Перед входом в гостиницу собралось несколько десятков каких-то бородачей в серых кафтанах и картузах, почти одинаковых. Все громко выражали желание зайти, но хозяин гостиницы не пускал. Он устроил перед входом живой заслон из нескольких своих слуг, а сам, прячась у них за спинами, увещевал толпу:

— Не могу я вас пустить. Христом Богом прошу, не шумите. Тут чиновник важный живёт. Как бы чего не вышло.

Ржевский, наблюдая всё это в окно, пробормотал:

— Кажется, за мной пришли.

Тайницкий встал из-за стола и тоже подошёл взглянуть:

— А что им от вас надо?

— Толком не знаю, — ответил поручик. — Знаю только, что они весьма мной недовольны.

— Отчего же? — с интересом спросил Тайницкий.

— Оттого что я очень нравлюсь их жёнам. — Ржевский хмыкнул и пояснил: — Это местные купцы-старообрядцы. Тёмные люди. Можно сказать, дикари. Молятся на книгу… Как её?

— Священное Писание?

— Домострой. Жён своих держат в большой строгости. Я бы даже сказал, чрезмерной. А женщины, знаете ли, обычно ласку любят, а не строгость.

Тайницкий вдруг вспомнил:

— Погодите. Это те купцы, которые предлагали вам двести рублей серебром? А взамен просили, чтобы вы никогда больше во Ржеве не появлялись?

— Да, — кивнул Ржевский, — но теперь у меня есть основания полагать, что вместо денег мне предложат отведать кулака.

— На дворянина руку хотят поднять? Как видно, вы хорошо старались, чтобы их до такого довести.

— Я? Старался?– Ржевский пожал плечами. — Не особо. Купеческие жёны, если всю жизнь только строгость видели, не очень притязательны.

Поручик продолжал из окна оценивать обстановку, которая пока никак не менялась. Передний край толпы с шумом напирал на живой заслон, пытаясь пройти в двери.

— Коляску его возьмём, — вдруг предложил кто-то в толпе. — А он, ежели забрать захочет, пусть сам к нам явится.

Конь Ржевского, оставленный стоять возле гостиницы, был порядком встревожен суетой вокруг, но встревожился ещё больше, когда его обступили бородачи и потянули к нему руки.

— Конь-то добрый, — сказал один из обступивших. Правда, тут же переменил мнение: — Ух, скотина злющая! Чуть не цапнул.

Меж тем другой бородач залез в коляску и взял в руки вожжи, рассчитывая так совладать с конём.

Ржевский не выдержал и, приоткрыв окно, крикнул:

— Эй! Не тронь. Ответишь за покражу!

Лица всей толпы сразу обратились вверх, ведь окно было на втором этаже.

— Вон он, Рыжий Дьявол! Вон он! — загудели разные голоса. — Спускайся! Потолкуем.

— О чём? — спросил поручик.

— Спустись — узнаешь, — ответил кто-то на переднем крае толпы. Очевидно, это сказал высокий чернявый бородач, отличавшийся особо дерзким видом. Только что упирался руками в живой заслон, а теперь подбоченился и смотрел на Ржевского с вызовом.

— Некогда мне с вами разговаривать, — ответил Ржевский. — У меня дела неотложные.

— А может, боишься? — всё так же с вызовом спросил чернявый бородач.

— Чего мне вас бояться⁈

— Тогда спускайся. А с заднего крыльца не утечёшь, не думай. Мы тебя и там поджидаем.

Из окна выглянул Тайницкий, окинул чернявого цепким взглядом и спросил:

— Ты кто такой?

— Афанасий Матвеевич Кубышкин, купец второй гильдии.

«Ясно, — подумал Ржевский. — Это муж Марфы, который всех собрал. Потому за всех и говорит». А Тайницкий, ничего не зная о разговоре поручика с Марфой Кубышкиной, продолжал спрашивать:

— Это ты людей собрал? На бунт подбиваешь?

Купец сразу смутился:

— Ваше высокоблагородие, да какой бунт! Просто потолковать хотим с господином офицером.

— О чём? — осведомился Тайницкий.

— Это уж наше дело.

В разговор встрял хозяин гостиницы, который, не выходя из-под защиты живого заслона, подвинулся ближе к купцу Кубышкину и посоветовал:

— Ой, не дерзи. Это тот важный чиновник, про которого я говорил. Из Петербурга приехал. Смотри, как бы не аукнулась тебе твоя дерзость.

Купец Кубышкин совсем смутился:

— Ваше высокоблагородие! Да тут такое дело срамное, что не знаю, как и сказать. Вы бы хоть спустились к нам, чтобы я мог говорить потише, на всю улицу про это не кричать.

— Кричи не кричи, а слух уже до Твери дошёл, — заметил кто-то в толпе. — Тверские купцы над нами потешаются.

Ржевский, услышав это, шепнул Тайницкому на ухо:

— А! Вон что их беспокоит. Я-то думал, они своих жён ревнуют, а оказывается, им куда важнее, что скажет купечество в окрестных городах.

Кубышкин продолжал просить:

— Ваше высокоблагородие, спуститесь! И Рыжий Дья… то есть господин офицер пусть спускается.

— А ему зачем? — спросил Тайницкий.

— Потолкуем заодно и вами, и с ним, — ответил Кубышкин. — Ваше высокоблагородие! Вы уж больно высоко. Не могу я так беседу вести.

— Ладно, — сказал Тайницкий. — Сейчас спущусь. И господин офицер со мной спустится, но вы обещайте никакого насилия не делать.

— Слово купеческое! — ответил Кубышкин.

— И остальные пусть обещают.

Толпа громко пообещала, а Тайницкий обратился к Ржевскому:

— Ну что? Пойдёмте разбираться?

Поручик гордо вскинув голову.

— Вы так спрашиваете, как будто можно не ходить. Вы, как и Кубышкин, полагаете, что я испугался?

Не дожидаясь ответа, Ржевский первым направился к выходу из номера, первым спустился по лестнице и первым вышел из дверей гостиницы. Помедлив лишь мгновение, он раздвинул живой заслон и встал прямо перед толпой, которая невольно попятилась и освободила небольшое полукруглое пространство:

— Вот он я, — сказал поручик. — Слушаю вас внимательно, но недолго. Как я уже говорил, у меня неотложные дела.

Через несколько мгновений к нему присоединился Тайницкий, встав по правую руку.

— Сначала я с этим собранием поговорю, — строго произнёс он. — Что это вы шум устроили, если бунтовать не думаете?

— Сами посудите, ваше высокоблагородие, — ответил купец Кубышкин. — Как тут без шума, когда такое дело? Господин офицер нас позорит. Жён наших обхаживает и блуду с ними предаётся. Как нам терпеть такое бесчестье⁈ Страшно стало из дому даже на день уехать. Уедешь, а тут как раз этот… господин офицер в наш город заявится. А если он заявился, то всё — быть блуду. Не с одной, так с другой. Особенно если мужа дома нет. Повадился, как волк в овчарню!

— Однако жёны ваши — не овцы, — заметил Тайницкий. — Что ж вы их не увещеваете?

