беседу, состоявшуюся в саду у Крестовских-Костяшкиных. Младший Бобрич тогда признался, что не вполне счастлив, но ужасно боится менять что-либо. И вот теперь этот страх проявился в полную силу: Петя не хотел, чтобы на него хоть как-то воздействовали. Хоть разговором, хоть колдовством.

Меж тем старуха продолжала настойчиво предлагать свои услуги, а Тасенька отказывалась:

— Агафья, я не понимаю. Как же вы поговорите с моим женихом? Для разговора надо знать, кто такой Кант.

— А я знаю, — невозмутимо ответила знахарка.

— Знаете?

— Знаю. Слыхала. Мудрец-то известный!

— Даже в лесу о нём знают?

— Сорока прилетала да и рассказала мне про Канта этого, — полушутя-полусерьёзно произнесла старуха.

— Удивительная сорока, — всё с тем же скепсисом произнесла Тасенька. — Но ваши знания не пригодятся. Я же сказала, что есть человек, который обещал всё уладить.

— А отчего он до сих пор не уладил? — Старуха посмотрела на Ржевского.

— Это не так просто, — сказала Тасенька. — Нужны особые условия.

— А мне не нужны. — Старуха продолжала смотреть на поручика. — Отчего не попробовать? Если у меня не выйдет, то сами разберётесь, когда условия подходящие будут.

Ржевский наконец-то понял! Ведьма решила сделать доброе дело! Ведь поручик сам сказал, что она незлая. Вот та и захотела показать, что он прав. Старуха увидела последствия лечения, которое оказалось слишком действенным, и предложила исправить. Сама предложила! Зря Ржевский ломал голову, придумывая, чем стращать ведьму, чтобы заставить её расколдовать младшего Бобрича. И стращать не пришлось! Она сама не хотела, чтобы её лечение приносило вред.

— В самом деле. Может, попробуем? — спросил поручик у Тасеньки. — Если вы не верите в колдовство, то чего боитесь? После будете рассказывать об этом, как о забавном приключении.

Петя, по-прежнему сидя рядом с Тасенькой и держа её за руку, нахмурился:

— А может, хватит приключений? Если мы выяснили всё, что хотели, то давайте поедем домой. Сейчас, должно быть, десятый час. Мои родители уже, конечно, обнаружили, что нас нет, и теперь с ума сходят от беспокойства.

Ржевский не сдавался:

— Поедем. Но сначала побеседуйте со старушкой минуту или две. Она ведь помощь предлагает. Нехорошо обижать отказом.

— Вы так к ней переменились! — заметил Петя. — Ещё недавно отказывали ей в доверии, а теперь…

— А теперь всё выяснилось, — закончил поручик. — И у нас в списке пропавших добавился один пункт: пропала Маринка, ведьмина внучка. А сама ведьма, как оказалось, всегда правду говорила, хоть и не всю. Эта старушка заслуживает доверия и вежливого обхождения.

— Но вы по-прежнему считаете её ведьмой, — заметил Петя.

— Она добрая ведьма, — сказал Ржевский. — Добрая. Вам от неё ничего плохого не будет. Не верите ей? А мне верите? Усы даю на отсечение!

— Вот и лечитесь у неё сами, а я — только после вас.

Тасенька молча следила за обоими спорщиками и наконец прервала их:

— Пётр Алексеевич, — сказала она, уже не скрывая от ведьмы имя жениха, — мне неловко это говорить, но пусть Агафья с вами побеседует. Мы оба понимаем, что колдовство, ведьмы и прочее — всё выдумки. От того, что вы с ней побеседуете несколько минут, в вас ничего не изменится. Зато все остальные будут довольны, и мы сможем, наконец, поехать к вашим родителям. Сделайте это ради меня.

— Только ради вас, — согласился Петя.

— Выйдемте. — Ржевский тут же подхватил Тасеньку под руку и потащил на улицу. — Беседа должна быть наедине.

— Поди сюда, раб Божий Пётр, — услышал поручик, уже закрывая дверь.

По одной этой фразе он мог представить, что происходит внутри избушки, но Тасенька, которая не обладала его опытом, разумеется, захотела подслушивать. Она приложила ухо к двери и замерла.

— Что слышно? — с самым невинным видом спросил Ржевский.

— Ничего. Кто-то что-то шепчет, — ответила Тасенька, а через несколько минут кто-то дёрнул дверь на себя изнутри. На пороге стоял Петя, чуть пошатываясь.

— Ну как? — спросила Тасенька.

— Как я и ожидал, — ответил Петя. — Старушка, конечно, очень хотела помочь, но ничего не вышло. Она принялась шептать мне на ухо какой-то вздор, которого я даже не запомнил. Я по-прежнему уверен, Таисия Ивановна, что разговоры о Канте вам докучают и что я не вправе злоупотреблять вашей добротой.

Услышав, что младший Бобрич свободно произносит имя Канта, Ржевский возликовал, хотя внешне остался невозмутимым.

«Ай да ведьма!» — подумал он, и вдруг почувствовал, что возле ноги упал некий тяжёлый предмет. Это оказалось тележное колесо. То самое, которое поручик заметил, когда приходил к избушке в прошлый раз. Тогда колесо стояло, прислонённое к стене, и в минуту сомнений напомнило о Фортуне, стало чем-то вроде знака.

Теперь же оно упало. Но не на ногу, а рядом. Чуть задев сапог и даже не поцарапав. Повезло!

Неужели это тоже следовало понимать как знак? Может, Фортуна пыталась сказать Ржевскому, что вовсе не имела намерений вредить. Просто она, будучи богиней, с самого начала знала, как устроить, чтобы Петя оказался расколдован. Жалобы Тасеньки помогли ведьме понять, что же исправить в случае с Петей. А вот поручик, простой смертный, не мог предвидеть грядущее и даже не догадывался, что присутствие Тасеньки в ведьминой избушке поможет делу, а не помешает. Потому он и считал все усилия Фортуны кознями, хотя следовало бы расценивать их иначе.

«Фортунушка, неужто я, в самом деле, такой дурак? — мысленно спросил Ржевский. — Неужто я тебя не понял?» Богиня, конечно, не ответила. Поручик лишь почувствовал, что кто-то игриво взъерошил ему волосы. Возможно, это Фортуна коснулась его своей ручкой, а возможно, это был обычный лесной ветерок.