Ночь выдалась самая подходящая для увоза девиц из дому — будто сама Фортуна заботилась об успехе предприятия. В таких делах очень важна погода, ведь если разгуляется ненастье, то девица может растерять весь романтический задор и передумать. Даже небольшой дождь и вызванная им слякоть способны испортить настроение, а в нынешнюю ночь не было даже росы. Это означало, что можно красться по саду, не оставляя следов на траве, а в случае чего — спокойно спрятаться в кустах, не опасаясь вымокнуть до нитки.

Серпик луны, который обычно рад помочь влюблённым, в этот раз на небо не явился, но звёзды собрались в полном составе, освещая местность довольно хорошо, поэтому двое участников затеи — юноша в крестьянской одежде и гусар — погасили свечу сразу, как вышли из дома.

Следуя заранее оговоренному плану, они направились в конюшню, где разбудили спящего на сене дворового мужика.

— Эй, вставай, — тихо сказал юноша, тряся его за плечо. — Запрягать пора.

— А? — спросонья не понял мужик. — Вы кто?

— Мы от Таисии Ивановны.

— Да хоть от Царицы Небесной. Чего вам надо-то?

— Ты что? Пьяный, что ли? — забеспокоился юноша. — Хозяйка твоя Таисия Ивановна тебе разве не велела коляску?..

— А! — вспомнил мужик. — Значит, скоро полночь?

— Тридцать пять минут двенадцатого.

— Это что значит? — мужик почесал в затылке.

— То и значит.

— Барчук, не серчай. Я считать-то не мастак.

Пришлось вмешаться гусару:

— Это значит: беги запрягать и подавай коляску в сад, к окнам Таисии Ивановны. Иначе шиш тебе, а не рубль на водку.

— А! — мужик проворно поднялся на ноги, кинулся вглубь конюшни и зазвенел упряжью.

Юноша и гусар меж тем направились в сад — туда, где возле барского дома густо разрослись кусты сирени, уже отцветшей. Гусар вытащил из-под кустов большую садовую лестницу — за неё пришлось дать рубль на водку садовнику — и начал осторожно прилаживать к одному из окон второго этажа.

Как раз в это время распахнулось соседнее окно. Оттуда выглянула девица в крестьянском наряде, который так и не переменила за весь минувший день.

— Александр Аполлонович, лестницу — сюда. Я здесь, — произнесла она громким шёпотом.

— А я здесь, — таким же шёпотом ответил гусар. — Таисия Ивановна, не всё ли вам равно, из какого окна вылезать?

— Там не моя спальня, — пояснила девица. — Там сёстры Петра Алексеевича спят.

Гусар, чертыхнувшись, переставил лестницу, а в это время из раскрытого окна послышался старушечий голос:

— Внученька, чего-то я не пойму. Тебя кто похищает? Бесстыдник этот или младший Бобрич? А если Бобрич, то где ж он сам?

— Я здесь, Таисия Ивановна, — приглушённо отозвался юноша. — Спускайтесь скорей. — Он вынырнул из-под кустов сирени с большим узлом в руках.

Пока гусар возился с лестницей, юноша прятал в узел свечу, погашенную ещё на крыльце, и пропустил момент, когда открылось окно.

— Спускайтесь, всё спокойно, — заверил похититель, однако в следующее мгновение открылось ещё одно окно — то самое, о котором говорилось «там сёстры Петра Алексеевича спят».

Юноша и гусар кинулись к кустам, чтобы спрятаться, но успели сделать лишь пару шагов.

— Здравствуйте, Александр Аполлонович, — хором сказали два девичьих голоса.

— Здравствуйте, барышни, — ответил гусар и галантно поклонился.

— А что вы делаете? Похищаете Петину невесту? — спросили барышни опять почти хором.

— Нет-нет-нет. — Гусар помотал головой. — Похищает Пётр Алексеевич, а я только помогаю. Поэтому прошу вас: говорите тише. Вы же не хотите разрушить счастье своего брата?

— Маша! Настя! — сердито пробубнил юноша. — Что вам тут надо? Идите спать!

Девицы не послушались, но всё-таки перешли на шёпот.

— А нас когда похищать будете, Александр Аполлонович?

— В другой раз, барышни. В другой раз, — ответил гусар и послал им воздушный поцелуй. — А сейчас прошу вас: сделайте вид, что вы спали и ничего не заметили.

Окно медленно, будто нехотя, закрылось, а из другого окна начала вылезать девица в крестьянском наряде. Она перелезла через подоконник и ступила на лестницу, которую придерживал гусар.

— Вот егоза! — продолжал старушечий голос. — Женихов так и меняет. То с одним бежит, то с другим. Прям как я в твои годы.

— Бабушка, — укоризненно произнесла девица.

— А что «бабушка»? — скрипел старушечий голос. — Разве я тебе поперёк говорю? Всё правильно: любовь — она препятствия любит. А без препятствий что за интерес!

Тем временем к месту похищения подъехала коляска, запряжённая парой рыжих коней, в темноте ночи казавшихся гнедыми. То есть та же самая коляска, которую использовали во время предыдущего «увоза» — позавчера.

Даже кучер был тот же самый, поэтому он почти не удивлялся, что опять надо ехать неведомо куда. Смущало его лишь то, что на сей раз поездка предстоит по темноте и в тайне, однако рубль на водку помог победить все сомнения.

Наконец девица, юноша и гусар уселись в экипаж. Коляска бодро покатила к воротам усадьбы, но там пришлось остановиться, чтобы дать рубль на водку ещё и сторожу, который сказал юноше несколько напутственных слов:

— Вы уж не губите меня, Пётр Алексеич. Вернитесь с утра пораньше, как обещали. А то мне от батюшки вашего достанется. И не на водку достанется, а сами знаете как.

* * *

Коляска плавно катила по ночной дороге под звёздами. Возница перед каждой развилкой оглядывался на Ржевского, спрашивая направление, а Тасенька и Петя вовсе не следили, куда едут. Заняв сиденье напротив поручика, они смотрели только друг на друга и иногда — на небо, да к тому же были увлечены беседой.