— Увещеваем, ваше высокоблагородие, — на много голосов ответила толпа. — Увещеваем, — повторил Кубышкин, — да всё без толку. Жёны наши, как только этого дьяв… господина офицера видят, все увещевания забывают. А после твердят «бес попутал». Вы уж простите, ваше высокоблагородие, но верно говорят, что рыжему во святых не бывать. А этот рыжий так и вовсе — дьявол. Послан сюда для искушения.

— А куда священник смотрит? — спросил Тайницкий. — Может, плохо проповеди читает? Не действуют они на ваших жён?

— Да с проповедями всё то же, — сказал Кубышкин. — Жёны наши всё забывают, как только этот Рыжий Дьявол рядом оказывается. Вы уж простите, ваше высокоблагородие, но как его иначе называть, если он такое в городе творит? Никогда прежде не бывало нам такого срама! Купцы в других городах говорят: «Как же вы дела ведёте, если в своём доме порядок навести не можете? Торговля порядок любит». Сперва только в соседнем Зубцове над нами посмеивались. Затем слухи до Старицы дошли. Затем до Твери. Не ровён час, и в самой Москве о нас судачить начнут!

— Да, неприятно, — согласился Тайницкий, а купец Кубышкин, ободренный этими словами, добавил:

— Но ничего! Мы и на эту напасть управу найдём!

— Какую ещё управу? — насторожился Ржевский.

— У всего есть цена, — загадочно произнёс Кубышкин.

— Хотите заставить меня платить по счетам? — ещё больше насторожился Ржевский.

Кубышкин вдруг обернулся к своим товарищам, протянул руки и сказал:

— Давай сюда.

В его руках очутилось что-то, похожее на большой кожаный мяч, и при этом тяжёлое, а затем купец внезапно ткнул этим «мячом» Ржевскому в грудь. Поручик невольно схватил предмет, чтобы оттолкнуть от себя, а Кубышкин сказал:

— Держи, не урони.

Предмет весил полпуда, не меньше. Уронить себе на ногу такую тяжесть не хотелось, поэтому Ржевский послушался и, держа в руках отданную ему вещь, начал её рассматривать. Это оказался кожаный мешок, набитый под завязку так, что стал почти круглым.

— Что это? — не понял поручик.

— Вдвое больше прежнего, — многозначительно произнёс Кубышкин. — Вдвое! От такого даже ты не откажешься.

— От чего? — всё ещё не понимал Ржевский.

— Четыреста рублей серебром, — так же многозначительно произнёс купец. — От двухсот ты отказался, а четыреста небось возьмёшь!

Кубышкин в этот момент выглядел прямо как чёрт, покупающий душу: такой же чернявый, с горящими глазами.

Когда подобное встречается в пьесах, это весьма драматичная сцена. Искушаемый должен метаться и сомневаться. Однако поручик не почувствовал драматичности момента и просто сказал:

— Нет.

— Как? — опешил купец.

— Так, — ответил Ржевский. — Я и раньше говорил, что гусары денег не берут.

— Но это не деньги, — возразил Кубышкин. — Это деньжищи!!!

Поручик вместо ответа ткнул мешком в грудь купцу.

— Держи свою тяжесть.

Тот в свою очередь вынужденно подставил руки, чтобы не уронить полпуда серебра себе на ногу. Толпа недовольно загудела.

— Ваше высокоблагородие! — возопил Кубышкин, обернувшись к Тайницкому. — Да он смеётся над нами! Паскудник! Чума рыжая! — И тут же добавил вкрадчиво: — А нельзя ли его как-нибудь к ответу привлечь за оскорбление степенных людей? — Он тряхнул полупудовым мешком. — Мы бы в долгу не остались.

— Нет, — ответил Тайницкий, — привлечь нельзя. Он же бранных слов не говорил. А в Уставе благочиния предусмотрено наказание только за бранные слова. Зато тебя, купец, за это привлечь можно. Ты уже столько бранных слов наговорил, что я со счёта сбился.

— А я… — опять смутившись, пробормотал Кубышкин и снова возопил: — Как же так, ваше высокоблагородие⁈ Мы же у вас защиты ищем и помощи! А вы…

— А теперь слушайте, купцы, что я вам скажу, — громко и с важностью произнёс Тайницкий. — Купцы из других городов зря над вами потешаются. А пройдёт время — завидовать начнут.

— Это почему же? — удивился Кубышкин, а толпа за его спиной замерла в ожидании ответа.

Тайницкий продолжал:

— А потому что господин Ржевский, которого вы из своего города гоните — человек известный. Его даже в Петербурге знают. И за границей тоже. Даже в самом Париже, — он обернулся к поручику. — Да, Александр Аполлонович? Вы ведь и в Париже по себе воспоминания оставили?

— Конечно! — ответил Ржевский.

— Так вот, — Тайницкий снова обратился к толпе, — через господина Ржевского ваш город прославится.

— Не надо нам такой славы, — загудела толпа.

— Тихо! — крикнул Тайницкий. — Я же вам не про нынешний день говорю, а про то, что будет года через три. К тому времени господин Ржевский в ваш город ездить перестанет.

— С чего это? — спросил Кубышкин. — Ему тут как мёдом намазано.

— Он наверняка на военную службу вернётся, — сказал Тайницкий, а Ржевский, удивляясь его проницательности, добавил:

— Я уже прошение отправил государю. Ездил в Тверь на суд… Нет, судили не меня, я был свидетелем. В общем, ездил в Тверь, а там у меня генерал знакомый, и он мне помог прошение по всей форме составить и отправить.

— Вот! — Тайницкий кивнул в сторону поручика. — Господин Ржевский на военную службу вернётся, а слава города Ржева останется. Все будут знать, что есть такой город Ржев. И через двадцать лет будут знать. И через пятьдесят лет. И через сто.

— Сто лет будут помнить, как проезжий офицер с нашими жёнами блудил? — Кубышкин вытаращил глаза. — Сохрани, Господь, от такой напасти!

— Да как же вы не понимаете! — Тайницкий будто рассердился. — Всякая слава торговле помогает. Не мне вам рассказывать, что всякий человек охотнее купит знакомый товар, а незнакомые товары брать не станет без крайней нужды. Так что если Ржев будет на слуху, то и все товары, из Ржева вывозимые, продаваться станут лучше. Повезёте вы, к примеру, пеньку на продажу куда-нибудь далеко. Вас там спросят: «Что за пенька?» «Ржевская», — скажете вы, и у вас её охотно купят. А старицкую пеньку не купят. Скажут: «Что это за город Старица? Не слышали». Вот тогда старицкие купцы, которые над вами посмеивались, завидовать будут.

— А! — единым вздохом отозвалась толпа.

— А затем станет ещё лучше! — с важностью продолжал Тайницкий. — Потянутся к вам путешественники, потому что захотят посмотреть на город, который был так мил сердцу знаменитого поручика Ржевского.

— И что путешественники тут станут делать? — спросил кто-то из толпы. — Тоже блудить?

— Зачем же! — Тайницкий развёл руками. — Станут городскими видами любоваться и деньги свои здесь тратить. Ведь так устроен путешественник, что куда ни приедет, обязательно там потратится. Опять же — вашему городу польза. Особенно, если правильно дело повести. Пустить, например, слух, что господин Ржевский весьма уважал пирожки по здешнему рецепту. А путешественники станут эти пирожки охотно раскупать даже по двойной цене.

