К великому удивлению Ржевского муж Барбары не остался даже до конца обеда. Едва доев заразы, то есть зразы, Владислав Казимирович встал и откланялся, сославшись на важные дела. На лице супруги отразилось усталое безразличие:

— Конечно, дела не могут ждать, — сказала она. — Я найду, чем заняться с гостем… то есть чем занять гостя.

Прозвучало двусмысленно, но Крестовский-Костяшкин не обратил на это внимания и поспешно удалился, а поручик подумал: «Значит, он точно импотент, если ему настолько плевать на жену».

— Опять пошёл заниматься своим театром, — сказала Барбара после того, как шаги мужа стихли в отдалении.

— Я этого не понимаю! — Поручик выразительно мотнул головой. — Как можно пренебрегать такой очаровательной женщиной как вы!

— Очень надеюсь, что вы этого никогда не поймёте, — кокетливо улыбнулась дама и спросила: — Ну что? Хотите попробовать крупник?

Ржевский уже собрался кивнуть, но внутреннее чутьё опытного участника любовных баталий вдруг запротестовало: «Выпить — дело хорошее. А дальше что? Крупник — это же спиртное, не шампанское! А дамы не любят, когда на них дышат спиртным».

Барбара, хоть и предлагала выпить, вряд ли стала бы пить с гостем наравне — лишь пригубила бы чуть-чуть из вежливости. А значит, после дегустации прекрасно чуяла бы запах, исходящий от гостя. И ей оказалось бы неприятно, если бы гость, находясь именно в таком состоянии, начал предпринимать амурные атаки. Конечно, можно было её спросить: «Зачем поила, если после от запаха лицо воротишь?» Но женщины часто ведут себя нелогично, а Ржевский никогда не стал бы знаменитым дамским угодником, если бы шёл на поводу у женской логики.

В общем, поручик осознал, что должен ради высшей цели пожертвовать сиюминутными удовольствиями. В конце концов, он сюда не пить приехал, пусть даже предлог именно в этом и состоял.

Ржевский тщательно вытер усы и рот салфеткой, будто заранее готовясь к поцелую, после чего произнёс:

— Я думаю, прекрасная пани Барбара, что выпить я всегда успею. А вот провести время в вашем обществе — это редкое удовольствие. И я, конечно, выберу второе.

— Но я же предлагаю совместить, — заметила дама.

Поручик, поднимаясь на ноги, пояснил:

— А если вы правы и ваш крупник действительно мне ударит в голову? Что тогда? Хотелось бы провести с вами как можно больше времени. И ни одно мгновение я не готов менять на пьяный сон!

— О! — Прекрасная пани промакнула губы салфеткой, будто по примеру поручика к чему-то готовилась. — Я польщена. Мужчина в нынешние времена, выбирая между женщиной и водкой, обычно выбирает водку. Рыцарь выбрал бы женщину, но времена рыцарей миновали.

— А во времена рыцарей была водка? — с сомнением спросил Ржевский.

— Вы правы. Не было. И это многое объясняет. — Барбара усмехнулась.

В следующее мгновение Ржевский оказался возле неё, положив руку на спинку её стула:

— Но мы с вами всё-таки можем совместить кое-что кое с чем. Надеюсь, это будет приятно вам, как и мне.

Дама вместо ответа ловко выскочила из-за стола, хотя Ржевский сильно ограничил ей свободу манёвра.

— Ваша решительность не знает границ! — заметила пани, отступив к дверям, а поручик, всё так же держа руку на спинке стула, с сожалением посмотрел на опустевшее сиденье и с самым невинным видом закончил:

— Предлагаю совместить прогулку и осмотр вашей усадьбы.

— Ах это! Это легко можно совместить.

* * *

Снова надев длинные перчатки, скрывшие красоту рук, Барбара предложила Ржевскому пройти в рыцарский зал, то есть в переднюю, а там остановилась перед вереницей портретов, обрамлённых золотыми рамами.

— Это предки моего мужа, — не без гордости произнесла она. — Старинный род.

— Сразу видно! Благороднейшие лица! — кивнул Ржевский.