Очевидно, разговор у них шёл о поэзии, потому что собеседники часто цитировали что-то ритмичное на иностранных языках. Больше ничего поручик понять не сумел. Большинство слов, даже если они были русскими, казались совершенно незнакомыми.

Кажется, Ржевский переживал что-то подобное только в полковом лазарете на плановом осмотре у лекаря. Лекарь говорит тебе «ну-с, голубчик» и начинает беседовать с помощником, обильно пересыпая свою речь латынью, а ты только и можешь, что оценивать, долго ли длится обсуждение. Если минуту или две, значит, тебе беспокоиться не о чем. А если несколько минут, значит, тебя наверняка станут от чего-нибудь лечить.

Если б разговор лекаря с помощником длился столько, сколько у Тасеньки с Петей, это означало бы, что пациент болен чуть ли не всеми известными болезнями. И ещё кучей неизвестных! Так что Ржевский только радовался, что его спутники говорят о поэзии, а не на медицинскую тему.

А впрочем, если подсчитать, сколько длился разговор, пусть даже не о медицине, тоже можно было поставить диагноз. «Второй час щебечут, — рассуждал поручик. — Если ещё полчаса продержатся, значит, дело точно идёт к свадьбе».

Единственное, что смущало Ржевского, так это то, что Петя так и оставался заколдованным. Получалось, что Тасенька выйдет за человека, который не тот, кем кажется. Но как это исправить?

Ржевский даже подумал, что минувшим днём повёл себя неправильно. Незачем было совершать отвлекающий манёвр и болтать про бордель. Пускай бы затея Пети с похищением Тасеньки оказалась раскрыта. Может, в итоге заперли бы только Тасеньку, а Ржевский, даже если б ему запретили появляться в усадьбе Бобричей, смог бы отвезти Петю к лесной ведьме. Или нет? «Наверняка бы опять что-нибудь случилось», — решил поручик. Опыт подсказывал, что намерение, которое не удалось исполнить ни с первого, ни со второго раза, лучше оставить.

Меж тем щебетание о поэзии длилось уже больше двух часов и прекратилось лишь тогда, когда коляска проехала по бесконечной лесной дороге, миновала развилку, возле которой находился дом лесника-лешего, и оказалась в поле, служившем для выпаса скотины.

В ночной темноте, уже начавшей рассеиваться, хорошо угадывались знакомые места. Вон опушка. А вон усадьба Крестовских-Костяшкиных среди полей то ли ржи, то ли пшеницы, то ли ячменя.

К главным воротам приближаться не следовало, поэтому Ржевский предложил свернуть на малонаезженную дорогу, которая извивалась между кромкой леса и нивами.

Пока ехали, начало светать. Вдалеке, за полем, уже различался дощатый забор, окружавший фруктовые сады в усадьбе.

Прикинув, где ближе всего находится часовня со склепом, Ржевский велел кучеру остановиться.

— Дальше пешком, — сказал поручик и, глянув в светлеющее небо, добавил: — Кажется, чёрные плащи и свечи нам не понадобятся. А вот топор нужен.

Петя вынул из узла с вещами топор, отдал Ржевскому, а затем вылез из коляски и помог вылезти Тасеньке. Поручик тем временем уже прокладывал путь через поле по направлению к забору — туда, где виднелась островерхая крыша часовни, увенчанная крестом.

Некоторое время все шли молча. Когда достигли забора, Ржевский прислушался. Затем осмотрел преграду, выбрал щель пошире, вставил туда лезвие топора и, действуя топорищем как рычагом, выломал одну доску. Со второй и третьей оказалось совсем просто.

Ещё раз, на всякий случай, прислушавшись, поручик юркнул в образовавшийся ход и подал руку Тасеньке:

— Прошу вас, Таисия Ивановна.

Петя юркнул следом за ними.

* * *

Небо ещё сильнее посветлело, но часовня из серого камня, окутанная рассветной дымкой, казалась не менее мрачной, чем в прошлый раз, когда Ржевский видел это строение в лучах вечернего солнца.

Тасенька и Петя, кажется, тоже почувствовали некую зловещую ауру, но виду не подали.

Младший Бобрич, склонов голову набок, задумчиво произнёс:

— Современная постройка в готическом стиле? Занятно. Но какой период готики взят за основу?

— Не раньше четырнадцатого века, — так же задумчиво сказала Тасенька. — Чтобы сказать точнее, я бы посмотрела интерьеры.

Поручик прервал их обсуждение:

— Вы лучше сюда посмотрите! — Он зашёл в торец здания и указал топором на латинскую надпись, вырезанную на каменной доске над входом в склеп. — Теперь верите, что сюда упыри наведываются? Написано же: «Куазино вампирум».

Петя пригляделся:

— Не совсем так, Александр Аполлонович.

— А как?

— Написано: «Квази новам пирум». То есть: «Как молодое грушевое дерево».

— Какое ещё дерево? — не понял Ржевский. — А как же слово «вампир»?

— Там нет такого слова, — ответил Петя. — Это становится понятно, если дочитать до конца: «Квази новам пирум транспозуит мэ рэгина…»

Ржевский опять почувствовал себя, как в полковом лазарете. Снова эта латинская болтовня, в которой ничего не поймёшь.

— А можно по-русски? — спросил он.

— Можно, — согласился Петя и принялся переводить: — Как молодое грушевое дерево, пересадила меня королева…

— Думаю, правильнее будет «государыня», — вмешалась Тасенька. — Помните, как моя бабушка рассказывала нам историю жизни Казимира Крестовского? Он участвовал в восстании в Польше. За это государыня Екатерина сослала его в Сибирь. Через десять лет он был помилован, но вернуться в Польшу ему не разрешили. А затем он женился на помещице Костяшкиной, и у него родилось двое детей. Помните? Думаю, в этой эпитафии говорится то же самое, но иносказательно.

— Согласен. — Петя кивнул и принялся переводить надпись сначала: — Как молодое грушевое дерево, пересадила меня государыня на другую почву. Там я вырос, принёс плоды и умер[3].

— Вот и разгадка, — подытожила Тасенька. — Всему есть разумное объяснение. Здесь не вывеска перед входом в казино, а эпитафия.