— А! — опять выдохнула толпа.

— Думаю, уже лет через двадцать такое паломничество в ваш город начнётся. И через пятьдесят лет так же будет! И через сто! И через двести! Если вы сами от своего счастья не откажетесь, — закончил Тайницкий.

В воздухе повисла тишина. Купцы стояли, поражённые внезапным открытием. Даже Ржевский был впечатлён только что услышанной речью. Он и не знал, что может приносить такую пользу здешней торговле.

Тишину прервал Кубышкин. Поклонившись Тайницкому так низко, насколько позволял полупудовый мешок в руках, купец сказал:

— Благодарим, ваше высокоблагородие. — Он обернулся к толпе и весело воскликнул: — А господин чиновник-то не даром хлеб свой ест! Деньги нам сберёг и от греха уберёг.

— Какого ещё греха? — насторожился Ржевский.

— Да мы тут промеж себя решили, — весело отозвался Кубышкин, — что если ты окажешься такой дурак, что на четыреста рублей не согласишься, мы тебя изловим и зубы тебе повышибаем. Авось без зубов ты нашим жёнам станешь не мил.

Поручик невольно провёл по зубам языком: все ли на месте.

— Но раз такое дело, — продолжал Кубышкин, — оставайся зубастый.

Толпа развернулась и молча пошла прочь. Слышно было только, как купец Кубышкин передавал кому-то мешок с деньгами:

— На. Теперь ты тащи. Лучше б на ассигнации поменяли. Такая тяжесть!

— Ты ж сам говорил: «Так весомее», — раздалось в ответ.

— Ну, может, и говорил. А теперь этот вес нам руки тянет, не рыжему…

Ржевский и Тайницкий тоже развернулись, собираясь идти обратно в номер.

— А что, Иван Иванович, — тихо спросил поручик, — вы правда думаете, что обо мне через двести лет будут помнить?

— Если постараетесь, то наверняка будут, — ответил Тайницкий.

— На счёт этого не беспокойтесь, — сказал Ржевский. — Я постараюсь.

* * *

Снова поднявшись в номер к Тайницкому, Ржевский молчал. Поручик всё ещё оставался под впечатлением от чудесной развязки, которую получила история с местными купцами.

На фоне этого удивительного события не таким уж удивительным казалось то, что обед, долгое время простоявший на столе, так до конца и не остыл. Очевидно, еде не дала остыть летняя жара.

— Ну что ж, — сказал Тайницкий, садясь за стол. — Первая половина дня прошла с пользой. Значит, имею моральное право подкрепиться.

«И всё-таки он к себе строг», — подумал поручик, доедая свои котлеты, на которые, если подумать, тоже имел моральное право, потому что за минувшие полдня успел много всего.

Трапеза прошла в молчании, а затем Тайницкий, вытерев рот салфеткой, сказал:

— А теперь пойдёмте в полицию.

— Зачем? — не понял Ржевский. — На купцов жаловаться?

— Нет, — терпеливо объяснил Тайницкий. — Проверим ваш список пропавших крепостных. Если об их пропаже действительно никто не заявлял, это будет весьма занятный факт.

Воспользовавшись коляской Ржевского, они весьма быстро добрались до здания полиции, которое, как и большинство зданий в городе, было деревянным.

Как когда-то в Твери, Тайницкий предложил заехать во двор полицейской части и оставить коляску у заднего крыльца. И опять так же, как когда-то в Твери, Ржевскому пришлось пробираться по весьма непрезентабельному чёрному ходу, который вывел в комнату, похожую на вестибюль, с лестницей на второй этаж.

Поднявшись по этой лестнице, которая была куда более скрипучей, чем в здании тверской полицейской части, Ржевский вслед за Тайницким завернул в тесную комнатку с одним окном, где в углу за большим столом, покрытым зелёным сукном и заваленном бумагами, сидел какой-то усач в зелёном мундире — судя по всему, пристав.

— Здравствуйте, Пётр Петрович! — воскликнул пристав при виде Тайницкого, вскочил и поклонился.

Ржевскому он тоже кивнул, а поручик подумал: «Только бы случайно не назвать Ивана Ивановича Иваном Ивановичем, а то здесь-то он Пётр Петрович, конфуз выйдет».

— Здравствуйте, — кивнул Тайницкий.

— Опять деликатное дельце? — спросил пристав, жестом предлагая гостям присесть на табуретки возле стола.

— Опять, — ответил Тайницкий, вынимая из внутреннего кармана список. — Мне бы узнать, разыскивает ли кто-нибудь вот этих крепостных.

— Сбежали? — спросил пристав, принимая от собеседника список.

— Пропали, — ответил Тайницкий. — Но если их разыскивают, то, полагаю, как беглых.

Пристав развернул список, который, пусть и был сложен аккуратно, всё равно остался мятым:

— А что это? — Снова усевшись за стол, он принялся читать на обороте: — Коляска, лестница, свечи, чёрные плащи, топор… С сектой, что ли, дело имеете?

— Не исключено, — совершенно спокойно ответил Тайницкий. — Но что на счёт крепостных? Их список с другой стороны.

— Все из одной деревни? Одного помещика? — уточнил пристав.

— Да. — Тайницкий и Ржевский одновременно кивнули, ведь Полуши в списке не было. Там были только те, что из Пивунов.

— А давно пропали?

— За последние полгода.

Пристав вопреки ожиданиям начал не читать, а считать.

— Один, два, три, четыре и девка Маринка какая-то. Значит, пятеро. — Подумав лишь мгновение, он уверенно сказал: — Нет, никто их не разыскивает.

— Это совершенно точно? — с некоторым удивлением спросил Тайницкий.

— Точнее некуда.

— И вам не надо проверить списки? Поднять архив? Неужели в уезде так мало беглых, что всех можно помнить?

— Нет, не мало, — ответил пристав. — Но бегут по одному, по двое. Бывает, что семьёй бегут. А тут у одного помещика четыре мужика и одна девка. С таким заявлением о пропаже никто не приходил. Не то что за последние полгода, а даже за год.

— Понятно. — Тайницкий взял со стола список, убрал обратно во внутренний карман и, кажется, собрался откланяться, но тут пристав обратился к своему посетителю с довольно странным вопросом:

— А скажите, Пётр Петрович, мне такую вещь. Вот вы человек образованный и наверняка знаете, есть ли, в самом деле, такая страна, — он произнёс по слогам, — Тран-силь-ва-ни-я.

— Честно говоря, не слышал, — ответил Тайницкий и уже встал с табурета, но Ржевский вдруг рявкнул:

— Стой! — и воззрился на пристава горящими глазами.

— Что вы так смотрите? — смутился пристав. Он успел привстать, собираясь проводить гостей, но от взгляда поручика снова плюхнулся на стул и оглянулся на Тайницкого, как будто искал защиты.

