Следующим утром, когда Ржевский собрался покинуть усадьбу Крестовских-Костяшкиных, ему в коляску поставили берестяной короб с двумя бутылками крупника, тщательно переложенными сеном.

— Как просили, Александр Аполлонович, — сказала Барбара, вместе с мужем вышедшая на крыльцо проводить поручика.

На ней опять было закрытое платье, под которым пряталось почти всё великолепие, но Ржевский, стоя возле коляски, раздевал даму взглядом.

— Продегустирую и сразу приеду рассказать вам мои впечатления, — обещал поручик.

На том и расстались, а уже через два часа он въехал в ворота своей усадьбы, вызвав немалый переполох у всей дворни.

Старый отставной солдат, исполнявший у Ржевского должность привратника, ещё не успев открыть ворота, уже закричал:

— Барин приехал!

Возле крыльца и на крыльце сразу сделалось многолюдно. Кухарка Маланья перекрестила Ржевского при входе в дом и пробормотала с умилением:

— Батюшка, свет ты наш.

— Что случилось? — спросил поручик уже в гостиной, садясь в кресло и оглядывая дворню, которая смотрела на барина из всех дверей. Некоторые, кому не хватило места, даже заглядывали в окна. — Вы чего тут все столпились?

— Вернулся! — умилённо возгласила Маланья, выступая вперёд.

— Вернулся, — подтвердил Ржевский. — И что?

— Тебя же, барин, долго не было, — пояснила Маланья, явно отвечая не только от своего имени, но и от имени всей дворни: — Мы уж начали думать, не случилось ли чего худого.

— Всего-то одну ночь дома не ночевал! — воскликнул поручик.

Он заметил среди собравшихся конюха Ерошку:

— А ты чего здесь? Коня кто распрягает? Иди присмотри. Коня напоить и накормить в полмеры. Я скоро к Бобричам поеду.

— А где ж ты был, барин? — спросила Маланья. Этот вопрос явно волновал всю дворню, но Ржевский не спешил отвечать. Увидев белобрысую голову своего лакея, которая высунулась из-за дверного косяка, поручик продолжал распоряжаться:

— Ванька! Там, в коляске, короб с ценными вещами. Возьми и отнеси мне в спальню. И смотри — не урони!

Ерошка и Ванька скрылись.

— Где я был? — Ржевский, наконец, вернулся к беседе. — Полушу искал.

— А где искал-то? — допытывалась Маланья.

— Ездил к господину Крестовскому-Костяшкину, который у нас недавно был. Который хотел Полушу купить.

— К упырю⁈ — Маланья и все вокруг ахнули.

— К упырю, — согласился Ржевский, но, чуть подумав, добавил: — К упырям. Судя по всему, не только он — упырь, но и жена его…

— Упыриха? — хором выдохнула вся дворня.

Маланья всплеснула руками:

— Батюшка! Да как же ты от них живой выбрался⁈

— Вёл себя осмотрительно, вот и выбрался, — ответил поручик, предчувствуя долгие расспросы и потому устраиваясь в кресле поудобнее. — Да и не так страшны упыри, как о них говорят. Человек от упыря отбиться может, если не сробеет.

— А кабы они на тебя вдвоём кинулись? — предположила Маланья.

— Э, нет! — Ржевский усмехнулся. — Упыри, как и люди, по интересам разделяются. Кто-то на мужской пол кидается, а кто-то — на женский. Упырь до мужского полу был не охоч, а вот жена его…

— Барин! — ахнули Груша с Дуней. Пока шла беседа, обе девки подобрались к барскому креслу со спины, а теперь разом обступили с боков. — Значит, ты с этой упырихой под одной крышей ночевал?

— Ну ночевал, — нехотя признался Ржевский.

— А упыриха что? — затаив дыхание, спросила Дуня.

Поручик решил, чтобы не вызывать ревность своего гарема, умолчать о событиях минувшей ночи. Однако совсем ничего не рассказать было нельзя.

— Известно что! — с нарочитой невозмутимостью ответил Ржевский. — Проявляла ко мне интерес.

— Цапнуть пыталась? — спросила Груша, приглядываясь к барской шее.

— Пыталась. Но я не дался, — ответил поручик. И ведь нисколько не соврал!

— А Полуша нашлась? — спросила Дуня. — Где её прячут-то?

— Я не уверен, что она там. — Ржевский вздохнул. — Хотя упырь вёл себя весьма подозрительно. Когда я заговорил с ним о Полуше, он старательно уводил разговор в сторону.

— Значит, там! — воскликнула Дуня. — Иначе с чего бы он так старался?

— Не знаю. — Поручик снова вздохнул. — Ни единого следа Полуши я там не заметил.

— Ага! — воскликнула Маланья. — Так они тебе и покажут следы-то! Наоборот: скрывать будут.

— И место, где могли бы спрятать Полушу, я тоже не приметил, — продолжал Ржевский. — Зато видел вход в упыриное казино.

Дворня молчала. Кто-то из мужиков почесал в затылке. Кто-то огладил бороду. Наконец Маланья, оглядев всех и как бы спрашивая у них одобрения на следующий вопрос, произнесла:

— Барин, а казино — это что такое? Коз там, что ли, держат?

— Это место, где господа играют, — пояснил поручик. — В карты, в кости, а пуще всего — в рулетку.

— А рулетка — это что?

— Вроде колеса с числами на ободке, — продолжал объяснять поручик. — Колесо это на столе раскручивают, а после шарик в колесо кидают и смотрят, где он между спицами застрянет. Кто заранее угадает число, возле которого шарик застрянет, тот выиграл.

— Ну это просто! — заметил один из дворовых мужиков. — Чтоб в такое играть, ума не надо.

— А ты думаешь, почему в неё играют? — недовольно пробормотал Ржевский, вспомнив и своё недавнее увлечение азартными играми. — Дураков на свете много. Надо же им во что-то играть! А когда игра на деньги, то даже умный в этом увязнуть может. Ведь если угадаешь число, то хозяин, который казино держит, тебе деньги выплачивает. Большие!

— А если не угадаешь? — спросила Маланья

— Тогда хозяин казино твои деньги себе забирает.

— Это ж грабёж!

— Верно, — пробормотал поручик.

— А упырям это зачем? — спросила Маланья.

— Как зачем! — Ржевскому уже надоело объяснять. — Все дворяне в казино играют, а упыри — разве не дворяне?

Никто ничего не ответил, а поручик продолжал с уверенностью, которая неизвестно откуда взялась:

— Но упыри не на деньги играют, а на кровь человеческую. Для упыря всякий человек — как серебряный рубль, который можно на кон поставить.

В разговор опять вмешалась Дуня:

— Выходит, там и Полушу могут вот так проиграть?

— Могут, — согласился поручик.

— Значит, Полуша где-то там! — опять разволновалась Дуня. — Если не у этого упыря, так у другого! Он её где-то прячет, чтобы при случае на кон поставить, когда в казино пойдёт. Казино ведь вроде кабака, да?

— Да, вроде того, — с видом знатока ответил Ржевский, хотя сам не знал, откуда сведения.

— А кабак-то не во всякое время открыт, — продолжала Дуня. — Ночью закрывается, а у упырей, стало быть, наоборот. Днём это их казино закрыто, а ночью — милости просим. Ты, барин, когда у упырей ночевал, случаем не приметил, было ли там открыто? Или, может, слышал что?

— А что я мог слышать? — поручик задумался.

— Мало ли. — Дуня пожала плечами. — Ведь кабак — место шумное. Все соседние улицы слышат, закрылся он или ещё нет. Может, и ты слышал, открылось ли это казино.