Будучи опытным завоевателем женских сердец, он понимал, что должен хвалить всё, чем восхищается прекрасная пани, несмотря на то, что портреты, исполненные деревенским художником, вызывали скорее улыбку, а не восхищение.

А впрочем, на них стоило посмотреть и серьёзным взглядом, ведь Ржевский где-то слышал, что упыри редко бывают простолюдинами. Обычно они — аристократы из древних родов, а Владислав Казимирович происходил как раз из такого.

— История рода насчитывает почти пять веков! — Барбара важно подняла указательный пальчик.

— Надо же! — воскликнул Ржевский и внимательно вгляделся в портреты, однако предки Владислава Казимировича были совсем не похожи на упырей. Во всех рамах, куда ни посмотри, пышущие здоровьем богатыри-удальцы, и остроухих нет.

Меж тем Барбара указала на ближайшую картину, где был изображён круглолицый и румяный юноша, стриженый под горшок:

— Это Флориан. Основатель рода. Он был храбрым воином, сражался за короля, не жалея себя. И однажды во время битвы был ранен в живот.

— Сильно ранен? — спросил поручик.

— Пронзён сразу тремя копьями.

— Кольями? — на всякий случай уточнил Ржевский. Он где-то слышал, что упырей убивают как-то так.

— Нет, копьями, — ответила пани. — У него даже кишки выпали! — добавила она, нисколько не смущаясь от этой подробности. — Когда битва кончилась, Флориан остался лежать на поле и заметил, что мимо едет король, которого все поздравляют с победой. Флориану стало стыдно, что он в такой памятный день предстанет перед королём в неопрятном виде: с кишками наружу. Флориан решил заправить их в живот.

— Получилось? — на всякий случай спросил Ржевский, ведь он где-то слышал, что упыри очень живучие.

— Конечно, нет, — отвечала пани. — Но король заметил и был растроган тем, что его подданный даже перед лицом смерти стремится не оскорбить королевский взор! А когда король узнал, что Флориан — простой воин, тут же посвятил Флориана в рыцари и подарил поместье в награду за доблесть.

— Да, очень трогательно, — кивнул Ржевский, с удивлением отметив про себя, что даму не смущают кровавые подробности. Однако показывать удивление не следовало. Наоборот! Чтобы завоевать расположение Барбары, следовало восхищаться всеми подробностями, даже самыми кровавыми.

— Очень трогательно! — повторил поручик. — А какое служебное рвение! Тремя копьями должно все внутренности порвать! Вот, до чего себя довёл человек! А сейчас на службе только и умеют, что жопу рвать, да и то фигурально, а не буквально.

Барбара не без удовольствия выслушала эту тираду и продолжала:

— Флориан, конечно, умер, но, по счастью, заранее позаботился о продолжении рода, чтобы рыцарский титул и поместье перешли по наследству к его прямым потомкам.

— Очень предусмотрительно, — кивнул поручик, а во время кивка заметил в правом нижнем углу картины герб: закруглённый книзу щит, поверх которого три перекрещенных копья изображали что-то вроде буквы «ж». Над щитом виднелась корона, из которой выпрыгивала рогатая коза.

Ржевский невольно вспомнил рогатые головы на воротах усадьбы: «Всё-таки не черти», однако это не означало, что хозяева усадьбы — не упыри. За обедом Владислав Казимирович с супругой вели себя как-то подозрительно. Да ещё этот склеп, который упомянула Барбара… У поручика появилось нехорошее предчувствие. Такое бывало на войне, когда он кожей ощущал, что где-то неподалёку — вражеская засада.

Меж тем Барбара, проследив за направлением его взгляда, спросила:

— Любите геральдику?

— Проявляю некоторый интерес.

— Это герб рода Крестовских. Но не только их. От рыцаря Флориана ведут начало многие польские роды, и все они вправе использовать этот герб. Он называется «Елита».

— Элита?

— Елита. По-польски «кишки».

Барбара прошла мимо нескольких картин и остановилась возле той, где был изображён такой же круглолицый и румяный юноша, но с усами.