— А кто вам рассказал про Трансильванию? — спросил Ржевский. Он уже успел уяснить себе, что кроме Пети Бобрича и Тасеньки, которые были как ходячие библиотеки, вряд ли кто-то в Ржевском уезде мог случайно иметь сведения о Трансильвании. Крестовская-Костяшкина знала об этом медвежьем угле Европы, потому что родилась и выросла недалеко оттуда. Но откуда же о Трансильвании узнал пристав? Он явно не был очень уж образованным человеком. Значит, либо ему в собеседники попался кто-то вроде Пети и Тасеньки, либо…

— Дама одна, — чуть запинаясь, ответил пристав. — Говорила, что есть такая страна, где крестьяне пропадают куда чаще наших. Но искать их никто и не думает. Если кто пропал, то всё, ничего не поделать: значит, либо медведь задрал, либо волки сожрали, либо упыри.

— Упыри⁈ — Ржевский аж вскочил и навис над столом, а пристав отодвинулся на своём стуле подальше к стенке:

— Пёрт Петрович, что это ваш приятель так на меня смотрит? Как будто сам сожрать хочет.

Поручик опомнился, а Тайницкий успокаивающе потрепал его по плечу и заставил сесть:

— Александр Аполлонович, что случилось?

— Долго объяснять, Ива… то есть Пётр Петрович, — ответил Ржевский. — Но вы попросите, пожалуйста, пристава, рассказать подробно про ту даму. Пусть скажет, кто она и зачем приходила.

Тайницкий, на всякий случай так и оставшись стоять возле поручика, кивнул приставу.

— Да, расскажите, пожалуйста. Очень обяжете.

— Красивая такая дама.

— Имя? — спросил Тайницкий.

— Имени не спросил.

— Отчего же?

— Незачем было, — ответил пристав. — Она же пришла не по делу, а так… спросить.

— О чём?

— О том, как движется другое дело.

— Какое дело? — спросил Тайницкий.

— Да тоже на счёт пропавших, — продолжал рассказывать пристав. — Сказала, что её сосед подавал прошение о розыске беглых крестьян. А когда сосед узнал, что она во Ржев поедет, то попросил не в службу, а в дружбу зайти и узнать, как дело движется.

— И что же?

— Там двое беглых было. Два мужика. Дело, как вы понимаете, обычное, не из ряда вон, поэтому я по памяти сказать не смог, в бумаги полез. А пока я в бумагах рылся, она меня разговорами развлекала. Вот тогда и сказала про, — пристав опять произнёс по слогам, — Тран-силь-ва-ни-ю. Я даже спросил: «Вы сами, случаем, не оттуда родом?» Она засмеялась, сказала: «Нет».

— А дело нашли? — спросил Тайницкий.

— Странно, но нет, не нашёл, — сказал пристав. — Все бумаги перерыл, но дела не нашёл. А дама вздохнула: «Что ж, так и скажу соседу, что дело потерялось. Пусть ещё раз прошение подаёт». С тем и ушла.

— Если вы искали дело, — заметил Тайницкий, — эта дама должна была сказать фамилию помещика и название деревни.

— Хоть убейте, фамилию помещика не помню. — Пристав виновато вздохнул, но тут же встрепенулся. — Зато название деревни помню. Занятное такое — Пивуны. Видать, там кабак есть.

— Нет там никакого кабака! — запальчиво произнёс Ржевский. Он до последнего сдерживался и молчал, чтобы не пугать рассказчика, но теперь прорвало. — Там просто источник есть, в котором вода очень вкусная. Все проезжие к нему заворачивают, чтобы попить. Потому и Пивуны!

Пристав опять насторожился, а Тайницкий сказал:

— Благодарю. Очень помогли. Мы с Александром Аполлоновичем пойдём, с вашего позволения, — он взял Ржевского под руку и потащил к выходу.

— Конечно, — ответил пристав и добавил без всякого воодушевления: — Если ещё что нужно, заходите. Окажем всякое содействие. Но лучше без приятелей приходите.

Тайницкий довёл Ржевского до коляски, а когда оба уселись, спросил:

— Так что же это всё значит?

— Это она! — воскликнул поручик так, что даже конь вздрогнул. — Она! Крестовская-Костяшкина! Жена этого типа! И она мне сама проговорилась, когда я у неё в гостях был.

— О чём проговорилась?

— Что ей смешно, что когда её кто-то связывает с Трансильванией. Я, помнится, спросил, чтобы разговор поддержать: «Кто ж вас связывает?» А Крестовская-Костяшкина сразу испугалась и ничего толком не ответила. А выходит, она про разговор с приставом вспомнила. Ведь пристав её спросил: «Вы, случаем, не из Трансильвании?»

— Дело всё занятнее и занятнее, — пробормотал Тайницкий, а Ржевский вдруг задумался:

— Только я так и не понял, на кой ей надо было пристава расспрашивать. Чего она хотела? Ведь про соседа и его прошение, ясное дело, наврала. Сосед в своей усадьбе давно не появлялся. Я вам сам говорил. Так зачем это всё?

— А это мы выясним, но не у Крестовской-Костяшкиной. — Тайницкий хищно улыбнулся и опять стал похож на коршуна. — Далеко отсюда эти Пивуны? К вечеру добраться успеем?

* * *

Погонять рысака, за день одолевшего уже порядочное расстояние, опять не требовалось. Конь прекрасно сознавал, что бежит в сторону дома, поэтому испытывал ещё больше воодушевления, чем утром. Коляска для него как будто ничего не весила, а ведь в ней теперь сидел не один пассажир, а двое.

Ржевский тоже чувствовал воодушевление и всё думал: «Вот ведьма пеняла мне, что я не хочу взять меч-кладенец и с Кощеем сразиться. А что бы она теперь сказала? Ведь я, получается, с собой везу карающий меч правосудия. Это получше кладенца! Вот я этим мечом правосудия и разделаюсь с Кощеем!»

Карающий меч правосудия, которым был не кто иной, как Тайницкий, всю дорогу оставался погружён в размышления. Лишь иногда спрашивал, долго ли ещё ехать, а то уже спина затекает — пройтись бы, размяться.

— Не завернуть ли нам к Бобричам? — предложил Ржевский после очередного такого вопроса. — Там и разомнётесь. К тому же в долгом пути надо делать остановки: это и людям, и лошадям полезно.

— А Бобричи это кто такие? — спросил Тайницкий.

— Мои хорошие знакомые. Очень гостеприимные люди.

— Гостеприимные? Нет, нет, нет! Знаю я это сельское гостеприимство. Мы от них раньше, чем завтра не вырвемся. А у нас с вами дело.

— Хорошо, — кивнул поручик и запоздало понял, что так даже лучше. Ведь Тайницкий — не дурак, и в его присутствии было бы очень трудно предупредить всё многочисленное семейство Бобричей, а также Тасеньку и Белобровкину, что они должны делать вид, словно ничего не знают о петербургском чиновнике, приехавшем в уезд во исполнение секретного предписания. Нет, не зря жена Бобрича боялась, что у её семейства могут случиться неприятности из-за разглашения государственной тайны!

Наконец показались хорошо знакомые поля, лес и речка. Уже недалеко была деревня Ржевского — Горелово, а значит, и усадьба, но заезжать в усадьбу к поручику Тайницкий тоже отказался.

— Нет, нет, нет. Прежде всего — дело. А как покончим, так у вас и заночуем.

Рысак, кажется, остался недоволен таким поворотом событий. На очередной развилке конь аж два раза пытался показать хозяину, что домой — вон в ту сторону, а не в ту, но в итоге подчинился и уже совсем не так резво, как минуту назад, побежал в сторону Пивунов.