Ржевский недоверчиво посмотрел на юных переводчиков, затем на надпись и снова на переводчиков:

— И там нет слова «вампир»? А как же слово «казино»? Ведь не может быть, чтобы случайно получилась фраза «вампирское казино»! Это тайный знак!

Петя вздохнул и принялся терпеливо объяснять:

— Александр Аполлонович, во-первых, слово «казино» пишется по-другому, а во-вторых, в латыни есть падежи.

— Что значит «подержи»? — не понял поручик. — Что подержать?

— Падежи, — терпеливо повторил Петя, но в следующее мгновение, кажется, передумал читать лекцию и сделался непринуждённым: — А впрочем, не забивайте голову. Скажу только, что если бы здесь было написано по латыни «вампирское казино», это звучало бы как «казино вампирорум». Понимаете? У второго слова было бы другое окончание.

— Вампир по латыни — «вампирус», — подхватила Тасенька. — А казино вампиров — «казино вампирорум». «Вампирум» в данном случае — это грамматически неверно.

— А если вот эту надпись выбивал человек неграмотный? — не сдавался Ржевский.

— Но остальная часть надписи сделана без ошибок, — сказал Петя.

— Ладно, убедили, — Ржевский обречённо махнул рукой, но только в момент взмаха вспомнил, что в руке топор, то есть поручик взмахнул и топором тоже. — А теперь что?

— Осмотрим снаружи западное крыло господского дома, — сказала Тасенька. — Покажете, куда идти? Сейчас ведь около половины четвёртого. Хоть и рассвело, но вряд ли кто-то уже проснулся.

— Если только повара, — заметил Ржевский. — Чтобы к завтраку свежий хлеб подать. Но не во всех домах это заведено.

— И всё-таки попробуем, — сказала Тасенька. — Мы же не ради одной надписи сюда приехали.

* * *

Ржевский вёл Петю и Тасеньку знакомой тропой через яблоневый сад, но деревья уже не казались чудищами, готовыми прыгнуть на непрошенного гостя и вцепиться в него ветвями и корнями. А даже если бы попробовали, у поручика был наготове топор.

«Пустое, — говорил себе Ржевский. — Это место вовсе не заколдовано. Нет здесь упырей. Нет чудищ. И даже привидений нет». Однако чувства как будто двоились. Поручик верил и не верил, что здесь самая обычная усадьба и что хозяева — обычные люди, хоть и немного странные. Его не отпускало беспокойство, что место нечисто.

Петя и Тасенька не разделяли этого чувства. Конечно, они шли за Ржевским осторожно, а когда он останавливался и прислушивался, следовали его примеру, но боялись только людей. Потому и насторожились при крике петуха:

— Мы опоздали? Дворня уже проснулась? — спросила Тасенька.

— Опоздали? — повторил Петя.

Если б они боялись нечисти, то вздохнули бы с облегчением, ведь петух отгоняет всякое зло.

— Думаю, полчаса у нас есть, — ответил Ржевский.

Меж тем среди деревьев уже показались серые стены и крыша господского дома. Хоть и рассвело, но в комнаты свет ещё не проник — окна оставались совершенно тёмными. Даже свечных огоньков нигде не было.

— Вроде всё тихо, — сказал поручик, снова прислушиваясь.

Совсем близко к дому сад не подходил. Возле дома всё было засажено крыжовником и смородиной. По такой местности, чтобы остаться невидимым, нужно передвигаться ползком, но тогда и сам ничего не увидишь, да и негоже гусару пачкать мундир, если пули над головой не свистят. Вот почему Ржевский даже пригибаться не стал.

И всё же показываться на открытой местности сразу всей толпой не следовало, поэтому поручик указал Пете и Тасеньке на особенно раскидистые кусты смородины:

— Спрячьтесь пока, — а сам начал красться по песчаной дорожке меж кустов, вертя головой и чутко прислушиваясь к каждому звуку.

Тишину нарушал только скрип песка под сапогами. «Вымерли что ли все?» — подумал Ржевский. Он был бы рад услышать, как где-то в отдалении хлопнет дверь, громыхнут вёдра, заскрипит колодезный ворот. Или, например, куры расквохчутся, загогочет гусь, собака тявкнет. Но нет, тишина.

«Что ж так тихо-то?» — думал Ржевский. А впрочем, в большой усадьбе это было объяснимо. Значит, скотный двор находился на порядочном расстоянии от господского дома. Да и кухню с людской тоже устроили в отдалении. Чтобы грубые звуки не мешали наслаждаться поэтической красотой сельской жизни.

Помещики часто предпочитали отстраняться от «грубости», если пространство позволяло, но поручик в своей усадебке привык к другому. Например, просыпаться под кудахтанье кур, ржание лошадей и собачий лай, ведь курятник, конюшня и псарня стояли в двух шагах от дома. Так же привычно было вдыхать запах щей, пирогов и прочих блюд не только в столовой, но и в спальне, и в кабинете, ведь кухня находилась почти в доме — в пристройке. Людская — в другой пристройке, чтобы, если барину надо конюха, псаря или ещё кого, человек явился тотчас. А дворовые девки, то есть гарем, жили даже не в людской. Они в прямом и переносном смысле размещались у барина под боком — вместе веселее!

Ржевский вдруг вспомнил о Полуше. Конечно, он о ней и раньше помнил, ведь сюда явился для её розыска, но именно в это мгновение отчего-то ёкнуло сердце. Показалось, что откуда-то доносится знакомый голос и зовёт по имени: «Саша, Саша». Но голос звучал очень тихо, как далёкое эхо, и к нему примешивался другой звук — будто лесная птица долбит клювом, но не в дерево, а в оконное стекло.

Поручик напряг слух до предела. Откуда звуки? Неужели, со стороны западного крыла? Но ответить на эти вопросы не удалось, потому что за спиной явственно послышались тяжёлые шаги.

* * *

Ржевский обернулся и увидел перед собой горбатого чернобородого мужика — того самого, который позавчера молча встретил поручика у ворот усадьбы Крестовских-Костяшкиных. Позднее этот же горбун молча передал записку и свечу, а на вопрос «от кого?» ответил лишь коротким «му».