Ржевский задумался ещё сильнее. Вопрос Дуни ему как будто о чём-то напомнил. Ночь… Крики… Тот странный вскрик, который послышался поручику в спальне Барбары. Барбара тогда уверяла, что сама же и кричала, но теперь Ржевскому показалось, что это был голос Полуши. То есть Полуша вскрикнула, потому что увидела своего барина, занятого постельным сражением. И испугалась, что он забыл о ней и, значит, не намерен спасать.

Но почему же Полуша повторно не подала голос? Почему не обругала барина за ветреность или не посетовала на свою несчастную судьбу? Неужели Полушу сразу после того, как она вскрикнула, кто-то схватил, зажал ей рот и уволок прочь? «Нет, вздор, — подумал Ржевский. — Мне это всё померещилось. Её там не было».

К тому же, если бы она там оказалась, то получалось, что Барбара обманула поручика самым бессовестным образом. Обещала же, что за постельной баталией никто не будет подсматривать. Сказала: «Я против таких вещей». А если вскрикнула не Барбара, значит, кто-то всё же подсматривал. Даже если не Полуша, то кто-то другой.

«Вздор», — сказал себе Ржевский. Ему не хотелось разочаровываться в Барбаре.

— Ничего я не слышал, — ответил он Дуне и всё с той же уверенностью, которая неизвестно откуда взялась, принялся объяснять, как устроено упыриное казино: — Каждую ночь оно быть открытым не может, потому что упырей в наших краях мало. Некому там каждую ночь кутить. Но и совсем закрывать эту лавочку никто не станет, потому как место для развлечения упыриного общества всё-таки нужно.

Ржевский обвёл взглядом дворню. Все слушали барина, затаив дыхание. Слышно было, как муха бьётся в стекло.

— Я такое видел в Европе, — продолжал поручик. — Если спрос на развлечения есть, а народу мало, то заведение открывается изредка, по большим праздникам, но зато с размахом. Вот и упыриное казино должно так же. Может, оно открывается-то всего раз в год.

— Небось, в канун Ярилина дня, — предположила Дуня.

— Какого дня? — не понял Ржевский.

— Если по-церковному звать, то это Иванов день.

«А! — наконец сообразил поручик. — Накануне Ивана Купалы».

Мариупольский полк, в котором Ржевский прослужил много лет, обычно квартировал в южных губерниях, а там этот праздник звали именно Купалой. Как-то в голову не пришло, что в Тверской губернии его могут звать иначе.

— Почему бы нет, — наконец ответил поручик. — В канун Купалы… то есть Ярилы. Я и сам так подумал, когда вход в казино увидел.

В разговор вмешалась Маланья:

— Так надо дождаться, когда канун Ярилина дня наступит, и нагрянуть в казино всей деревней! Разворошить это упыриное гнездо! Авось Полушку вызволим. Да и Ярило ведь совсем скоро.

— Погодите, — остановил её Ржевский. — Сперва я посоветуюсь кое с кем.

— С кем? — спросила Маланья.

— С барышней Таисией Ивановной, которая к нам давеча приезжала. А вы пока никуда не суйтесь, — строго сказал Ржевский, поднимаясь с кресла.

* * *

Перед тем, как ехать в усадьбу Бобричей, Ржевский собирался немного вздремнуть, однако бессонная ночь взяла своё. Поручик проспал почти полдня, а никто из дворни не решился разбудить, потому как распоряжения такого барин не давал. В итоге Ржевский, раз уж всё равно полдня потеряно, решил перекусить, помыться и побриться, а в путь тронулся, когда время было уже послеобеденное.

Старший Бобрич, встретив гостя на крыльце, первым делом попенял:

— Что же вы, Александр Аполлонович, так поздно приехали? Чуть бы пораньше — отобедали бы с нами.

— Некогда, Алексей Михайлович, — ответил поручик. — Мне бы с Таисией Ивановной переговорить.

— По тому же делу? — осведомился хозяин дома. — А что же нас не хотите посвятить в подробности?

Несмотря на то, что у Ржевского необычайно окрепла вера в упырей, он не решался запросто говорить о своих новых воззрениях людям начитанным и образованным. Это не то же самое, что рассуждать об упырях перед дворней.

Сначала следовало убедить Тасеньку, что упыри существуют. Если поверит она, то поверят и другие образованные люди, а если нет…

— Я бы посвятил, — ответил Ржевский, уже поднимаясь с Бобричем по лестнице на второй этаж. — Но дело так запутано, что даже не знаю, с чего начать. А когда Таисия Ивановна мне поможет разобраться, я вам с удовольствием расскажу.

Они вошли в гостиную, где хозяйка дома с дочерьми всё так же сидела за пяльцами, старушка Белобровкина за ломберным столиком раскладывала пасьянс, а Тасеньку поручик не сразу заметил, потому что она почему-то была одета в народный костюм. Красный льняной сарафан с вышивкой, препоясанный пёстрым пояском, вышитая красным рубашка, волосы, заплетённые в косу — что бы это значило?

А впрочем, теперь Тасенька казалась очень подходящей парой Пете Бобричу, который не оставил привычку носить деревенскую одежду. «Надо же! — подумал Ржевский. — Лесная ведьма своё дело знает: ишь, как удачно нашептала. Два дня назад Тасенька этого жениха еле терпела, а теперь вон как!»

Но даже в таком виде Тасенька и Петя не выглядели деревенскими жителями, потому что играли в шахматы. Сидя в креслах по разные стороны низкого столика, они вели сражение на доске.

— А вы жестоки, Таисия Ивановна, — шутливо говорил Петя, глядя на доску. — Ошибок не прощаете.

— Вы сами напросились, Пётр Алексеевич, — так же шутливо отвечала Тасенька. — Не надо было подставлять ладью. Если бы я вас пощадила, то сама бы оказалась в опасном положении.

— А если я так? — спросил Петя, быстро переставляя фигуру.

— Вы вынуждаете меня снова быть жестокой? — спросила Тасенька.

— Да.

— А вы коварны, Пётр Алексеевич! Завлекаете меня в ловушку, но я на ваши уловки не поддамся. — Тасенька в свою очередь переставила фигуру.

«Уже щебечут, как влюблённые. Вон что колдовство делает!» — подумал Ржевский, а вслух произнёс:

— Таисия Ивановна, я вас сразу не узнал!

Шахматисты отвлеклись от игры и как будто засмущались. Ржевский меж тем раскланялся с остальными присутствующими и снова повернулся к Тасеньке и Пете.

Младший Бобрич приветливо кивнул:

— Рад вас видеть, Александр Аполлонович. А мы с Таисией Ивановной недавно о вас вспоминали. Очень ждали вашего приезда.

— Да, — Тасенька тоже кивнула и, видя, что Ржевский по-прежнему разглядывает её наряд, добавила: — А этот костюм я надела в порядке опыта. Пётр Алексеевич уверял, что деревенская одежда очень удобна, вот я и решила попробовать. Думала, что побуду так час-другой, но вот уже почти полдня не снимаю. И впрямь удобно.

— Как вы съездили к Крестовским-Костяшкиным? — спросил Петя. — Что удалось узнать?

Ржевский замялся:

— Я бы предпочёл сначала обсудить это с Таисией Ивановной наедине.

— Почему? — удивилась Тасенька.

— Ну, — поручик опять замялся, — когда расскажу, тогда и поймёте.

— Хорошо. Пойдёмте в библиотеку, — сказала Тасенька и, обернувшись к Пете, добавила: — Прошу, не убирайте шахматы. Мы обязательно доиграем после.