— Ещё один известный представитель рода — Лех Крестовский. Жил триста лет назад. Он был храбрым охотником и во время королевской охоты, когда находился в свите, не жалел себя. Однажды любимая королевская гончая вступила в схватку с диким кабаном. Лех кинулся её спасать, бросился на кабана, а кабан вгрызся ему в живот. И… угадайте, что случилось с Лехом?

— Кишки наружу? — спросил Ржевский.

— Да! — чуть ли не с восторгом выпалила Барбара. — Вы очень догадливы.

— Стараюсь.

— Лех всё-таки убил кабана, но устыдился, что предстал перед королём в неопрятном виде, — продолжала рассказчица. — Пытался заправить свои кишки в живот, но они опять вылезали. Король был очень растроган.

— Не знал, что польских королей так трогает вид кишок. — Поручик почесал в затылке.

— Нет. — Барбара улыбнулась. — Король был растроган не из-за кишок, а из-за своей любимой собаки, которая благодаря Леху осталась невредимой. А когда король узнал, что Лех — младший в семье и потому не может рассчитывать на наследство, то подарил Леху поместье в награду за доблесть.

— Надо же, какие у вашего мужа доблестные предки! — воскликнул Ржевский, вспомнив, что надо хвалить род Крестовских. — Элита польского дворянства.

— Елита! — поправила Барбара и продолжала: — Лех, конечно, умер, но заранее позаботился о продолжении рода, чтобы поместье перешло по наследству к прямым потомкам.

— И предусмотрительность у всех в крови! — сказал поручик, продолжая расточать похвалы, а Барбара переместилась дальше.

Опять пропустив несколько картин, она встала возле той, где был изображён круглолицый и румяный господин с огромными усами, одетый как крылатый польский гусар. Эдакий ангел в латах!

— Это Ян Крестовский, — с особенной гордостью сказала пани. — Жил полтора века назад. Он был храбрым гусаром и тоже не жалел себя.

— Не жалел на поле битвы? — спросил Ржевский.

— Можно и так сказать, — ответила Барбара, — но полем битвы часто становилась спальня королевы.

— Спальня королевы? — Поручик с почти искренним восхищением посмотрел на крылатого гусара.

— Однажды в самый разгар сражения с королевой, — продолжала Барбара, — в спальню случайно зашёл король. Ян, конечно, вскочил и замер по стойке смирно. Король взглянул на него и спрашивает: «Что это у тебя за кишка торчит из подштанников?» «Это не кишка, ваше величество, — ответил Ян. — Это другой орган». «Так заправь его, — сказал король, — выглядишь неопрятно!» «Не могу, ваше величество, — ответил Ян. — Я пытался, но орган опять вылез. Никак не желает возвращаться в подштанники, пока не кончен бой». Король был очень доволен этим ответом. Так доволен, что подарил Яну поместье в награду за доблесть.

— Вот славный малый! — воскликнул Ржевский. — Не уронил своего достоинства даже перед королём! Не знаю, смог бы я так не сробеть перед государем императором.

— Поляки в отличие от русских всегда смотрели на своих правителей без робости, — гордо пояснила Барбара.

Поручик не нашёлся, что на это ответить, и произнёс, чтобы как-то продолжить беседу:

— Полагаю, Ян проявил свойственную его семье предусмотрительность, чтобы передать поместье прямым потомкам.

— Не совсем. — Прекрасная пани покачала головой. — Он, конечно, оставил прямых потомков. А вот поместье продал, чтобы расплатиться с карточными долгами.

— А! — вдруг догадался Ржевский. — Так Ян Крестовский — это и есть прадед вашего мужа, о котором вы упоминали? А поместье — родовой замок, который пришлось продать?

— Да, это прадед, — сказала пани. — А поместье — не родовой замок. Родовой замок прадеду пришлось продать ещё раньше. Тоже за карточные долги.

Ржевский посмотрел на крылатого гусара с самым искренним восхищением, а Барбара переместилась в конец портретной галереи.

Последние три картины изображали более хилых господ. Усы заметно меньше, лица — бледнее, а последний — совсем бледный и без усов. Вся троица была весьма похожа на упырей!

Ржевский замер в ожидании рассказа об этих представителях рода, но Барбара почему-то не стала ничего рассказывать. Лишь спросила, указывая на последнюю картину:

— Узнаёте?