Мужик и теперь молчал. Затем покосился на топор в руке Ржевского, нахмурил брови и с подозрением спросил:

— Ммм?

— Да что ты, братец! Я никого рубить не собираюсь, — принялся объяснять поручик. — Я этим топором выламывал доски в вашем заборе, чтобы сюда проникнуть. Вот и всё. Надо было топор возле забора оставить, а я с собой потащил, не подумал. Я ж хотел только к дому пробраться и постучать вашей барыне в окошко. А топор мне больше и не нужен.

Мужик молча протянул руку. Дескать, если топор не нужен, так давай сюда.

— Ладно, — сказал Ржевский. — Будь у меня сабля, я бы тебе её не отдал. Ведь тогда бы вышло, будто ты меня в плен взял. А топор — бери. Это ж не оружие.

Молчаливый собеседник взял, попробовал пальцем остроту лезвия, играючи перекинул топор из руки в руку, а затем пошёл по дорожке к заднему крыльцу господского дома.

Поручик остался в недоумении, но ненадолго. Горбун остановился, повернулся и с полуулыбкой произнёс:

— Ммм? — а затем выразительно кивнул в сторону дома.

— Ладно, — сказал Ржевский. — Пойдём. Но, куда бы ты меня ни вёл, имей в виду, что я следую за тобой добровольно. А значит, ты меня не поймал. Я никакой не вор, которого ты застал во дворе. Я — гость, который явился в неурочное время, но всё-таки гость. Поэтому обращаться со мной следует обходительно.

Поручик говорил и говорил, а мужик молча вёл его через рыцарский зал, столовую и дальше, по длинному коридору, а затем остановился возле одной из дверей и громко постучал.

— Кто там? — послышался сонный голос Барбары.

— Ммм, — отозвался мужик.

— Игнат? Что случилось?

— Ммм, — повторил мужик и добавил: — Ууу!

— Что⁈ — всполошилась Барбара. — И где он? Ты его привёл?

— Я у вашего порога, прекрасная пани, — ответил Ржевский.

Через минуту дверь открылась. На пороге стояла Барбара в ночной рубашке, но уже не сонная и даже причёсанная.

— Не ждала тебя так рано, — лукаво заметила она поручику.

Ржевский глянул ей через плечо, осматривая спальню. Кровать была застлана обычным белым шёлком — не алым. «Видно, и впрямь не ждала».

— А следовало, — сказал поручик. — Хочу заметить, пани, что я нарочно приехал пораньше, чтобы застать вас в постели.

Барбара взяла Ржевского за пуговицу и таким, весьма кокетливым, образом затащила в комнату, после чего жестом отослала горбуна прочь.

Закрыв дверь на ключ, дама обернулась к гостю и улыбнулась, но теперь её клычки уже не вызывали такого беспокойства, как раньше. «Вот же шутка природы», — подумал Ржевский. Правда, тут же спросил себя: «А может, всё-таки упыриха?»

Нет, эту мысль следовало гнать. В просвещённом девятнадцатом веке никто не поверит, если расскажешь, что у тебя случился роман в жанре ужасов.

И всё же поручик спросил на всякий случай:

— Сегодня ты настроена кусаться?

— Нет, сегодня хочу быть нежной.

Барбара подошла к Ржевскому и, будто подтверждая, что она — обычная женщина, обняла и поцеловала его совсем не так, как в прошлую ночь. Ощущались только нежность рук, мягкость и теплота губ. Клычки словно исчезли, а пальчики с острыми ногтями стали расслабленными, не способными на усилие, достаточное, чтобы царапать.

Поручик, быстро оценив обстановку, решил кардинально поменять диспозицию, которую успел разработать с учётом прошлого раза. Судя по всему, дама сомлела от чувств. С женщинами такое случается — сомлеет, и делай с ней, что хочешь. Сейчас это значило, что атаку можно проводить не с тыла, а фронтальную и при этом не опасаться увечий.

Однако следовало торопиться: мление долго не длится, дама вернётся в своё обычное состояние и к тому же обретёт способность думать. А если она начнёт думать, то может до чего-нибудь додуматься. Например, заподозрить, что поклонник приехал не ради неё, а по другому поводу. Это стало бы крайне нежелательно!

Ржевский подхватил прекрасную пани на руки и отнёс на кровать.

— Минуточку, — сказал он и начал раздеваться со всей возможной поспешностью, чтобы уложиться в названный срок, но это оказалось слишком долго. Сомлевшая дама успела собраться с мыслями, в её вопросе явно слышалось подозрение:

— А ты пробовал мой крупник? Ты же обещал, что приедешь только после того, как попробуешь.

— Я верен слову! — ответил Ржевский. И не соврал. Ведь крупник был причиной, по которой поручик минувшим днём проспал так долго и приехал к Бобричам только после обеда.

Помнится, Ржевский, вернувшись к себе в имение и ответив на вопросы дворни, отправился в спальню с намерением вздремнуть пару часиков. Но там обнаружилось, что берестяной короб, принесённый Ванькой, стоит прямо возле кровати.

Поручик решил откинуть крышку и взглянуть, целы ли бутылки, а когда откинул, то невольно залюбовался содержимым короба, ведь золотистый напиток под белым стеклом, можно сказать, светился. Тогда-то всё и началось!

Не думая о далёких последствиях, Ржевский взял одну из бутылок, вынул пробку и принюхался: «А вдруг только цвет хорош?» Однако запах напитка оказался не хуже — спиртом не пахло, зато чувствовался мёд, гвоздика, корица, имбирь, чёрный перец, как и надо по рецепту.

Запах, распространяясь в воздухе, обретал всё новые оттенки, напоминая то аромат женских духов, то кондитерскую. «Аромат-то знатный!» — подумал поручик, однако это было не единственное открытие, которое ждало его после открытия бутылки. Предстояло открыть для себя вкус!

Словно сама собой явилась мысль попробовать немного, а затем ещё немного, и ещё. Вкус — мягкий, в меру сладкий. Он проявлялся постепенно, будто обнажаясь, а дегустатор по мере обнажения вкуса ощущал всё новые и новые грани удовольствия. Напиток теплом разливался внутри, согревая сердце, а не желудок. Однако опьянения не чувствовалось.