* * *

Библиотека в доме Бобричей была небольшая и, судя по всему, ею пользовался только один человек, который имел привычку садиться у окна в широком кресле, обложившись книгами, журналами и газетами, занимавшими овальный стол рядом и этажерку неподалёку. Второму посетителю библиотеки присесть было, считай, некуда, ведь оба стула, стоявшие в углу, тоже оказались завалены книгами, не поместившимися в шкафах, и даже на скамеечке для ног лежала некая рукопись.

Тасенька огляделась:

— Зря я вас сюда зазвала. Здесь как-то неудобно.

— Неудобно из сита водку пить, — ответил Ржевский, сгружая книги с одного из стульев на пол. — А здесь место для разговора вполне подходящее.

Тасенька уселась в кресло, а поручик поставил напротив неё стул и тоже сел.

— Я вам сейчас такое расскажу. Вы ахнете!

— Что же вы хотите мне рассказать?

— Упыри существуют!

— Что? — Тасенька нахмурилась. — Александр Аполлонович, мы с вами уже это обсуждали, и вы согласились, что в просвещённом девятнадцатом веке…

— В прошлый раз, когда я с вами согласился, я ещё не был в гостях у Крестовских-Костяшкиных. А теперь говорю, что упыри существуют! — Ржевский энергично кивнул.

— Отчего вы так уверены?

— У меня есть неопровержимое доказательство! Усадьба Крестовских-Костяшкиных — упыриное логово.

— Что за доказательство?

— У них в усадьбе есть склеп, а над входом написано: «Вампирское казино».

— Так и написано? — Тасенька явно не верила.

— Ну, не совсем так, а по латыни, — ответил поручик, — но, как оно по латыни, я не помню. Главное — суть!

— Может, это просто странная шутка? — Тасенька пожала плечами.

— А то, что меня самого чуть не покусали, тоже шутка? — спросил Ржевский.

— Кто хотел вас покусать? — У Тасеньки округлились глаза.

— А вы догадайтесь! — ответил поручик. — Мадам Крестовская-Костяшкина. У неё очень острые зубы. Она ими шёлковую подушку порвала, как Полкан — волчью шею.

— Как же это случилось?

— Не важно, — Ржевский засмущался. — Главное, что покусать она меня хотела непритворно и подушку порвала на самом деле.

— Я ничего не понимаю, — призналась Тасенька.

— Тут и понимать нечего, — сказал Ржевский. — Крестовские-Костяшкины — упыри! Даже их собственные крепостные уверены, что баре служат дьяволу.

— Вы говорили с их крепостными?

— Нет. Крепостные у них боятся лишний раз рот открыть. Про службу дьяволу мне сами Крестовские-Костяшкины сказали.

— Так и сказали?

— Да. Признались, что их за глаза все окрестные селяне называют полуверцами. А полуверцы — это знаете, кто такие? Ведьмы и колдуны, которые поклоняются и Богу, и дьяволу.

— Любопытно, — пробормотала Тасенька.

— А помните, — запальчиво продолжал Ржевский, — как вы сами говорили, что в окрестностях имения Крестовских-Костяшкиных пропадают люди? Бесследно пропадают.

— Я говорила только про деревню Пивуны.

— Так это же и есть окрестности! — поручик совсем распалился. — Ну разве вам мало этих фактов? Всё сходится. Крестовские-Костяшкины — упыри! Вы мне верите?

— Не знаю. — Тасенька задумалась. — Всему этому должно быть разумное объяснение.

Она сидела, потупив глаза, а Ржевский пристально смотрел на неё, когда в библиотеку заглянул хозяин дома и сказал:

— Извините. Я здесь газету забыл.

Старший Бобрич быстро подошёл к столу, взял первую попавшуюся газету и направился обратно к двери.

— Говорите-говорите, я не подслушиваю, — сказал он самым любезным тоном.

«Подслушивает, — подумал Ржевский. — Но неудачно». Если бы Алексей Михайлович уловил суть беседы, то продолжил бы подслушивать, не заглядывая в комнату.

Ясное дело, старший Бобрич беспокоился за невесту сына. А когда разговор в библиотеке затих, эта тишина особенно насторожила Алексея Михайловича — вот он и решил ворваться.

— Вы мне верите? — повторно спросил Ржевский, когда снова остался наедине с Тасенькой.

Та за прошедшую минуту успела собраться с мыслями и в свою очередь спросила:

— А что же с Полушей? Вы следовали моим рекомендациям? Вы говорили о ней с господином Крестовским-Костяшкиным?

— Пытался, — ответил поручик.

— И что же?

— Этот упырь не захотел меня слушать. Я дважды пытался говорить с ним о Полуше, а он сказал «после». Но после мы так и не нашли время.

— А в первую секунду, когда он услышал о Полуше, то как себя вёл? — не отставала Тасенька.

— Кажется, улыбочка с лица слезла, — задумчиво проговорил Ржевский. — Да, точно. Когда мы здоровались, он улыбался. Когда я начал извиняться, что Полушу ему не продал, он напрягся. А затем снова заулыбался и не позволил мне дальше на эту тему говорить.

— Напрягся? Но это же очень важно, Александр Аполлонович! — воскликнула Тасенька. — Отчего вы мне сразу не сказали?

— Я хотел, но как-то… — Поручик не нашёлся, чем объяснить своё упущение, и замолчал.

— Этому господину наверняка известна судьба Полуши, — начала вслух рассуждать Тасенька и продолжила расспросы: — А вы осмотрели его имение?

— Только усадьбу, — ответил Ржевский. — В деревню не заезжал.

— А в имении вы, может быть, заметили что-то необычное?

— Так надпись же над входом в склеп! — Поручик снова начал распаляться.

— Я не об этом, — ровным тоном ответила Тасенька, тем самым призывая собеседника к спокойствию. — Вы не заметили некоего здания или запертой комнаты, где хозяева могли прятать похищенную Полушу? От вас ничего не пытались скрыть? Может, куда-то не пустить?

— Вот в склеп и не пустили! — Ржевский никак не успокаивался. — Там было заперто, и я даже спросил, нет ли ключа. Мне сказали, что нет. Дескать, никто не будет этот склеп отпирать, пока не понадобится туда новый гроб поставить. Но я думаю, что склеп отпирается хотя бы раз в году: на Ивана Купалу, который местные крестьяне называют Ярилиным днём. Думаю, что подвал там гораздо больше, чем кажется снаружи. Туда наверняка можно целую толпу поместить. Казино требует простора.

— А кроме склепа? — терпеливо спрашивала Тасенька.

— Вроде всю усадьбу показали. — Ржевский пожал плечами. — Хотя нет, — вспомнил он. — Всю кроме западного крыла дома.

— Почему? — всё так же терпеливо спрашивала Тасенька.

— Да потому что сам Крестовский-Костяшкин мне сказал, чтобы я туда не ходил. «Везде, — говорит, — ходи, а туда не ходи».

— А вы что же?

— Я и не ходил, — ответил Ржевский. — Я дурак, что ли, ходить в западное крыло, если мне русским языком говорят «не ходи». — Он вдруг запнулся, приглядевшись к выражению лица Тасеньки. — А что? Надо было?

— Александр Аполлонович! — с лёгким укором воскликнула Тасенька.

— Что? Мне правда надо было сходить и посмотреть? — Поручик всё ещё не верил в свой промах.

— А нельзя ли вам снова наведаться в усадьбу? — спросила Тасенька.

— Посмотреть западное крыло?

— Да.

«Вот и съездил на разведку, — досадливо подумал Ржевский. — Кто ж знал, что западное крыло — это так важно!»

— Можно, но опасно, — наконец сказал поручик. — У упырихи зубки по-прежнему острые. — Он помялся. — Я, конечно, обещал ей, что приеду, как только допью две бутылки крупника, которые она мне с собой дала, но… Ладно! Была не была! Съезжу. Один раз съездил и невредимым вернулся, вот и второй раз вернусь.