— Подозрительно похож на упыря, — сказал поручик, — но среди моих знакомых нет упырей.

— Всё бы вам шутить. — В голосе пани послышалась нотка недовольства. — Так узнаёте?

— Где-то я его видел, — ответил Ржевский, не желая сознаться, что совсем не узнаёт лицо с портрета.

И всё же неизвестный явно принадлежал к семье Крестовских, историю которой чтила прекрасная пани, так что поручик решил похвалить и этого господина тоже:

— Что-то знакомое. Такой благородный вид! Аристократическая бледность! Высокий лоб! Умный и проницательный взгляд! — Сюртук был современный, поэтому поручик прибавил: — Похож на одного из выдающихся деятелей нашей эпохи…

— Это мой муж.

— Да? — Ржевский понял, что перестарался с похвалой. — Ну… ну… может, он как-то себя ещё проявит.

Барбара снисходительно хмыкнула:

— Льстец! Пойдёмте, я покажу вам то, что вокруг дома.

* * *

За домом располагался огромный яблоневый сад. По крайней мере, границы его сходу не удавалось определить. Они терялись где-то среди густой зелени яблоневых крон.

Деревья были старые, с опиленными во многих местах кривыми ветвями, причудливо изгибающимися, словно заломленные руки. Корни дыбились, как если бы яблони подобно лесным чудищам готовились выпрыгнуть из земли и кинуться на непрошеного гостя. Вот почему у Ржевского мелькнула та же мысль, как сразу по приезде: «Место заколдованное». А ещё вернулось недавнее беспокойство — когда чувствуешь близкую засаду.

Подозрение, что здесь что-то нечисто, усиливала тишина, ведь в заколдованных местах и в местах, где устроена засада, обычно тихо. А Барбара, шедшая под руку с поручиком, молчала как будто нарочно.

— Из яблок вы тоже водку делаете? — спросил Ржевский, чтобы нарушить тишину.

— Конечно, — ответила дама, — но получается не очень много. А ещё делаем из груш.

— А грушевый сад такой же? Просто яблони у вас какие-то… — Поручик хотел сказать «кровожадные», но промолчал.

— Нет, грушевый сад не такой, — ответила Барбара. — Яблони старые, потому что остались от прежних хозяев, а грушевый сад молодой. Отец моего мужа посадил его вокруг часовни. Здесь рядом. Я покажу, если хотите.

— А склеп, о котором вы упоминали за обедом, находится в часовне? — уточнил Ржевский и, когда услышал «да», крепко призадумался. Если возле мрачного сада находится склеп, это неспроста.

Припомнились иностранные романы в жанре ужасов, популярные среди русской публики. Ржевский сам не читал, но слышал, что в мрачном саду обычно бродит привидение, если могила неподалёку. Это правило наверняка действовало и для упырей.

— А здесь всегда так тихо, пани Барбара? — спросил поручик.

— Почти всегда. Шумят здесь, только когда урожай собирают. В обычное время шуметь некому.

— Значит, обычно здесь нет людей? — продолжал спрашивать поручик, продолжая предчувствовать засаду.

— Для чего вы спрашиваете?

— Я просто подумал, что здесь хорошее место для нападения.

— Нападения? — Барбара удивлённо вскинула брови. — А кто будет нападать? Вы намерены напасть на меня? — Она лукаво улыбнулась.

— Почему сразу я? — в свою очередь удивился поручик, но вдруг подумал: «А если это намёк? А если дама ожидает жаркой баталии здесь и сейчас?» Однако совсем недавно Барбара обвиняла Ржевского в излишней решительности, поэтому внезапное нападение могло не помочь делу, а наоборот — всё испортить.

— Кто же нападёт, если не вы? — спросила дама.

Ржевский всё-таки не решился напасть.

— Кто? — переспросил он. — Ну, например, упырь.

После того, как поручик своим замечанием про «портрет упыря» вызвал неудовольствие Барбары, говорить об упырях было неловко, но и молчать не получалось, ведь у Ржевского появилась догадка, что в склепе живёт старый упырь, отец Владислава Казимировича.