«Что за компот?» — подумал Ржевский и сделал несколько больших глотков, дабы убедиться, что в напитке есть спирт. Спирт определённо был. Но много ли? Пришлось снова дегустировать.

Бутылка к этому времени опустела наполовину. И вот тогда появилась приятная лёгкость в мыслях, но не в движениях. Поручик всё же сумел вернуть недопитую бутылку обратно в короб, но перед глазами уже всё кружилось, а очнулся он часов через шесть.

— И как? Понравилось? — спросила Барбара.

— Разит! — ответил поручик.

— Чем разит? — нахмурилась прекрасная пани. — Перегаром? Не может быть!

— Наповал разит, как ты и предупреждала, — пояснил Ржевский. — В голову — бах! И тьма кромешная! Однако перед тем как сразить, напиток сначала дразнит запахом, затем волнует вкусом. Пьёшь, а он будто не в желудок, а в сердце пробирается, и так хорошо, будто в объятиях дамы… То есть не вообще дамы, а именно в твоих объятиях, — тут же спохватился поручик и продолжал: — Воспаряешь в эмпирей, а прямо в полёте — бах, и в голову. И тьма!

Барбара, лёжа на постели, выслушала этот отзыв с благосклонной улыбкой. Если у дамы и были подозрения, что поклонник явился сюда не ради любви, то они рассеялись. Раз обещание на счёт дегустации выполнено, где может быть обман?

— Пожалуй, немного уменьшу содержание спирта, — сказала она, — чтобы тот, кто пьёт, успел долететь до эмпирея.

— А я?

— Придётся подождать следующую партию крупника.

— Пани, к чему притворяться, будто вы не понимаете? — спросил Ржевский, который, пока рассказывал о дегустации, успел совсем раздеться. — В вашей власти сделать так, чтобы я воспарил в эмпирей в самое ближайшее время. Вместе с вами. — Поручик ловким движением метнулся на кровать, воспарив в горизонтальном положении, и приземлился аккурат рядом с лежащей дамой, причём не толкнул и даже не задел. Выждав несколько мгновений, он посмотрел на неё просительно и нежно.

Этот фокус имел успех во всех спальнях, где доводилось его показывать. Барбаре тоже понравилось. Она захохотала.

Хохочущая дама почти такая же, как сомлевшая: делай с ней, что хочешь, поэтому поручик не замедлил воспользоваться ситуацией, начав фронтальную атаку.

Было бы ошибочным утверждать, что Ржевскому удалось застать противника врасплох. Противник определённо ждал нападения — ждал и готовился! — но лишь затем, чтобы с восторгом отдаться на милость будущего победителя.

Дама почти сразу сняла ночную рубашку и, скомкав, бросила поручику в лицо. Это стало единственной попыткой отбиться. Хохот сменился стонами страсти.

Ржевский развивал наступление, не встречая никаких препятствий. Неприятельская сторона больше не пыталась контратаковать. Она даже отвела некоторые свои части подальше от места боёв — руки её безвольно раскинулись по подушкам.

Казалось, это было именно то, на что Ржевский рассчитывал. Окажись иначе, он бы предпринял атаку с тыла, как в прошлый раз. Но полная пассивность вражеской армии настораживала. У поручика опять появилось нехорошее предчувствие, когда кожей чувствуешь засаду, но остановить своё наступление он уже не мог.

— Бася, — прошептал Ржевский, делая очередной рывок, чтобы вместе с дамой достигнуть эмпирея.

— Что?

— Прошу тебя. — Ещё рывок.

— О чём?

— Не кусайся. И не царапайся. — Ещё два рывка.

— Отвлекает?

— Да.

Эмпирей приближался. Ржевский закрыл глаза, как от яркого солнца. Барбара ахнула, и это явно означало, что она достигла высшей точки полёта. Поручик дал самому себе команду: «Пли!» Грянул залп. Вокруг будто пели ангелы, славя смертных, достигших неба. И в это самое мгновение Ржевский почувствовал резкую боль чуть выше левой лопатки: дама всё-таки впилась в него ногтями, оцарапала и тут же уронила руку обратно на подушки.

Радость от полёта, конечно, не была совершенно испорчена, но досада всё-таки появилась.

— Бася, ну зачем? — спросил поручик.

— Я не хотела, — ответила та. — Забылась и не сознавала, что делала.

По всему было видно, что дама лгала.

«Что-то упыриное в ней точно есть», — подумал Ржевский, слез с кровати и принялся рассматривать поцарапанную спину в зеркало туалетного столика.

Оказалось, что поцарапали не до крови, и всё же в зеркале ясно были видны три ярко-розовые полосы. Царапины уже начали зудеть, но поручик хорошо помнил советы полкового лекаря: «Не чеши. Только хуже будет».

Время от времени поводя левым плечом, чтобы не чесать царапины, Ржевский неторопливо оделся.

— Когда тебя ждать в следующий раз? — спросила Барбара.

Оставшись на кровати одна, дама разлеглась там в позе отдыхающей тигрицы.

— Когда? Не знаю, — задумчиво ответил Ржевский, но тут же сообразил, как это звучит в женских ушах, и исправился: — Назначь день сама. Или ночь назначь. Как хочешь.

Дама назвала, и поручик обещал явиться, хотя на самом деле решил действовать по обстановке. Если это будет нужно для расследования, он придёт. А если не нужно, то, наверное, нет. «Конечно, Барбара — дама, приятная во всех отношениях, но эти её причуды…»

* * *

Выходя из спальни, Ржевский снова повёл плечом, чтобы не чесать царапины. Вокруг было по-прежнему тихо. Ни в коридоре, ни в столовой, ни в передней, то есть рыцарском зале, не встретилось ни души.

Поручик покинул дом тем же путём, которым пришёл, — через заднее крыльцо. А на улице уже ждал горбатый мужик.

— Ммм, — выразительно произнёс горбун, протягивая Ржевскому топор рукояткой вперёд. Дескать, нам чужого не надо.

Пришлось взять.

— Спасибо, братец, — сказал поручик, а сам подумал: «Чёрт бы с ним — с топором! Лучше б меня здесь никто не встречал». Тогда можно было бы заглянуть в окна западного крыла. А так, находясь под наблюдением горбуна, ничего не оставалось, кроме как направиться по дорожке в сторону яблоневого сада.