— Это в самом деле опасно? — забеспокоилась Тасенька. — Но что если эта дама — не упырь? Вдруг вам показалось?

— Зубы у неё настоящие.

— Если это опасно, то я вовсе не настаиваю, чтобы вы ехали.

— Хоть в чём-то вы мне верите! — обрадовался Ржевский. — Тогда, с вашего позволения, я пойду и расскажу Бобричам, что госпожа Крестовская-Костяшкина хотела мне в шею вцепиться. А то Алексей Михайлович уже одолевал меня расспросами, но я ответил, что сначала ваше мнение узнаю. Если вы мне верите, то никто не посмеет утверждать, что я спятил.

— Нет-нет-нет! — всполошилась Тасенька. — Пока никому ничего не говорите.

— Значит, не верите? — Ржевский испытующе взглянул на неё и поник.

— Если позволите, — осторожно произнесла та, — я хотела бы передать весь ваш рассказ Петру Алексеевичу.

— Зачем?

— Посмотрим, как он это всё оценит. Две головы — хорошо, а три — лучше. И этой надписи над входом в склеп, и всему остальному наверняка есть разумное объяснение.

— А если нет?

— А если нет, то получится, что упыри существуют, — сказала Тасенька, но явно не готова была поверить, что мир вокруг полон всякой нечисти, как у поэта Гота… нет, Гёте.

— Сами же после будете стыдиться, что не поверили! — предрёк Ржевский.

— Кстати, Александр Аполлонович… — Тасенька и впрямь чего-то застыдилась. — Раз уж мы заговорили о Петре Алексеевиче, я хотела просить вас…

— Что такое?

— Вы не могли бы ещё раз поговорить с ним и использовать вашу силу убеждения?

— Он опять докучает вам разговорами о Канте?

Тасенька вздохнула, а затем заговорила сбивчиво, скороговоркой:

— В том-то и дело, что нет. Он вообще о нём не говорит. Но я же вижу, что он хотел бы, но из-за меня сдерживается.

— Так разрешите ему.

— Я пыталась. Сама завела разговор о Канте, а Петя… то есть Пётр Алексеевич отвечает: «Не искушайте меня, Таисия Ивановна». И на все уговоры только отмалчивается или руками машет. Но мне не нужно такой жертвы! Прошу вас, Александр Аполлонович, объясните это ему. Вы наверняка сумеете. А то я чувствую себя виноватой.

Ржевский растерялся. В первое мгновение он чуть не поддался порыву рассказать Тасеньке всю правду: что сам не обладает никакой силой убеждения, и что Петю заколдовала лесная ведьма.

Однако Тасенька не оценила бы таких откровений. Ведь она так и не поверила в упырей, а если рассказать ещё и про ведьмино колдовство, это будет явный перебор. От такого избытка чертовщины Тасенька совсем потеряет доверие к рассказчику и наверняка спросит: «Вы смеётесь надо мной, Александр Аполлонович?»

Вот почему Ржевский решил ничего не рассказывать, но с Петей поговорить. Если понять, как колдовство действует, то заклятие можно и самостоятельно разрушить. А если нет, то поручик мог бы под благовидным предлогом снова отвести Петю к ведьме, и пускай она расколдовывает всё, что наколдовала!

* * *

Тасенька, приняв долгое молчание Ржевского за знак согласия, вскочила с кресла:

— Пойдёмте, Александр Аполлонович. Поговорите с Петей… то есть Петром Алексеевичем прямо сейчас! — но поручик не торопился показать свою несостоятельность, ведь даже если удастся понять, как действует колдовство, его сразу не разрушить.

Ржевский не был волшебником, хоть некоторые дамы и называли его так в определённых обстоятельствах. Вот почему не следовало позволять Тасеньке торопить события, а то она стала бы спрашивать, почему разговор не оказал немедленного действия.

— Нет, Таисия Ивановна, сейчас нельзя, — сказал поручик.

— Почему? — Собеседница снова опускаясь в кресло.

— Сами посудите! Мы тут с вами в библиотеке шептались наедине, а теперь я подойду к Петру Алексеевичу и скажу, что хочу с ним серьёзно поговорить. Он же навоображает всякого вздора!

— Что навоображает? — не поняла Тасенька.

— Что дело касается вас.

— Но ведь так и есть, — опять не поняла она.

— Сразу видно, Таисия Ивановна, что вы не кокетка, — как будто с укором сказал Ржевский. — Пётр Алексеевич подумает, что я — всё-таки его соперник. И решит, что я хочу предъявить на вас права. Затем и приглашаю на разговор.

— Что вы! — Тасенька испугалась. — Петя… то есть Пётр Алексеевич знает, что я и вы — друзья. Он не станет думать ничего такого. Вы ведь подразумеваете ревность? Нет, это исключено.

— А вот увидите, как он в лице переменится! — продолжал пугать Ржевский. — И насторожится. А значит — потеряет ко мне доверие. И даже когда узнает, о чём на самом деле речь, до конца не успокоится.

— Нет, — возразила Тасенька. — Это он только поначалу беспокоился, когда не верил, что меня с вами связывает лишь дружба. А теперь всё иначе.

— Думаете, его батюшка просто так к нам заглядывал? — Ржевский хитро прищурился. — Нет! Это из-за сына.

— Но ведь Алексей Михайлович тоже знает, что я и вы — друзья.

— Мы слишком часто подвергаем испытаниям это доверие. — Ржевский прищурился ещё сильнее. — Алексей Михайлович, небось, и сам подумал невесть что, и сына заразил своим беспокойством. Так что Пётр Алексеевич из последних сил держится, чтобы самому к нам не заглянуть. При таком раскладе не получится толковой беседы. Чтобы мои слова подействовали, нужно, чтобы он во мне друга видел и даже тени подозрения не питал. Иначе никак!

— Что же делать? — спросила Тасенька.

— Нам с вами больше нельзя разговаривать наедине.

— Как долго?

— Пока мне не представится случай для беседы с Петром Алексеевичем, — сказал поручик.

Это условие позволяло Ржевскому тянуть время. Всякий раз, когда Тасенька стала бы торопить, он мог отвечать ей, что минута для беседы с Петей неподходящая, потому что тот всё ещё ревнует.

Однако Тасенька вдруг возмутилась:

— Но это же угнетение! Нет, я не согласна. Признаюсь вам, Александр Аполлонович, что я всерьёз подумывала о свадьбе с младшим Бобричем. Но если его ревность уже сейчас настолько ограничивает мою свободу, то нет! Для чего мне брак? Быть замужем за деспотом, который диктует мне, кого выбирать в друзья? Который не вполне доверяет мне? Подозревает меня в неверности по всякому ничтожному поводу? Нет, нет и нет! Если так, то я забираю назад свою просьбу. Не трудитесь никого убеждать, Александр Аполлонович. — Несмотря на явное возмущение, Тасенька вдруг поникла. — Через месяц я уеду отсюда, и ограничение, которое Пётр Алексеевич на себя наложил, отменится само собой. Ведь он из-за меня запрещает себе говорить о Канте. А как только я уеду, причина исчезнет, и он будет прекрасно жить, как жил раньше.

В голосе собеседницы послышались слёзы. Ржевский мысленно выругался. Сеть, которую он так искусно сплетал, чтобы управлять событиями, порвалась — причём в самый последний момент, и это было особенно досадно.

— Зачем же так сразу сжигать мосты, Таисия Ивановна! — воскликнул поручик и ободряюще потрепал девицу по плечу.