В Пивунах Ржевский, проезжая по главной деревенской улице, вдруг подумал, что вокруг как-то удивительно тихо и пусто даже по деревенским меркам. Никаких жителей не встретилось, а ведь вечером, когда солнце уже заметно склонилось на закат, в деревне как раз должно быть оживлённо. Как же гулянье, посиделки и прочее?

Тайницкий меж тем зорко высматривал кого-нибудь, кого можно расспросить. Ржевский уже хотел предложить вернуться в начало улицы, к дому Ивана Щербины, но спутник как раз высмотрел древнего старичка, который, сидя на лавке возле ворот, подставил лицо вечернему солнцу.

— Вон там остановитесь, Александр Аполлонович. Сейчас мы старичка расспросим.

Поручик подъехал, куда просили.

— Эй, старина, — громко произнёс Тайницкий, — к дому вашего управляющего как проехать?

— А так же, как и в усадьбу, — ответил старичок, чуть приоткрыв сощуренные от солнца глаза. — Управляющий в барской усадьбе живёт.

— А усадьба где?

— Да езжайте вон туда, — загорелая узловатая рука махнула в сторону дальше по улице. — Версты две по дороге, так и доедете.

— А управляющий ваш какой из себя? — продолжал спрашивать Тайницкий. — Молодой? Старый? Как его узнать?

— Не знаю, что и сказать тебе, барин, — ответил старичок. — Я уж сам давно на него не глядел.

— Глаза подводят?

— Да нет. С глазами всё слава Богу. Просто мне к нему ходить незачем, а он к нам нечасто наведывается. Когда последний раз я его видел, был он не молодой, не старый, а так…

— А ещё что о нём скажешь? — продолжал спрашивать Тайницкий. — Может, он отставной офицер? Или бывший чиновник? Он сам-то дворянин или мещанин?

— Дворянин! — важно ответил старик, всё так же подставляя лицо вечернему солнцу и почти не раскрывая глаз. — А как же! Стал бы наш барин имение доверять кому попало. — Старик задумался. — А ведь так оно и вышло: кому попало доверил. Управляющий этот только и может, что деньги пересылать нашему барину. А в дела не вникает. У нас в деревне староста за всем следит.

— А как его зовут?

— Старосту?

— Управляющего вашего.

Теперь старик широко раскрыл глаза и из-под ладони, чтобы солнце не слепило, внимательно оглядел собеседника:

— Барин, а как же ты к нему едешь, а имени не знаешь?

— Так и еду, — ответил Тайницкий. — По государеву делу.

— По государеву? — старик аж встал с лавки. — Неужто государь прознал о наших бедах?

— Не то чтобы прознал, но слухи ходят, — ответил Тайницкий. — Вот я и послан государем, чтобы на месте всё посмотреть и со всем разобраться.

— Барин! — старик отвесил ему поясной поклон. — Ты уж разберись! А то у нас совсем беда. Упыри людей крадут, а управляющему нашему дела нет. Сколько раз наш староста к нему ходил, просил призвать власти, а управляющий только отмахивался. А всё почему? Потому что его упыриха очаровала.

— Что? — Тайницкий поднял брови. Ржевский был не так сильно удивлён, но мало что понял.

— Истинный крест, барин! — Старик перекрестился и добавил совсем непонятное: — А ежели что, барин, то ты не думай. Мы против государя не бунтуем. И против барина нашего не бунтуем. Если б мы знали, что ты явишься, мы бы сидели тише воды ниже травы. Ежели мы что и учинили, то только с отчаяния.

— А что вы учинили? — Тайницкий встревожился.

— Да откуда ж мне знать, если я тут сижу? А вот мужики наши вернутся, расскажут.

— Откуда вернутся?

— Из упыриного логова.

Лицо Тайницкого уже не выражало тревогу. Он расслабился и чуть заметно вздохнул.

— Хорошо. Я во всём разберусь. А теперь скажи, как зовут вашего управляющего.

— Родион Михайлович его зовут, а фамилия немецкая, не выговоришь.

— Что ж, спасибо, старина, — сказал Тайницкий. — Ты нашему делу очень помог.

Ржевский тронул поводья, коляска покатила дальше по улице и выехала за пределы деревни. Тайницкий сидел молча, ничего не пояснял, поэтому поручик решился спросить:

— А что это старик говорил на счёт упырей и бунта? Вы что-нибудь поняли?

— Старик из ума выжил, — прозвучало в ответ. — Жаль, когда такое встречаешь. Однако нужные сведения он нам всё-таки сообщил.

* * *

Усадьба, где жил управляющий, имела вид романтического запустения. Кованые ворота со следами ржавчины стояли распахнутыми. Почти весь двор зарос буйно цветущими травами высотой по колено, а то и по пояс. Посреди двора тёмной громадой высился двухэтажный барский дом с заколоченными окнами, но рядом, в пристройке-флигеле, явно кто-то обитал.

Двор перед флигелем был нисколько не заросший и даже посыпан свежим песком. Цветы в палисаднике имели вид ухоженный. Чуть поодаль располагался скотный двор, и там тоже всё выглядело вполне опрятно.

Стоило коляске подъехать к крыльцу флигеля, как из дверей вышел господин средних лет, гладко выбритый, в модном коричневом фраке, да и белый шейный платок был повязан со вкусом.

Тайницкий, проворно выбравшись из коляски, кивнул.

— Добрый вечер. Мы хотели бы видеть здешнего управляющего.

— Родион Михайлович Рейнфельд, к вашим услугам. — Господин в коричневом фраке и белом шейном платке тоже кивнул. — С кем имею честь?

Тайницкий сказал, что является чиновником по особым поручениям. Назвался Скрытниковым, а Ржевский опять подумал, что самое главное — случайно не сказать «Иван Иванович» вместо «Пётр Петрович».

Меж тем Тайницкий указал на поручика:

— А это Александр Аполлонович Ржевский, представитель местного дворянства.

Поручик кивнул, а про себя отметил, как ловко Тайницкий выразился. Можно было подумать, что речь идёт о предводителе уездного дворянства, но Ржевского на такую должность никогда бы не выбрали, даже если бы он вздумал избираться. «Представитель» — это вроде то же самое слово, а вроде и не то.

— Чем обязан, господа? — спросил Рейнфельд.

— Дело деликатное, неудобно говорить на крыльце, — ответил Тайницкий.

Хозяин флигеля смутился:

— Простите, господа. Прошу за мной. У меня редко бывают гости, поэтому я немного отвык их принимать.

Тайницкий и Ржевский проследовали за Рейнфельдом в гостиную, обставленную вполне обычно. А ещё поручику подумалось, что это гостиная холостяка, который живёт один — ни матушки, ни тётушки, ни сестры рядом нет.

Иначе и подумать было нельзя, ведь прямо на столе стояла бутыль из белого стекла с напитком медового цвета. Явно не компот! А ведь ни одна женщина не позволит в своём доме вот так пить. Непременно заставит перелить напиток из бутыли в графин, ради красоты и изящества.

Рейнфельду, конечно, никто не указывал, как пить. Возле бутыли, уже опустевшей на четверть, стояли бокал и тарелка с нарезанной пастилой.