Ржевский нарочно выбрал такой маршрут, чтобы пройти рядом с кустами, где оставил Тасеньку и младшего Бобрича. В кустах никто не прятался.

«Вот анекдот будет, если Тасенька с Петей тоже пропадут куда-нибудь», — подумал поручик, но тут же прогнал дурную мысль. Случись пропажа, это оказалось бы совершенно не смешно.

Оставалось надеяться, что эти двое вернулись к коляске или к часовне и ожидают там. «Эх, — думал Ржевский, уже углубившись в сад. — Как-то мы позабыли договориться, где они должны меня ждать, если я принесу себя в жертву Барбаре».

А ещё поручик беспокоился, нет ли за ним слежки. А вдруг горбун идёт по пятам? Или не горбун, а ещё кто из дворни Крестовских-Костяшкиных.

Именно такая мысль явилась первой, когда за дальним деревом мелькнула фигура в крестьянской одежде. Но это оказался Петя.

— Не волнуйтесь, Александр Аполлонович, — затараторил он, подбегая к Ржевскому, — слежки за вами нет. Я проверял.

— Таисия Ивановна где? — спросил поручик.

— Она в коляске. Ждёт. А мне велела вам помочь.

Ржевский вспомнил свою недавнюю баталию с Барбарой.

— И в чём вы хотели помочь? — спросил он. — Ублажать хозяйку усадьбы? Я сам прекрасно справился.

— А! — закивал Петя. — Так вот что вы делали почти полтора часа. А я волновался, что вас долго нет. Даже подумал, что вас заперли в подвале и грозятся пытать. Глупость, конечно, но и такие мысли были.

Поручик снова повёл оцарапанным плечом.

— Нет, никто меня не пытал. И не запер, как видите. Я сумел убедить хозяйку усадьбы, что прокрался сюда на тайное свидание, а не на разведку.

— Да, судя всему, убедили, если за вами слежки нет, — сказал Петя. — Я прятался возле дома и видел, как вы вышли. Когда горбун отдал вам топор, у меня отлегло от сердца: значит, вы не пленник. Дальше вы пошли в сад, но я решил сразу не показываться и проверить, не пойдёт за вами ли кто-нибудь. Никто не пошёл, и тогда я совсем обрадовался.

— Умно поступили, что проверили, — одобрил Ржевский.

— А пока вы были в доме, я очень волновался, — продолжал Петя. — Что я сказал бы Таисии Ивановне, если б не сумел вам помочь или хотя бы выяснить вашу судьбу?

— Надеюсь, пока меня не было, вы с Таисией Ивановной время не теряли? — спросил поручик.

Петя вдруг смутился:

— Вы очень проницательны, Александр Аполлонович, — но Ржевский, занятый своими мыслями, не придал этому значения.

— Западное крыло осмотреть удалось? — спросил поручик. Не давало покоя то, что случилось перед встречей с горбуном. Тихий зов, будто наваждение: «Саша, Саша». И звук, будто птица стучит клювом в стекло.

— Ну… как сказать… — начал Петя. — Когда вас горбун увёл, мы с Таисией Ивановной поначалу не знали, что делать. Затем решили к западному крылу пробраться — ползком, чтобы нас случайно не увидели. Но как только мы туда добрались, дверь хлопнула, и горбун снова из дома вышел. Никак нельзя было из кустов голову поднять и в окна заглянуть. Тогда мы с Таисией Ивановной решили в сад ползти. Уползли подальше, чтобы в полный рост стоять и за деревьями прятаться. Ещё раз обсудили положение. Я настоял, чтобы она к коляске вернулась, а сам остался вас ждать.

— И всё? — разочарованно спросил Ржевский. — А говорили, что время не теряли.

Петя ещё больше смутился:

— Я же самое главное не сказал.

— И что же?

— Таисия Ивановна перед уходом мне говорит: «Помогите Александру Аполлоновичу, чем сможете, или хоть сведения о нём принесите, что с ним стало. Тогда решим, как дальше действовать». Я обещал ей всё исполнить, что в моих силах.

— Вы это уже упоминали, — нетерпеливо перебил Ржевский. — А в чём здесь важность?

— Вот сейчас она и будет, — сказал Петя. — Ведь Таисия Ивановна перед уходом ещё добавила: «Только не будьте безрассудны, и себя берегите. Не хочу, чтобы вы тоже пропали».

Поручик совсем потерял терпение:

— Пётр Алексеевич, рассказчик из вас — так себе. Вы, наконец, к сути-то перейдите!

Петя совсем смутился, опустил голову:

— Так это же и есть суть. Ведь Таисия Ивановна не только о вас беспокоилась, но и обо мне. Понимаете?

— Нет, — честно ответил Ржевский.

— Ну как же! — Петя перестал смущаться и заговорил с жаром: — Это был знак! Я сразу понял!

— Знак чего?

— Что свататься пора! — Петя совсем распалился. — Я в то же мгновение решился. Так и начал: «Таисия Ивановна, значит, я вам небезразличен?» Она промолчала, а я на колени упал и говорю: «Предлагаю вам руку и сердце! Скажите „да“ хотя бы сейчас. А если, когда мы вернёмся домой, не передумаете…» И тут она меня перебила и говорит: «Да. И я не передумаю». Так что вы верно угадали, Александр Аполлонович. Я с Таисией Ивановной зря времени не терял.

— А! Так вы об этом, — наконец понял Ржевский.

— А вы меня не об этом спрашивали? — удивился Петя.

— Я думал… — начал поручик, но не закончил и досадливо махнул рукой с топором. — Ладно. Сейчас к западному крылу уже не подобраться. Пойдёмте проведаем, как там Таисия Ивановна. — Он зашагал в сторону часовни.

— Постойте, — Петя забежал вперёд и заглянул ему в глаза. — Вы разве за меня не рады? Это счастливейший день моей жизни. То есть счастливейшее утро.