— А как? — Она подняла глаза на Ржевского. Голос её дрогнул ещё сильнее: значит, вот-вот разрыдается.

— А если я ошибся на счёт Петра Алексеевича? Может, он не ревнивый?

Тасенька повеселела.

— Тогда попробуйте поговорить с ним, — опять предложила она, а Ржевский опять мысленно выругался. Вернулись к тому, с чего начали!

Однако у него тут же созрел новый план.

— Знаете что, Таисия Ивановна?

— Что?

— Вот вы сказали, что хотите Петру Алексеевичу мой рассказ об упырях передать. А давайте на этом не остановимся? Скажите Петру Алексеевичу, что ему надо со мной на повторную разведку поехать. Пусть он вместе со мной на склеп посмотрит и на западное крыло.

— Если он согласится, это будет полезно, — задумчиво сказала Тасенька.

— Согласится, если вы ему всю эту полезность объясните, — живо подхватил Ржевский. — Пётр Алексеевич для вас всё сделает, что ни попросите.

— О Канте беседовать он не хочет, а я просила. Когда же вы примените вашу силу убеждения?

— Когда поедем с ним в упыриное логово, по дороге и применю, — обещал поручик. — Общее дело сближает, и разговор должен возыметь действие.

Ржевский рассчитывал, что по пути как-нибудь уговорит Петю снова побывать у лесной ведьмы. Она над «болезным» снова пошепчет, расколдует или хотя бы ослабит собственное колдовство, и всё — дело решено! Младший Бобрич не помнил, как она над ним колдовала в первый раз, и второй раз тоже забудется!

Новый план хоть и не позволял бесконечно тянуть время, но всё равно давал поручику возможность всем угодить и по-прежнему слыть мастером слова, умеющим произносить убеждающие речи. То, что вся эта каша заварилась по недосмотру самого поручика, Тасеньке не следовало знать. И вообще никому знать не следовало. От правды не будет лучше.

Ржевский вспомнил, как Тасенька с восторгом говорила, что Петя, постоянно болтавший о Канте, решил изменить своё поведение ради неё. «Я и не думала, что он на такое способен», — кажется, так она сказала. Но если выяснится, что Петя совершил для неё подвиг не по своей воле, а под действием колдовства, то Тасенька первая огорчится. Младший Бобрич снова впадёт в немилость и тоже будет несчастен. А какие беды обрушатся на голову главного виновника этого недоразумения, даже думать не хотелось!

Вот почему Ржевский очень обрадовался, когда Тасенька не стала возражать против поездки Пети к упырям:

— Если вы мне обещаете, что Пётр Алексеевич не будет приближаться к зубастой даме, то я согласна.

— Конечно, обещаю! — воскликнул поручик. Хотя позавчера не смог остановить Петю, когда тот, повинуясь колдовскому зову, подошёл слишком близко к ведьме.

— Постараюсь уговорить его, чтобы он поехал с вами, — сказала Тасенька, теперь уже решительно поднимаясь с кресла.

* * *

Ржевский, видя, что его собеседница встала и направилась к двери, тоже поднялся на ноги, однако выйти из библиотеки ему не дали.

Тасенька, приотворив дверь, выглянула в гостиную и громким шёпотом произнесла:

— Пётр Алексеевич, можно вас отвлечь от ваших занятий?

Поручик, выглянув из-за плеча Тасеньки, увидел, что все в гостиной встрепенулись.

Жена Бобрича, только что занимавшаяся вышиванием, подняла голову и спросила:

— Что у вас за собрание в библиотеке?

Дочки тоже встрепенулись, хоть и молчали.

— Небось обсуждают, как упырей убивать, — предположила Белобровкина.

Жена Бобрича обернулась к мужу:

— Что там? Ты же к ним заходил.

Хозяин дома, сидя на диванчике, пожал плечами:

— Да вроде бы ничего, душечка.

— Как «ничего»? — не унималась та. — Я же чувствую, что что-то происходит. О чём, скажи на милость, может говорить неженатый мужчина наедине с незамужней девушкой?

— Душечка, они же друзья-приятели.

— Знаю я эту дружбу! Слишком часто они говорят наедине в нашем доме. Уже третий раз за неделю!

— Душечка, это не то количество, из-за которого надо беспокоиться.

— Достаточное, чтобы окружающие могли подумать кое-что. Да, я кое-что подумала, а теперь вообще не знаю, что думать! Теперь они и моего сына к себе зовут. Для чего? Там дуэль не затевается? — Жена Бобрича обернулась к Белобровкиной и передразнила её: — Упырей убивать! А вы не боитесь, что они друг друга поубивают?

Хозяин дома изумлённо поднял брови:

— Душечка, ну что ты такое говоришь!

— Мама! — воскликнул Петя. Он уже успел пересечь комнату и оказаться возле входа в библиотеку. — Предчувствия не всегда верны.

— У матерей — всегда! — последовал ответ, но Петя уже не слушал и обернулся к Тасеньке:

— Что случилось, Таисия Ивановна?

Тасенька с самым серьёзным видом произнесла:

— Александр Аполлонович сообщил мне кое-что. Мне хотелось бы, чтобы вы его тоже выслушали, а затем сказали своё мнение.

Младшего Бобрича не пришлось уговаривать дважды. Он юркнул в библиотеку следом за Тасенькой, плотно прикрыл дверь, а затем принялся освобождать от книг единственный оставшийся стул. Однако в отличие от поручика не стал класть книги на пол. Сняв всю стопку с сиденья, он ногами подвинул стул ближе к Тасенькиному креслу, а когда сел, то положил книги к себе на колени.

— Я готов. Рассказывайте. — Петя повернулся к Ржевскому.

— Сейчас вы от удивления все книжки уроните, — предупредил поручик.

— Не уроню. — Петя бросил взгляд на Тасеньку, которая сидела, как капитан-исправник на заседании земского суда, и сохраняла серьёзный вид.

Ржевский повторил свой недавний рассказ о поездке к Крестовским-Костяшкиным. Говорил и про надпись над дверями склепа, и про острые зубы пани Барбары, и про то, что Крестовских-Костяшкиных называют полуверцами. Напомнил и о том, что Полуша — не единственная пропавшая, ведь в окрестностях регулярно пропадают люди.

Петя поначалу слушал спокойно, затем нахмурился, затем округлил глаза, но книжки не выронил, а в итоге хотел смеяться, но, встретив серьёзный взгляд Тасеньки, только кашлянул.

— Что вы думаете, Пётр Алексеевич? — невозмутимо спросила она.

— Чушь какая-то, — признался младший Бобрич. — Быть такого не может.

— Но это факты, — заметила Тасенька. — А фактам, даже самым невероятным, должно быть разумное объяснение.

— По таким рассказам невозможно судить, где истина, — сказал Петя.

— Я плохо рассказываю? — обиделся Ржевский.

— Весьма увлекательно! — заверил Петя. — Но во всё это как-то не верится.

— А если б вы могли туда съездить и посмотреть? — спросила Тасенька.

Поручик тут же сообразил, куда она клонит, и поддержал беседу в нужном русле:

— Я собираюсь нанести Крестовским-Костяшкиным повторный визит. Могу взять Петра Алексеевича с собой.

— Моё присутствие необходимо? — В голосе младшего Бобрича послышалось сомнение.

— А вам разве не интересно раскрыть это дело? — Тасенька снова стала похожа на капитана-исправника. — Будь я на вашем месте, — добавила она, — я бы с Александром Аполлоновичем охотно поехала.

— Почему? — насторожился Петя.