Во-первых, Владислав Казимирович допустил подозрительную оговорку во время обеда, сказав, что в склепе покоится отец. Во-вторых, один из последних портретов в галерее, изображавших бледных господ, наверняка был портретом отца. В-третьих, старушка Белобровкина говорила про «упыря Казимира».

Но если так, то не только пана Казимира следовало опасаться. Если глава семьи — упырь, то и вся семья неизбежно становится упырями: и сын, и жена сына. Правда, Ржевский где-то слышал, что упыри не едят человеческой пищи, а эти с аппетитом ели и холодник, и зразы. Но вдруг слухи врут, и на самом деле упыри гораздо больше похожи на людей, чем принято считать?

Ржевский посмотрел на свою спутницу. А если Барбара со своими острыми зубками выбрала этот сад, чтобы без помех вцепиться гостю в горло? И все эти кровавые подробности из жизни мужниных предков так смаковала потому, что голодная? Хоть и пообедала, но хочет крови.

Однако она явно думала не о крови и продолжала кокетничать:

— Зачем вы пугаете меня вампирами? Или вы нарочно? Думаете, я в страхе прижмусь к вам покрепче?

Несмотря ни на что дама была очаровательна. Особенно когда бросала озорные и лукавые взгляды на собеседника, поэтому Ржевский, оставив свои подозрения и опасения, снова подумал, что Барбара хочет баталию здесь и сейчас. Значит, недавно, когда поручика обвинили в излишней решительности, дама просто ломалась, а теперь дозрела. И в тихое место завела не для того, чтобы покусать, а для амурных дел.

— Прижмётесь? Было бы желательно, — сказал он. — Но я не нарочно пугаю. И вообще не хочу пугать, чтобы вы прижимались. То есть хочу, но не пугать хочу, а хочу другое…

— А я не боюсь! — перебила Барбара. — Меня успокаивает мысль, что если бы кто-то напал, вы бы меня защитили. Не так ли?

Как только дама заговорила о защите, Ржевский вернулся к мыслям о засаде и упырях.

— Разумеется, — ответил он. — Но тут, насколько я понимаю, даже криков не слыхать, если что.

Барбара по-прежнему не думала о крови.

— О каких криках вы говорите? О криках страсти?

— Нет. Но если уж вы заговорили о криках страсти…

Мысли прекрасной пани определённо вертелись вокруг амурной темы. И это что-то значило. То есть не что-то, а кое-что!

Ощущение близкой засады будоражило нервы. Присутствие рядом красавицы тоже будоражило. А сочетание того и другого придавало чувствам необычайную остроту!

Поручик задумался, как бы половчее обнять даму, ведь когда идёшь с ней под руку, обнимать не очень удобно. Однако он рано обрадовался. Барбара внезапно отстранилась:

— Прекратите ваши намёки! Сейчас не место и не время для решительных действий.

— Да? Не время? Вы уверены?

Это было досадно!

* * *

Ржевский и прекрасная пани молча шли по саду ещё некоторое время, и поручик, плохо разбираясь в деревьях, не сразу заметил, что яблони уступили место грушам. Листья-то похожи, а плоды ещё совсем мелкие, поэтому тоже не отличишь.

Как по волшебству, сад вдруг перестал казаться мрачным, посветлел, а ещё через некоторое время впереди показалась каменная ограда выше человеческого роста, от которой даже издали веяло самодельной Европой, как и от кованой калитки в этой ограде.

Калитка была приоткрыта. Она вела в небольшой двор, посреди которого стояла солидная каменная постройка с остроконечной крышей и множеством каменных украшений, увенчанная крестом. Строение чем-то напоминало кремовый торт, но не разноцветный, а серый.

— О! Я видел такое в Европе! — воскликнул Ржевский. — Старинный архитектурный стиль. Хотя название у него странное — стиль котика.

— Готика, — поправила дама.

— Верно, — признал поручик. — Но так ещё более странно звучит. Совершенно невозможно запомнить.

И всё же строение, даже в европейском стиле, выглядело не по-европейски — русский колорит проявлялся в каждой линии. Так же, как в случае с оградой и калиткой.

Европейского духа сюда добавляла лишь тёмная бронзовая статуя — крылатый юноша со склонённой головой — стоявшая во дворе на постаменте.