— В самом деле, — спохватился Ржевский, остановился, переложил топор из правой руки в левую, а правую подал для пожатия: — От души поздравляю. — Он заставил себя улыбнуться. — Вы уж простите, Пётр Алексеевич. Что-то на меня нашло, но теперь голова прояснилась. Очень рад, что вы с Таисией Ивановной поладили. Надеюсь погулять на свадьбе.

— Александр Аполлонович, вы будете самым почётным гостем, — заверил Петя. — Ведь без вас ничего бы не устроилось.

Ржевский оглянулся туда, где за деревьями должен был находиться господский дом. В голове так и слышался голос: «Саша, Саша». Хотелось вернуться и проверить, наконец, это западное крыло, будь оно неладно. Вломиться туда, несмотря на возможное сопротивление хозяев усадьбы и их дворни. Но сейчас это вряд ли бы удалось. Даже с топором в руке.

— Александр Аполлонович, что такое? — забеспокоился Петя. — За нами кто-то идёт?

— Нет, пустое, — ответил поручик.

Услышав вопросы, он невольно вернулся к мыслям о Пете и вспомнил, что тот до сих пор заколдован. А ведь с этим следовало что-то сделать. И быстрее, раз уж свадьба на носу!

— Знаете, Пётр Алексеевич, — заговорил Ржевский, продолжая путь в сторону часовни, — я от вас не ожидал.

— Чего не ожидали? — спросил Петя, шагая рядом.

— Что вы так быстро к Таисье Ивановне подход найдёте. Талант дамского угодника у вас есть.

— Да что я, Александр Аполлонович! — опять засмущался Петя. — Это вы мне совет хороший подали: не говорить о… о… — Младший Бобрич явно хотел упомянуть Канта и не мог. Звук будто застревал в горле.

— О ком? — спросил Ржевский, чтобы довести опыт до логического конца.

— Вы же сами помните тот разговор, — ответил Петя, так и не назвав Канта. — А когда я последовал вашему совету, всё устроилось. Оказалось, что у меня с Таисией Ивановной много предметов для обсуждения помимо… — Младший Бобрич опять не произнёс имени, которое ведьма запретила произносить.

— Но неужели вам самому о Канте побеседовать не хочется? — спросил поручик.

— Я беседую. Сам с собой, — ответил Петя.

— И вам этого достаточно?

— Признаться, нет. Но Таисия Ивановна была так рада, когда я сказал, что больше не буду докучать ей разговорами об одном и том же. Ведь, в самом деле, есть столько предметов, равно интересных ей и мне.

— А если она сама захочет поговорить о Канте?

— Разве что из вежливости, а мне этого не нужно. — Петя вздохнул.

— А если не из вежливости?

Петя задумался.

— Боюсь, если я снова заговорю, то не смогу остановиться. И не важно, с кем начнётся эта беседа. Я опять начну докучать всем вокруг. В том числе Таисии Ивановне. И тогда моё счастье с ней окажется разрушено. Ах, Александр Аполлонович, знали бы вы, как тяжко сознавать, что в любом случае не сможешь быть полностью счастливым. Что ни сделай, лишишься важного. — Петя снова вздохнул. — Вот вы меня во время того разговора спросили, что мне дороже: Таисия Ивановна либо…

— Кант, — подсказал Ржевский, чтобы не мучить собеседника, ведь опыт и так показал, что младший Бобрич заколдован очень основательно.

— Да, — кивнул Петя. — И я поначалу решил, что этот вопрос не имеет смысла. Но затем я понял, что вы были правы. Вопрос сформулирован очень точно.

— И вы выбираете Таисию Ивановну?

— Да! Даже не знаю, когда во мне произошла перемена, но я осознал важность вопроса, который вы передо мной поставили.

— Может, по возвращении из леса?

— Возможно. Я вдруг обнаружил, что всякий раз, когда хочу вслух рассуждать о… ну, вы понимаете… то слышу в голове: «Стой!» Поначалу мне это показалось даже забавным, и я не стал противиться внутреннему голосу. Мне захотелось увидеть, что из этого выйдет. А теперь, когда я слышу «стой!», мне становится страшно. Ведь я вспоминаю, сколько могу потерять, если нарушу запрет.

— Но вам хотелось бы, чтобы этот голос замолчал? — вкрадчиво спросил Ржевский.

— Как замолчал? Это же мой собственный голос. — Петя пожал плечами.

Поручик снова сделался вкрадчивым:

— Вы уверены, что он ваш, а не какой-нибудь старухи?

Младший Бобрич даже удивился:

— Какой старухи?

— Например, той лесной ведьмы… то есть старухи-знахарки. Скрипучий такой голос.

— Определённо нет! — твёрдо произнёс Петя. — А почему вы спрашиваете? Если б в моей голове звучал чужой голос, я бы решил, что мне пора в жёлтый дом.

«Вот же хитрая ведьма! — подумал Ржевский. — Нет, без её вмешательства эти чары не развеются, ведь младший Бобрич уверен, что сам всё решил. Его не разубедить».

— Александр Аполлонович, вы не ответили. Почему вы завели речь о той старухе? — не отставал Петя.

Поручик не знал, что ему сказать, и поэтому переменил тему. Он с нарочитым вниманием посмотрел на одно из деревьев:

— О! Смотрите! Женское бельё на ветках висит.

— Что? — не поверил младший Бобрич.

— Нет. Показалось, — тут же добавил Ржевский. — Вторую ночь подряд не сплю, вот и мерещится всякое.

— Ну у вас и фантазии! — изумился Петя и надолго замолчал. Значит, как и ожидал поручик, воображаемое женское бельё впечатлило юношу настолько, что вопрос о ведьме забылся.

* * *

Петя и Ржевский покинули усадьбу через ту же дыру в заборе, а затем поручик, пользуясь тыльной частью топора как молотком, приколотил выломанные доски на прежнее место, но не очень крепко. Проход мог ещё понадобиться.

Солнце уже взошло. Вдалеке, на другом конце поля видна была коляска. Кони стояли, опустив головы. Судя по всему, пощипывали траву. Кучер задумался или заснул, а Тасенька сидела в коляске и, наверное, не сводила глаз с тропинки, протоптанной среди злаков пару часов назад. Как только Тасенька увидела, что по тропинке движутся две фигуры, то вскочила и начала махать рукой.