Тасенька спохватилась, поняв, что в её словах появился двойной смысл. Повадки представителя власти у неё вмиг исчезли, и она стала самой собой — романтически настроенной девицей, которая мечтает даже свою жизнь превратить в роман:

— Честно говоря, мне нравятся истории о тёмных силах, — сказала Тасенька. — Это же почти как у Гёте, но на русский манер и в прозе. Только представьте: недалеко от нас живут два вампира, губят людей, а мы — будто герои романа, которые должны остановить зло! Или вы не согласны?

— Эти вампиры наверняка ненастоящие, — сказал Петя.

— Но люди в окрестностях действительно пропадают, — возразила Тасенька. — И слухи не рождаются из ничего. Мне так хочется понять причину! Ах, если бы я могла сама поехать! Поэтому я была бы рада, если б вы на время стали моими глазами и ушами.

— Если так, то я поеду, — ответил Петя.

— И увидите, что я ни в чём не наврал! — воскликнул Ржевский. — Вся усадьба Крестовских-Костяшкиных — упыриное гнездо!

— Когда приедете, не забудьте осмотреть западное крыло, — продолжала давать наставления Тасенька. — Загляните туда под любым предлогом!

— Что за западное крыло? — спросил Петя, ведь Ржевский об этом не упоминал.

Тасенька принялась пояснять, а также дала несколько советов, но запомнить их все Петя, кажется, не надеялся.

— Можно мне какой-нибудь листок и вон тот карандаш? — спросил он, указывая подбородком на овальный стол, заваленный книгами, где с краю лежала закрытая записная книжка с торчавшим меж страниц карандашом.

Тасенька взяла указанный предмет и даже отыскала среди общего бардака чистый лист бумаги, хоть и помятый.

Петя положил лист поверх стопки книг, которую всё ещё держал на коленях, взял в правую руку карандаш, но как только попробовал сделать запись, книги посыпались на пол. Очевидно, стопка, удерживаемая только левой рукой, оказалась слишком неустойчива.

Ржевский решил вмешаться:

— Не волнуйтесь, Таисия Ивановна. Мы с Петром Алексеевичем в четыре глаза всё внимательно осмотрим.

— А Таисии Ивановне никак нельзя с нами? — спросил Петя, отложив письменные принадлежности и собирая упавшие книжки.

Поручик напрягся. Появилось нехорошее предчувствие, как на войне, когда кожей ощущаешь, что где-то неподалёку вражеская засада.

— Конечно, нельзя! — воскликнул он. — Госпожа Крестовская-Костяшкина не выносит женского общества. Позавчера, когда я с ней знакомился возле колодца, Таисия Ивановна своим внезапным появлением чуть всё дело не испортила. Поэтому, если я приеду в гости вместе с Таисией Ивановной, это будет очень некстати. Очень! Вот если с кем-то мужского пола — другое дело.

— А если пробраться в усадьбу ночью? — предложил Петя.

Раз уж книги всё равно упали, он не стал снова класть их на колени, а просто сложил на полу тремя аккуратными стопочками, по размеру, и снова уселся на стул.

— Без помех осмотрим склеп, — продолжал младший Бобрич. — Вы ведь сами сказали, Александр Аполлонович, что склеп находится вдали от дома, в глубине сада.

— Сказал, но… — начал было поручик, но собеседник не дал ему закончить и принялся воодушевлённо развивать свою идею:

— Тогда и Таисия Ивановна сможет с нами поехать, ведь ночью не нужно раскланиваться с хозяевами. Главное — взять фонари. Или нет: фонари можно заметить издалека. Возьмём обычные свечи. Издалека их заметить гораздо труднее. И чёрные плащи наденем. Так мы сможем к дому подойти, чтобы заглянуть в окна западного крыла.

— Нет, не годится, — запротестовал Ржевский. — А если нас поймают сторожа?

— Если мы поймём, что нас обнаружили, — сказал Петя, — тогда вы, Александр Аполлонович, пожертвуете собой. Сдадитесь сторожам и скажете, что проникли в усадьбу один, а мы с Таисией Ивановной успеем скрыться. Вы же сделаете это ради Таисии Ивановны? Ведь вы в милости у госпожи Крестовской-Костяшкиной, так что вам ничего не грозит.

— Ничего за исключением её зубов! — напомнил поручик.

— Значит, вы отказываетесь? — спросил Петя.

— Юноша! — воскликнул Ржевский. — Гусары не отступают перед опасностью.

— Значит, вы согласны?

Поручик, не зная, что возразить, многозначительно посмотрел на Тасеньку, но она не заметила этого взгляда. Кажется, ей так понравилась дурацкая идея с ночной поездкой, что всё прочее оказалось забыто. Всё! Даже причина, по которой младшего Бобрича позвали в библиотеку и уговаривали составить Ржевскому компанию в разведке.

«Это же чёрт знает что такое!» — подумал поручик, а Тасенька меж тем щебетала:

— Пётр Алексеевич, вы хорошо придумали, но меня бабушка не отпустит.

У Ржевского остался только один аргумент против всей этой авантюры:

— Я бы рад снова сказать госпоже Белобровкиной, что похищаю Таисию Ивановну, но второй раз номер не пройдёт.

— Не отпустит. — Тасенька вздохнула.

Петя сосредоточенно молчал. Значит, у него аргументы тоже закончились!

Однако поручик рано обрадовался, потому что Петя вдруг расправил плечи и торжественно произнёс:

— Таисия Ивановна, тогда скажите своей бабушке, что вас похищаю я.

— Вы? — Тасенька удивилась. — Я, конечно, могу, но боюсь, что она в это не поверит.

— Значит, вы согласны, чтобы я вас похитил? — Петя весь засиял от счастья.

— Да, — ответила Тасенька, — но бабушка спросит, зачем вам меня похищать. Ведь мои и ваши родители желают нашего брака.

— А вы скажите бабушке, что мой отец передумал, — так же сияя, предложил младший Бобрич.

— Передумал? — Тасенька встревожилась. — Но почему?

Младший Бобрич поспешил её успокоить:

— Он не передумал. Просто начал немного сомневаться с тех пор, как вы столько времени проводите с Александром Аполлоновичем.

— Сомневаться? — продолжала тревожиться Тасенька.

— Самую малость! — успокаивал Петя. — Но вы, чтобы убедить бабушку, преувеличьте эту беду. Скажите, что мой отец передумал, а я твёрдо намерен жениться, поэтому вас и похищаю.

Ржевский меж тем вопрошал богиню Фортуну: «Лапушка, в чём я перед тобой провинился⁈ Зачем ты шутить надо мной так жестоко⁈»

Лишь немилостью Фортуны можно было объяснить то, что за последние полчаса уже второй план поручика летел к чёрту! Если Тасенька тоже поедет на разведку, то незаметно расколдовать Петю не получится. Ведь придётся объяснять, зачем Пете во второй раз посещать ведьму.

— А что мы с вами скажем, когда вернёмся? — спросила Тасенька. — Ведь после похищения мне придётся выйти за вас.

— А вы совсем этого не хотите? — Младший Бобрич заметно сник.

— Вы хотите оказать мне услугу или сделать предложение? — не поняла Тасенька.

Петя покраснел, оглянулся на Ржевского, а затем едва слышно произнёс:

— Оказать услугу, но… если бы я мог надеяться, что предложение будет принято… — Он замолчал, а затем гораздо увереннее добавил: — Таисия Ивановна, у вас будет целая ночь впереди, чтобы всё обдумать. И если к утру вы поймёте, что не желаете свадьбы, мы придумаем что-нибудь.

— Чтобы всё осталось, как прежде? — уточнила Тасенька.

— Да. — Петя кивнул. — Ведь Александр Аполлонович вас увозил, не женился, но по-прежнему ездит к нам в гости. Чем я хуже?