Ржевскому даже стало немного завидно, ведь напиток медового цвета выглядел очень маняще и будто светился в лучах вечернего солнца.

— Крупник? — отчего-то спросил поручик.

— Да, это крупник, — ответил Рейнфельд, убирая бутыль и остальное в шкаф. — Простите, что не угощаю. У вас же дело.

По счастью, хозяин флигеля как раз повернулся спиной, поэтому не видел, как Ржевский вдруг выпучил глаза и открыл рот, чтобы крикнуть: «Это она!», но в последний момент сдержался.

Поручик, помня о том, как пристав ржевской полиции чуть не принял его за сумасшедшего, решил всё-таки помолчать. Пожалуй, не следовало мешать Тайницкому вести допрос, а уж затем можно было бы раскрыть все карты.

— Прошу садиться, господа, — сказал Рейнфельд, указывая гостям на стулья возле опустевшего стола, и сам тоже сел. — Так что же вас ко мне привело? Что за деликатное дело.

Тайницкий начал с главного:

— Хотелось бы спросить, знакома ли вам фамилия Крестовский-Костяшкин.

— Как? — Рейнфельд как будто насторожился.

— Крестовский-Костяшкин.

— Нет, не знакома, — ответил Рейнфельд уже совершенно спокойно.

Тайницкий склонил голову набок, приглядываясь к добыче, будто коршун.

— А мне показалось, эта фамилия вызвала некий отклик в вашей душе.

— Нет-нет, — сказал Рейнфельд и почесал шею под левым ухом. — Просто сначала мне показалось, что это другая фамилия, действительно мне знакомая. А вот фамилию Крестовский-Костяшкин я не знаю.

— Странно, — сказал Тайницкий. — Ведь вы с господином Крестовским-Костяшкиным соседи, хоть и дальние.

— Ничего странного, — ответил Рейнфельд, — ведь я простой управляющий, хоть и дворянин. Местной публике я неинтересен, вот со мной и не знаются.

— Совсем?

— Совсем. А для чего? Жених я незавидный. К тому же в карты не играю, под гитару не пою, занимательные истории рассказывать не умею и танцую плохо, то есть для развлечения общества негоден.

— И сами местным обществом не интересуетесь? — уточнил Тайницкий.

— Именно так, — сказал Рейнфельд, снова почесав шею под ухом. — Поэтому фамилия Крестовский-Костяшкин мне незнакома.

Ржевский, по правде говоря, скучал и не мог дождаться, когда же Тайницкий выведет своего собеседника на чистую воду. От скуки поручик не столько вслушивался в слова, сколько наблюдал за движениями Рейнфельда и невольно начал приглядываться: «Что он там чешет?» Невзначай вспомнились слова полкового лекаря: «Не чеши, дольше заживать будет».

Впрочем, от этого воспоминания самому захотелось почесаться. Левое плечо, на котором Крестовская-Костяшкина оставила следы своих ногтей, как будто зазудело.

Рейнфельд меж тем продолжал:

— Я вообще мало кого знаю из соседей. Если только по делу приходится с ними говорить. Например, из-за межевого спора. Но я, знаете ли, человек серьёзный. Если мне поручено управление этим имением, я буду отстаивать интересы своего нанимателя. Я не уступлю в споре лишь из любезности. Как видите, это ещё одна причина для окрестных помещиков не знаться со мной.

— Понимаю вас, — кивнул Тайницкий и выждал паузу, а собеседник вдруг отчего-то показал нетерпение:

— Господа, это всё? Или есть ещё вопросы?

— А вы куда-то торопитесь? — спросил Тайницкий.

— Никуда не тороплюсь. Но время уже довольно позднее, — заметил Рейнфельд. — Поэтому если у вас больше нет вопросов ко мне, то не буду задерживать.

Тайницкий снова посмотрел на него, как коршун на добычу.

— И вам совсем не интересно знать, почему чиновник по особым поручениям интересуется личностью вашего соседа Крестовского-Костяшкина?

— Нет, не интересно. А даже будь иначе, вы бы мне всё равно не сказали. Полагаю, что это государственный секрет.

Тайницкий нарочито задумался:

— Странно. Вот окрестные помещики, к которым я ездил и расспрашивал, всегда задавали мне этот вопрос. Даже не надеясь получить ответ, всё равно спрашивали. Проявляли живой интерес. Отчего же вы ведёте себя иначе?

— Даже не знаю, что вам на это ответить, — Рейнфельд развёл руками, затем положил руки на колени, а затем опять почесал шею в том же месте.

— А может быть, вы совершенно уверены, что дела вашего дальнего соседа никак на вас не отразятся? — спросил Тайницкий.

Рейнфельд собирался что-то ответить, но тут заметил, что Ржевский всё более внимательно приглядывается к его шее.

— А… А что это ваш спутник так на меня смотрит?

Поручик, сидя на стуле, аж на бок склонился, чтобы иметь лучший обзор. А затем, раз уж его манёвр всё равно заметили, вскочил и начал рассматривать шею Рейнфельда чуть ли не в упор:

— А что это у вас там?

— Ничего.

— А что это вы всё время чешете? — не отставал поручик.

Тайницкий не понял:

— Александр Аполлонович, в чём дело?

— Ива… то есть Пётр Петрович, попросите господина Рейнфельда снять платок и расстегнуть ворот рубашки, чтобы мы видели шею.

— Зачем? — по-прежнему не понимал Тайницкий.

— Там улика!

Тайницкий весьма заинтересовался:

— Родион Михайлович, если вас не затруднит, снимите платок и расстегните ворот рубашки.

— Может, совсем до гола раздеться? — возмутился Рейнфельд.

— Именем закона приказываю вам подчиниться, — грозным голосом произнёс Тайницкий и резко встал, угрожающе глядя на собеседника сверху вниз.

Это произвело впечатление даже на Ржевского, который давно отвык бояться своего приятеля-следователя.

Рейнфельд непослушными руками развязал платок, стащил с шеи, расстегнул ворот рубашки и как-то обречённо спросил:

— Ну что?

— Ну что? — повторил Тайницкий, обращаясь к Ржевскому, а поручик, очень довольный собой, ответил:

— Я так и думал: укус!

— Чей укус? — не понял Тайницкий, но обречённость в голосе Рейнфельда, конечно, подсказывала опытному следователю, что всё происходящее очень важно.

— Женский укус, — ответил Ржевский. — И даже больше скажу. Я могу назвать имя дамы, которая кусала. Это госпожа Барбара Крестовская-Костяшкина.

При звуке этого имени Рейнфельд аж подпрыгнул на стуле, а поручик меж тем заглянул туда, где в расстёгнутом вороте рубашки виднелась ключица:

— Эгей! Да там ещё и царапины! Ну точно — она!

Рейнфельд посмотрел на Ржевского, как приговорённый, который всё ещё надеется на помилование:

— Откуда вы знаете?

— А вы как думаете? — без всяких сантиментов произнёс поручик. — Вот вы нам показали… А хотите, я вам тоже покажу? Эта дама мне на плече царапины оставила. И укусить пыталась, но я не дался.

— Когда это было?

— Да прошлой ночью. И мне уже новое свидание назначено.

Рейнфельд совсем сник и пробормотал:

— Вот, значит, как.