Наконец Ржевский и Петя добрались до коляски, кучер встрепенулся и принялся осматривать упряжь, готовясь в новый путь, а Тасенька спросила:

— Ну как, Александр Аполлонович? Обошлось? Вы не пострадали?

— Пострадал немного, — ответил поручик и в очередной раз повёл левым плечом, чтобы не чесать. — Госпожа Крестовская-Костяшкина меня оцарапала.

— Оцарапала? Как это? — не поняла Тасенька.

— В интимной обстановке, — коротко пояснил Ржевский.

— А зачем? — спросила Тасенька.

— Ну, раз вы, Таисия Ивановна, причину не понимаете, — ответил поручик, — то и знать вам этого не надо. А то ещё войдёте во вкус и начнёте Петра Алексеевича царапать. Или даже кусать его начнёте.

— Зачем? — недоумевала Тасенька, но тут же сообразила: — А в прошлый раз, когда госпожа Крестовская-Костяшкина вас укусить хотела, это тоже было в интимной обстановке?

— Оставим эту тему, — сказал Ржевский, садясь в коляску и устраиваясь напротив собеседницы. — Я ведь давеча обещал, что ни вас, ни Петра Алексеевича не стану портить разговорами о подобных вещах. Кстати, поздравляю с предстоящей свадьбой.

Тасенька посмотрела на Петю, который тоже успел устроиться на сиденье рядом с ней.

— Я позволил себе всё рассказать Александру Аполлоновичу, — пробормотал он.

Тасенька улыбнулась и посмотрела на поручика.

— Я думала, мы с Петром Алексеевичем вместе вам объявим, но ладно. Благодарю за поздравления. А мой жених пригласил вас на свадьбу?

— Конечно! — воскликнул Петя.

— Хорошо, что у вас всё сладилось, — сказал Ржевский. — Значит, хоть какая-то польза от нашей поездки есть.

— А больше никакой пользы? — спросила Тасенька.

— Увы, — ответил поручик. — Мы же так и не заглянули в западное крыло.

— Вы забываете, что мы отмели ложную гипотезу, — заметил Петя. — Выяснили, что хозяева здешней усадьбы — не упыри. И вообще, мы доказали, что упырей не бывает.

— Не бывает? — задумчиво переспросил Ржевский. — Ну, это как посмотреть. Есть такие натуры, которые так и норовят в человека вцепиться…

— Александр Аполлонович, вы опять? — удивилась Тасенька. — Я полагала, что мы с Петей… то есть Петром Алексеевичем… вас убедили.

— Ладно, не буду, — согласился поручик. — А то опять получится, что я своими разговорами порчу молодёжь.

— Давайте лучше подумаем, что нам делать дальше, — предложила Тасенька.

— Давайте поедем домой, обрадуем моих родителей, — робко предложил Петя.

Тасенька виновато на него посмотрела:

— Пётр Алексеевич, я понимаю ваше нетерпение, но и вы поймите… Как только мы попросим у ваших родителей благословение на брак, начнётся такая суета, связанная с помолвкой и свадьбой, что нам будет уже не до расследования. Мы уже ничем не сможем помочь Александру Аполлоновичу в его поисках, а ведь мы ему обязаны. Без него наше с вами объяснение могло и не состояться.

Петя сразу согласился и закивал:

— Если так, то да, мы должны что-то сделать, пока можем. Александр Аполлонович, простите влюблённого, который думает только о себе.

Кучер меж тем осмотрел упряжь и вскочил на козлы, ожидая приказа, куда ехать.

«И впрямь домой пора», — подумал Ржевский. Он уже хотел поблагодарить за участие и отказаться от предложенных услуг, но вдруг у него созрел новый отчаянный план, как затащить Петю в лес к ведьме.

— Есть у меня одна мыслишка, — начал поручик. — Помните, как Алексей Михайлович рассказывал нам всем о чиновнике, который в наш уезд приехал аж из Петербурга? Этот чиновник наводил справки о господине Крестовском-Костяшкине.

— Да-да, чиновник с секретным предписанием, — сказала Тасенька. — И Алексей Михайлович советовал вам к этому чиновнику обратиться.

— Вот я и обращусь, — ответил Ржевский. — Но что же я ему скажу? Позавчера, когда Алексей Михайлович о чиновнике говорил, у меня был расчет, что я съезжу в имение к Крестовским-Костяшкиным и соберу там сведения. Но, как видите, ничего толком не вышло. Ничего такого, что можно считать уликой, я предъявить не смогу. А улики нужны.

— Что же делать? — спросил Петя, конечно, понимая, что речь об уликах зашла не просто так.

Поручик охотно ответил:

— Таисия Ивановна мне говорила, что за последние полгода из деревни Пивуны, которая по соседству с имением Крестовских-Костяшкиных, исчезло несколько крепостных. Не сбежало, а исчезло. Поэтому давайте съездим в Пивуны и составим список, кто у них пропал за последнее время. Имя, прозвание, род занятий — всё по форме. Список я чиновнику покажу. Пусть даже это не мои крепостные, но список всё же лучше, чем пустые слова и подозрения.

— Да, — отозвалась Тасенька, — мне крестьянка Алевтина, к которой мы на двор заезжали, рассказывала, что пропало несколько человек. Она даже называла имена, но я не запомнила. Если снова её спрошу, она всё повторит. Только, боюсь, неуместно наносить визиты в такое ранее время. Сейчас в лучшем случае седьмой час утра.

— В деревне уместно, — сказал Ржевский. — В четыре они коров выгоняют пастись, а в шесть уже вся деревня на ногах. Никого мы не разбудим. Да и ехать туда часа два.

— Тогда поедемте. — Тасенька обернулась к кучеру: — Слышал? В Пивуны.

Коляска покатила в сторону названной деревни, а оттуда до ведьминой избушки было рукой подать, и поручик надеялся вскоре придумать предлог, чтобы наведаться ещё и в избушку, но, конечно, без Тасеньки. Тасеньку следовало оставить на крестьянском дворе, как в прошлый раз, и это казалось вполне осуществимым, если обставить всё так, чтобы она ничего не заподозрила.