— Определённо ничем! — Тасенька радостно рассмеялась и обернулась к Ржевскому: — Вам нравится, как мы всё придумали? — Не дожидаясь ответа, она продолжала: — Нужно, как и в прошлый раз, взять мою коляску. Там места много. Вы и Пётр Алексеевич в полночь подъедете на коляске под мои окна, а я спущусь к вам по садовой лестнице.

Петя поднял с пола лист бумаги и карандаш, пристроился с краю овального стола и принялся записывать, проговаривая вслух:

— Коляска, лестница, свечи, чёрные плащи… А оружие брать? Кинжалы? Пистолеты?

— Таисия Ивановна! — в сердцах воскликнул поручик. — Вы же разумная девушка! Неужели вы всерьёз хотите среди ночи ехать к чёрту на рога, чтобы осматривать склеп?

Тасенька в ответ весело защебетала:

— Кажется, вы с Петром Алексеевичем поменялись местами. В прошлый раз вы меня похищали, и он не хотел, чтобы я ехала, а теперь всё наоборот.

Ржевский и Петя переглянулись; поручик обречённо махнул рукой:

— Ладно, как угодно.

— Брать оружие или нет? — повторил младший Бобрич.

— Нет, мы же не разбойники, — с улыбкой ответила Тасенька.

— Топор всё-таки возьмите, — возразил поручик и, предупреждая расспросы, добавил: — Нет, не головы упырям рубить. А вот если понадобится доску из забора вынуть или запертую дверь открыть, тогда топор пригодится.

— Топор… — Петя заскрипел карандашом.

— Кстати, Пётр Алексеевич, — спохватилась Тасенька. — У вас важная миссия! Вы должны уговорить отца, чтобы пригласил Александра Аполлоновича остаться на ужин и на ночлег. Ведь нам будет удобнее сразу втроём отправиться в путешествие, а не искать Александра Аполлоновича где-то по дороге.

Ржевский состроил кислую мину.

— За ужином ко мне пристанут с расспросами. Потребуют повторить то, что я вам сказал о моей поездке к упырям… то есть к Крестовским-Костяшкиным.

— Так повторите, — ответила Тасенька. — Но ни слова об упырях.

* * *

Расспросы начались даже раньше, чем Ржевский предполагал. Стоило ему, пропустив вперёд Тасеньку, выйти из библиотеки, как хозяйка дома, оторвавшись от вышивания, спросила:

— О чём вы там говорили так долго?

Поручик промолчал, а Петя, вслед за ним выходя из библиотеки, ответил:

— Да так, мама. О пустяках.

Мать, конечно, не поверила:

— Нет, ты мне скажи. Что вы там затеяли?

— Мама! Никаких затей нет.

— Но я же чувствую!

— Мама, — уже мягче произнёс Петя, — Александр Аполлонович просто рассказывал нам с Таисией Ивановной о том, как съездил…

— К упырю? — спросила Белобровкина, всё так же раскладывая пасьянс за ломберным столиком.

— А почему вы нам о поездке не рассказываете? — спросил старший Бобрич.

Только что он сидел на диванчике и читал газету, добытую в библиотеке, но теперь отложил чтение и явно не собирался оставлять поручика в покое, пока не получит вразумительный ответ.

— Таисию Ивановну и моего сына вы в тайну посвятили, — продолжал старший Бобрич. — А остальных не хотите?

— Тайну? — переспросил Ржевский. — Нет, Алексей Михайлович, это совсем не тайна.

Поручик сел в кресло рядом с диванчиком, а Тасенька, устроившись в другом кресле, чуть заметно помотала головой, напоминая: «Ни слова об упырях».

Увы, хозяйка дома тоже уловила этот знак.

— Условный сигнал? Значит, я права: что-то затеяли!

Мгновение назад поручик полагал, что самая большая трудность предстоящего вечера — говорить о поездке к упырям, не упоминая упырей. Но из-за одного поступка Тасеньки возникла угроза посерьёзней. Тасенька кокеткой не была, поэтому даже подумать не могла, как жена Бобрича истолкует простое движение головы, означающее «нет».

Госпожа Бобрич могла считаться красавицей. Красавица, даже замужняя, — всегда кокетка. А кокетка из одного превратно истолкованного знака сотворит целый роман! Вообразит страшную тайну, любовный треугольник, намечающуюся дуэль между соперниками… А ведь жена Бобрича про дуэль уже говорила! Значит, роман почти сочинён. Осталась развязка.

Эта женская фантазия казалась гораздо опаснее, чем лёгкие подозрения Алексея Михайловича. Под влиянием фантазии и Тасеньку, и Петю могли запереть и устроить им тюремный режим. Ведь если Петя проговорится, что намерен куда-то ехать вместе с Ржевским, то госпожа Бобрич не успокоится, пока не выпытает, куда сын едет: на дуэль или свидетелем на тайное венчание Ржевского с Тасенькой.

Никаких других ответов встревоженная мать не примет! Дружба Ржевского с Тасенькой оказалась скомпрометирована, а в то, что Петя способен завоевать девичье сердце, мать, как видно, не верила. Иначе не беспокоилась бы за сына и предоставила бы событиям идти своим чередом.

Поручик понял, что должен спасать положение. Кто, если не он⁈ Ведь Тасенька с Петей, конечно, стали бы скрывать свои планы о поездке, пряча правду за полуправдой, как всегда делают «умники», думая, что в полуправду легче поверить, чем в чистую ложь. А эффект был бы обратный!

«Умникам» невдомёк, что полуправда — как кисея, полупрозрачная и оттого соблазнительная, вызывающая желание сорвать покровы. А чтобы отвадить любопытных, надо в другую ткань одеваться. Потому ложь и должна быть густой пеленой. Надо нагородить всякого, увести слушателей по ложному следу. И чем дальше, тем лучше!

Ржевский, нарочито громко кашлянув, сказал:

— Раз такое дело, ничего утаивать не буду. Хотел рассказать только часть правды, но придётся всю. Хоть и неловко, а деваться некуда. Простите меня, Таисия Ивановна. — Он сокрушённо кивнул в сторону Тасеньки. — И вы простите, Пётр Алексеевич, — он обернулся к Пете, так и оставшемуся стоять возле двери в библиотеку.

— О чём вы, Александр Аполлонович? — хозяйка дома окончательно растревожилась. — Скажите, наконец, что случилось! — Она обернулась к дочерям, которые ещё при первом упоминании о затее бросили вышивание и навострили уши: — Вот видите! Я же чувствовала!

Ржевский набрал побольше воздуху в лёгкие и сказал:

— Крестовские-Костяшкины устроили в своей усадьбе… бордель!

Как и следовало ожидать, удивились все. А в первую очередь — Тасенька с Петей, но остальные слушатели этого не заметили. Алексей Михайлович, его жена, дочки и старушка Белобровкина испытали достаточное потрясение, чтобы забыть об окружающих. Они смотрели только на Ржевского.

— Я же предупреждал, что будет неловко, — сказал поручик.

— Бордель в нашей глуши? — удивился Алексей Михайлович. — Кому он здесь нужен?

— Бордель всем нужен! — возразил Ржевский.

— Ну, положим, не всем, — поправил Алексей Михайлович.

— Хорошо. Вам не нужен, — согласился поручик. — Но в уезде и без вас большое население.

— И вы этот бордель сами видели? — продолжал спрашивать Алексей Михайлович.

Слушатели затаили дыхание, а Ржевский, по всем правилам актёрского искусства выдержав паузу, ответил:

— Нет, не видел.

Изумление слушателей сменилось скепсисом. Но у Тасеньки и Пети скепсис был особого рода — они, конечно, думали, что разговор о борделе начат зря.