— Ну что? Показать? — не отставал поручик, а его собеседник вдруг сверкнул глазами и вскочил на ноги:

— Да что вы мне покажете⁈ Думаете, меня это удивит⁈ А вот я вам кое-что покажу! — Он стащил с себя сюртук, жилет, расстегнул рубашку и в итоге разделся по пояс.

Открывшееся зрелище потрясло даже Тайницкого.

— Ого! — тихо воскликнул он.

— Вот же упыриха! — так же тихо воскликнул Ржевский.

На плечах и шее Рейнфельда виднелось аж несколько укусов разной степени свежести. И царапин на теле было в избытке. И свежих, и почти заживших.

— Ну что⁈ Видели⁈ — с каким-то превосходством спросил Рейнфельд.

— А! — задумчиво протянул Ржевский. — Теперь понятно, почему у неё муж импотентом стал. И понятно, почему у неё любовники не задерживаются — раз в полгода приходится нового искать. Кто ж такое выдержит долго?

— А я вот больше полугода, — не без гордости сказал Рейнфельд.

— Значит, фамилия Крестовский-Костяшкин вам всё-таки знакома, — подытожил Тайницкий.

— Ну, конечно, дама мне представилась и упоминала, что у неё есть муж, — ответил Рейнфельд, а затем добавил с той же гордостью. — Всё-таки мы больше полугода знакомы.

— А зачем же вы нас обманывали? — спросил Тайницкий. — Всё, что вы нам показали, это, конечно, очень интересно, но состава преступления здесь нет.

— Зачем? — переспросил Рейнфельд и вздохнул: — Ради неё. Но если она так, — он посмотрел на Ржевского, — то я не чувствую себя обязанным. У вас же наверняка есть ко мне ещё какие-то вопросы? Задавайте.

— Может, сначала оденетесь? — предложил Тайницкий. — Должен признать, вы нас несколько смущаете.

Рейнфельд поднял с пола рубашку, надел и, застёгиваясь, снова сел на стул.

Ржевский и Тайницкий тоже сели.

— Почему вы не обращались к властям с заявлением, что у вас деревне Пивуны исчезают крепостные? — спросил Тайницкий. — Госпожа Крестовская-Костяшкина просила вас этого не делать?

— Не просила, а приказала, — последовал ответ.

Тайницкий и Ржевский удивлённо переглянулись, а Рейнфельд как-то снисходительно пояснил:

— Это была игра. Госпожа Крестовская-Костяшкина приказывает, а я исполняю. Она хотела, чтобы я её беспрекословно слушался. Сказала, что ей нравятся послушные мужчины. И даже обещала проверять, насколько я послушен.

— Так вот что она во Ржеве делала! — догадался Ржевский. — Проверяла, слушаются ли её. Затем и расспрашивала полицейского пристава.

Тайницкий решил уточнить:

— Значит, вам, Родион Михайлович, не объясняли, почему вы, такой серьёзный человек, должны пренебрегать своими обязанностями управляющего?

Рейнфельд пожал плечами.

— Такая игра. Госпожа Крестовская-Костяшкина нарочно приказывала то, что мне было бы трудно исполнить. Сказала, что так чувства проверяются.

— А про своего мужа она что говорила? — спросил Тайницкий.

— Жаловалась, что он ни на что не способен.

— Ясно. Импотент, — кивнул Ржевский.

— А ещё жаловалась на его чрезмерное увлечение театральными постановками, — продолжал Рейнфельд. — Говорила, что муж готов спустить на это все деньги, которые у него есть, и даже те, которых у него нет.

— А ещё на что жаловалась? — спросил Тайницкий. — За полгода она должна была успеть многое рассказать.

— Честно говоря, я не помню подробностей. Когда она говорила о муже, то жаловалась на одно и то же, а меня её муж мало интересовал.

— И всё-таки, — не отставал Тайницкий.

Рейнфельд напряг память.

— Помню, однажды она сказала, что её муж играет в очень опасную игру. Я спросил: «Что за игра? Похожа на нашу?» А госпожа Крестовская-Костяшкина улыбнулась и сказала: «Нет. В ней гораздо больше участников». Я хотел расспросить, но получил приказ больше не спрашивать.

— Именно приказ? — переспросил Тайницкий. — То есть вам опять ничего не объяснили.

— Да. Госпожа Крестовская-Костяшкина, видя мой интерес, приказала больше не говорить с ней об этом. Опять для того, чтобы проверить мои чувства.

Поручику показалось, что Рейнфельд всякий раз произносит слово «госпожа» как-то необычно. Будто вкладывает в него особый смысл, но задумываться над этим было некогда, потому что Тайницкий решил откланяться.

— Что ж, — сказал следователь Рейнфельду, — вы нам на многое открыли глаза. Сами вы, как я могу судить, непричастны к преступлениям. Но если вы вздумаете предупредить вашу пассию…

— Бывшую пассию, — грустно поправил Рейнфельд, но Тайницкий как будто не расслышал:

— Если вы вздумаете предупредить её о том, что она и её муж привлекли внимание властей, то положение ваше тут же изменится. Изменится не в лучшую сторону! И даже не надейтесь, что вас и госпожу Крестовскую-Костяшкину отправят в Сибирь, скованных одной цепью. Никакого удовольствия от вашего нового положения вы не получите. В этом я вас уверяю с полной ответственностью.

* * *

Рысак, хоть и усталый, бежал очень резво, потому что знал: теперь домой. И даже если бы Ржевский попробовал свернуть куда-нибудь, конь бы не позволил, а привёз прямо к конюшне, милой сердцу.

Тайницкий опять был задумчив, а Ржевский весел. Пусть расследование ещё не завершилось, но по всему было понятно, что вот-вот, и что он, Ржевский, сыграл в этом не последнюю роль.

— Ну что, Иван Иванович, — спросил поручик своего спутника, — вторая половина дня тоже не впустую прошла? Ужин мы с вами честно заслужили?

— Да, — ответил Тайницкий. — И должен признаться: я снова вам аплодирую. Вы зря на себя наговаривали, когда уверяли, что в усадьбе у Крестовских-Костяшкиных ничего не заметили. Судя по всему, вы там приметили много мелочей, которые теперь вам помогают в расследовании.

От такой похвалы Ржевский ещё больше развеселился, но не загордился:

— Иван Иванович, до вас мне в любом случае далеко.

Беседуя таким образом, приятели подъехали к усадьбе поручика. Старый отставной солдат, который исполнял обязанности привратника, заранее открыл ворота, ещё издали завидев экипаж. Однако, вопреки ожиданиям Ржевского, никто не вышел во двор встречать барина. С небольшим запозданием на крыльцо выскочил белобрысый мальчонка, внук кухарки Маланьи.

— Барин? — удивлённо спросил он.

Ржевский вылез из коляски и оглянулся. Мало того, что барина, считай, никто не встретил, так и усадьба казалась тихой и пустой.

— Эй, люди! — крикнул Ржевский, но от этого положение дел никак не изменилось. Только на псарне радостно залаяли гончие, узнав голос.

Тайницкий, тоже выбравшись из экипажа, должно быть, подумал, что у поручика маловато дворни.