Алексей Михайлович меж тем продолжал спрашивать:

— Но почему вы полагаете, что бордель существует?

— Слышал крик.

— Кто-то кричал слово «бордель»?

— Нет. Слов в том крике вообще не было.

— А что же было?

— Страсть, — ответил Ржевский и изобразил женский крик страсти, насколько позволял актёрский талант.

Талант, конечно, был небольшой, но достаточный, чтобы слушатели поняли верно. Правда, не все.

Тасенька, Петя и сёстры Бобрич недоумённо переглядывались — невинные дети! Что с них взять! Зато супружеская чета Бобричей покраснела. Белобровкина тоже покраснела, отчего её брови стали казаться ещё белее.

— Так кричать могут не только в борделе, — наконец произнёс старший Бобрич.

— Да, не только, — согласился Ржевский. — Но Крестовские-Костяшкины что-то явно скрывают. То есть не явно, а скрытно скрывают, но я сразу понял, что дело нечисто! Они не пустили меня в западное крыло своего дома. Я везде волен был ходить, а туда — ни-ни!

— Если в усадьбе что-то скрывают, там вовсе не обязательно бордель, — назидательно заметил Алексей Михайлович.

— А что тогда? — спросил поручик.

— Не знаю… Мало ли…

— Значит, бордель! — твёрдо произнёс Ржевский. — Что нужно скрывать? Что-то противозаконное. А бордель — это оно и есть!

Ни у кого не нашлось возражений, и потому поручик продолжал развивать тему:

— Я, конечно, не преступник, поэтому весь Устав благочиния наизусть не помню, но статью 263, о борделях, знаю хорошо. Устроителям борделя есть причина скрывать своё заведение. Да и посетителям в случае чего не поздоровится… Это я сейчас не про венерические болезни, а фигурально выражаясь, ведь второй пункт статьи 263, который о наказании посетителей, весьма строг.

Ржевский огляделся: все слушали о борделе, как зачарованные. А что ещё можно ожидать от приличного общества? Это в дурном обществе никого не удивишь борделем, а здесь публика неискушённая, впечатлительная.

— Очень строг! — повторил поручик, для выразительности тряхнув головой. — Кто в бордель войдёт, тому штраф, если полиция там застанет. Но вы подумайте: ведь штраф со всякого, кто войдёт! Даже если ты ничего сделать не успел, а только за порог шагнул, уже штраф. Ведь не докажешь, что о непотребствах не думал, а просто дверью ошибся. Думал, что кабак, а там…

Хозяйка дома первая очнулась от чар порока:

— Хватит, Александр Аполлонович. Избавьте нас от этих подробностей.

— Вот потому я и не хотел говорить, — принялся объяснять Ржевский. — Я не хотел, но Алексей Михайлович настаивал.

— Я⁈ — старший Бобрич возмутился. — Но я же не знал, о чём пойдёт речь! Я вас просто спросил об итогах поездки к Крестовским-Костяшкиным. Я вас и раньше спрашивал, а вы отмалчивались: дескать, надо сперва с Таисией Ивановной посоветоваться. У меня не было оснований полагать, что вы будете рассказывать такое.

Хозяйка дома тоже возмутилась:

— Вы советовались с нашей гостьей? Невинной девушке рассказали о борделе?

— Бесстыдник! — крикнула Белобровкина.

— Ну виноват. Не подумал. — Ржевский пожал плечами. — Но я много рассказать не успел. Мне Таисия Ивановна почти сразу ответила, что в таких делах не разбирается, поэтому надо Петра Алексеевича позвать.

— А он как будто разбирается? — полунасмешливо спросил старший Бобрич, однако его жена восприняла новую подробность весьма серьёзно:

— Петя! — воскликнула она. — Ты что же? Разбираешься? Когда ты успел? У немцев? Когда за границей учился, да?

— Мама, да как ты могла подумать! — теперь уже и Петя возмутился.

Тасенька молчала, но её лицо с каждым мгновением становилось всё более напряжённым. Она сидела, выпрямив спину, а руки на коленях сжимались в кулачки.

Впрочем, если она и собиралась поколотить Ржевского, то совершенно напрасно, потому что он вовсе не думал портить Пете репутацию.

— Как выяснилось, Пётр Алексеевич тоже не разбирается, — сказал поручик. — Кстати, а как Кант смотрел на посещение борделей?

Петя хотел ответить, открыл рот, но звук как будто застрял в горле. Младший Бобрич несколько мгновений смотрел на Ржевского, но так ничего и не сказал, лишь отмахнулся.

— Я полагаю, что Кант это не одобрял, — произнесла Тасенька.

Петя кивнул.

— Пётр Алексеевич слишком уважает Канта, чтобы действовать наперекор, — заключил Ржевский, а Петя снова кивнул.

Взволнованная мать успокоилась. Тасенька тоже — по крайней мере, больше не проявляла желания никого бить, — и Ржевский решил больше не испытывать ничьё терпение.

— В общем, посовещались мы втроём в библиотеке, — сказал он, — но ни к чему не пришли. Вот и все наши секреты. Хотите — казните нас за них, а хотите — милуйте.

Старший Бобрич после такой присказки сразу перестал сердиться, поскольку был человеком отходчивым. Жена его, получив за сегодня достаточную порцию волнений, тоже не хотела ни с кем ругаться. Даже Белобровкина, обозвавшая поручика бесстыдником, смягчилась.

— Ладно, прощаем вас, Александр Аполлонович, — сказал старший Бобрич, — но вы таких разговоров с нашей молодёжью больше не ведите. Нечего их портить.

— Не буду, — пообещал Ржевский и добавил: — А может, и нет там борделя…

— Ах, перестаньте! — строго сказал хозяин дома. — Неужели это единственный вывод, который вы можете сделать после поездки?

Ржевский уже готов был сказать, что единственный, потому что дальнейший разговор ни на что не влиял, но тут вмешалась Тасенька.

— Конечно, нет! — сказала она. — Александр Аполлонович сделал много интересных наблюдений. Например, когда он пытался говорить о Полуше…

Пришлось поручику ещё раз рассказать, как он пытался завести с господином Крестовским-Костяшкиным речь о Полуше. Затем, опять же по подсказке Тасеньки, рассказал, что все слуги в усадьбе Крестовских-Костяшкиных молчаливы и очень боятся хозяев. Далее, снова по подсказке, напомнил, что в окрестностях усадьбы пропадают люди. Про упырей, конечно, не упоминал.

За разговором время бежало незаметно. Наступил вечер, и чета Бобричей, проявляя гостеприимство, пригласила Ржевского отужинать и остаться на ночлег.

Ужин прошёл без скандалов и дискуссий, тихо и даже скучно, но незадолго до полуночи стало веселее — младший Бобрич заглянул в комнату поручика, ведь пора было готовиться к ночному путешествию:

— Вы, конечно, дали маху с этим борделем, — шепотом сказал Петя, стоя на пороге со свечкой в руках. — Чуть скандала не вышло.

— Юноша, не спешите судить, — так же тихо ответил Ржевский, вскакивая с кровати, на которой лежал не раздеваясь. — Я, вообще-то, спас вашу затею с похищением. Если б не моя болтовня про бордель, тогда бы всё пропало. Встревоженные родители — они такие! Любят детей запирать на всякий случай, кабы чего не вышло. Таисию Ивановну и вас закрыли бы по разным комнатам. А мне бы отказали от дома.

— Вы спасли мою затею?

— Да. Доводилось слышать об отвлекающем манёвре? Это он и был.

— Лучше б вы отвлекли внимание моих родителей менее скандальной темой.

— Но ведь помогло же!