— Что такое? Куда все подевались? — спросил Ржевский мальчонку, а тот, ничего не ответив, как-то замялся, а затем быстро перекрестил барина и тут же отскочил назад. Эдак банщики льют воду на раскалённые камни и отскакивают, чтобы горячий пар не обжёг.

Однако крестное знамение не произвело на поручика совсем никакого действия, поэтому мальчонка сразу осмелел, подбежал к барину и молча обнял его.

— Ты чего? — не понял Ржевский. — Где все-то? Отвечай, как есть, по форме.

Мальчонка тут же перестал обнимать барина и, будто солдат, встал по стойке смирно.

— Ваше барское благородие, все вас уехали выручать.

— Откуда выручать?

— Из упыриного плена, ваше барское благородие. Бабушка Маланья сказала, что вас упыри в плен взяли.

— Что⁈ Какие упыри? Какой плен?

Меж тем к Ржевскому подошёл старый отставной солдат, который уже успел закрыть и запереть ворота.

— Ваше благородие, барин, так ты ж сам говорил про упырей.

— Когда?

— Вчера утром, когда из упыриного логова вернуться изволил. Маланья и мы все тебя расспрашивали, а ты говорил, что у упырей в гостях был и видел вход в ихнее казино.

Ржевский начал кое-что понимать, а Тайницкий не понимал ничего и поэтому спросил:

— Александр Аполлонович, что здесь происходит? Все как будто с ума посходили. Сначала тот старик в деревне нёс какую-то чушь об упырях. Теперь здесь то же самое.

Поручик не ответил, а продолжал расспрашивать старого привратника:

— А почему вы все решили, что я в плену?

— Барин, так тебя уж очень долго не было.

— Я и раньше отлучался.

— Нет, барин, — возразил старик. — Тут не как раньше: ты днём уехал, ночь дома не ночевал, да и наутро не вернулся. В прошлый раз, когда ты у упырей гостил, ты наутро вернулся. А в этот раз — нет. Мы ждём-ждём, а тебя нет. Вечер настал, а тебя нет. Вот мы и решили, что надо тебя выручать.

— А разве я вам не говорил, чтобы вы без моего слова не совались никуда? — спросил Ржевский.

— Говорил, — старик опустил голову. — Но как же не соваться, если тебя долго нету, а канун Ярилина дня — вот он!

«А ведь канун Ярилы… то есть Ивана Купалы и впрямь сегодня, — подумал Ржевский. — Как же я не учёл?»

— Ты сам говорил, — продолжал старик, — что упыриное казино раз в году открывается — в ночь накануне Ярилы. Вот мы и подумали, что мешкать нельзя. Ежели ты к упырям в плен угодил, проиграют тебя упыри в своём казино со всеми потрохами, а мы после и косточек не найдём! Или в такого же, как сами, упыря обратят. Как ни посмотри, всё плохо. Вот Маланья и говорит: «Надо народ подымать».

— Народ подымать? — с ужасом переспросил поручик. Начали сбываться самые худшие опасения.

— Ну да, — ответил старик с некоторым замешательством, явно не понимая, почему барин так заволновался. — Пошли мы всей дворней к нам в деревню, рассказали там про упырей. Деревенские мужики и бабы подхватились. Особенно бабы: «Спасём барина!» Наточили вилы, топоры, начали телеги готовить, а то пёхом до упыриного логова далеко, можно не поспеть. Летом ночи коротки. Считай, вся деревня поехала, а остались только старики да детвора, да ещё несколько мужиков, которые почему-то на тебя зуб имеют.

— А народ из Пивунов с нашими увязался? — спросил Ржевский.

— Этого не знаю, — ответил старик. — Но наши-то поехали по дороге через Пивуны. А ежели через Пивуны столько телег с народом ехало, то местные, уж конечно, спросили, куда это все. Потому может быть, что тамошний народ вслед за нашим увязался.

Ржевский схватился за голову и даже начал чуть раскачиваться из стороны в сторону, как делают люди в большом горе.

— Ой-й-й! — только и сказал он. Хотел выругаться, но не мог, ведь было непонятно, кого ругать. Себя? Или необразованных крепостных, готовых поверить в любую сказку, если её рассказал сам барин?

Эти невесёлые размышления прервал Тайницкий.

— Александр Аполлонович, что же происходит? Народный бунт?

— Да! — бессильно уронив руки, выпалил Ржевский. — Народный бунт. И я же сам своих крестьян на это подбил! Отправятся они все в Сибирь стройными рядами из-за меня, дурака. А вместе с ними ещё и крестьяне из Пивунов. Они же все решили усадьбу Крестовских-Костяшкиных громить.

Тайницкий наконец понял.

— Значит, крестьяне думают, что семейство Крестовских-Костяшкиных — это упыри?

— Да!

— И эту идею крестьяне усвоили от вас?

— Да!

— А вам как такое в голову пришло?

— Долго объяснять. Да вы и не поймёте. А впрочем, я теперь и сам не понимаю, как мог до такого додуматься. Чертовщина! Наваждение! Когда я был в гостях у Крестовских-Костяшкиных, мне несколько раз приходила мысль, что они весьма похожи на упырей. Но ни одного прямого доказательства у меня, конечно, не было. Ни одного! Сам не знаю, что на меня нашло, но я вдруг в упырей поверил и даже пытался свою веру распространять. А крепостные — люди тёмные. Как говорится, зерно в готовую почву упало. Я-то опомнился от своего наваждения, а они…

— Скверно, — сказал Тайницкий. — Тогда поедемте скорее к Крестовским-Костяшкиным. Если там больших разрушений пока нет и хозяев усадьбы на вилы не насадили, то, может, удастся это дело замять.

Как только у поручика появилась цель, самоедство сразу сменилось строгим, усвоенным ещё в армии, подходом.

— Если верхом, то будет быстрее, — спокойно заметил Ржевский.

— Я в седле плоховато держусь, — признался Тайницкий. — Лучше поедемте в коляске.

— Коня надо сменить, — так же спокойно сказал Ржевский, глядя на уставшего рысака. Животное, пока люди были заняты разговором, успело вместе с коляской заметно сдвинуться от крыльца в сторону конюшни. Дескать, распрягайте уже.

— Некогда, — возразил Тайницкий.

— Конь устал, — объяснил поручик. — Может отказаться везти. А даже если не откажется, всё равно на полпути упадёт. Ну, загоним. А толку?

Увы, конюх Ерошка, которому обычно поручалась вся возня с лошадьми, уехал спасать барина. Пришлось Ржевскому возиться самому: распрягать, запрягать и не только, ведь несмотря на то, что драгоценна была каждая минута, поручик всё же не смог бросить уставшего рысака на попечение старого привратника и мальчишки. Отведя коня в конюшню, сам напоил согретой на солнце водой — ни в коем случае не холодной. И сам же дал овса и сена, а то, если доверить это несведущим, они по незнанию могут перекормить, особенно овсом.

— Быстрее, — торопил Тайницкий. Торопить — это единственное, что он мог, поскольку ни разу не имел дела с упряжью, а об уходе за лошадьми знал только понаслышке.

— Быстро — хорошо не бывает, — наставительно произнёс Ржевский, как вдруг вспомнил Ефросинью в роще: — Вернее, бывает, но сейчас не тот случай.