Очевидно, юноша являлся символом печали, но сложно было судить, из-за чего печаль. Наверное, скульптор хотел изобразить ангела, грустящего о бренности бытия, но природа внесла в замысел свои коррективы. Не одно поколение птиц засиживало эту статую, поэтому бронзовый юноша выглядел так, как если бы на него сверху вылили целое ведро зелёной краски. Склонив облитую голову и печально глядя на свою приподнятую правую руку, полностью зелёную, он будто говорил: «Ну я и вляпался!»

— Мы пришли, — зачем-то сказала Барбара.

— Куда пришли? — не понял Ржевский.

— К склепу, — ответила пани. — Вы же хотели посмотреть?

— А! Ну да! — откликнулся Ржевский.

Он ещё раз оглядел постройку-торт, а затем поднялся по ступеням полукруглого крыльца и потянул за ручку двустворчатой двери.

За дверью оказалось не то чтобы сумрачно. Узкие стрельчатые окошки по бокам постройки, а также круглое окно над входом давали достаточно света. Ржевский без труда разглядел две скамейки посредине помещения и алтарь у дальней стены. Никаких гробов или могильных плит.

— А где же склеп? — не понял поручик.

— Склеп в подвале, — пояснила Барбара. — А это часовня. Когда к нам приезжает ксендз из Петербурга, то совершает здесь службы.

— А в подвал как спуститься? — спросил Ржевский.

— Вход снаружи, с торца.

Поручик обошёл вокруг здания. В стене, противоположной от входа в часовню, обнаружилась дверца. Порог находился вровень с уровнем земли.

Ржевский дёрнул за ручку, но эта дверь не поддалась. Барбара посмотрела удивлённо:

— Что вы делаете?

— А здесь заперто?

— Конечно. Это же склеп. Никто не держит склепы открытыми.

— Я так — попробовать, — пробормотал поручик, дурашливо улыбнулся и пожал плечами. — А у вас с собой случайно нет ключа?

— Нет, — ответила дама. — Склеп заперт уже много лет и останется запертым до тех пор, пока не понадобится поставить туда ещё один гроб.

Запертая дверь означала, что в склепе не живёт упырь. «Незачем держать дверь открытой, если через неё никто не ходит», — подумал Ржевский.

Вера в упырей, которая так окрепла за минувший час, начала стремительно ослабевать. Всё странное и подозрительное, что успел заметить поручик с момента приезда, теперь стало казаться вздором и игрой воображения. Вернулось убеждение, что в просвещённом девятнадцатом веке смешно верить в упырей.

Поручик в последний раз окинул взглядом дверцу, как вдруг заметил над ней в нише каменную доску с вырезанной надписью: три строчки латинских букв без всякого разделения на слова. Буквы шли непрерывным строем. Без разделения на слова. Видать, мастер подделывался под старину, когда такое начертание было в обычае.

Ржевский не считал себя мастером разбирать надписи, да ещё на иностранном языке, но первые полтора десятка букв вдруг сами собой сложились в два слова, смысл которых оказался вполне ясен: «куазино вампирум». А дальше — «транс» и чего-то там, но это было не важно.

Слово «куазино», конечно же, означало «казино». А слово «вампирум» вообще не требовало пояснений. Вампирское казино! «Это что же? Вывеска над входом? — подумал поручик. — А Барбара лгала, когда говорила, что дверь не отпирали много лет?»

Хотя бы раз в году — да хоть на Ивана Купалу! — здесь должны были собираться упыри и играть в азартные игры. А ставкой в этих играх, конечно, служила человеческая кровь. А упыри-помещики могли ставить на кон своих крепостных целиком, со всей кровью и внутренностями.

— Вас занимают старинные надписи? — спросила Барбара.

Поручик оглянулся на неё, стараясь выглядеть невозмутимым.

— Надписи на иностранном языке я не могу разобрать.

— Это латынь, — пояснила прекрасная пани и улыбнулась, в который раз показав клычки. — Я точно не помню перевод. Мне говорили, и я даже записывала, но опять же не помню, куда дела сам лист с записью.

Она весело засмеялась, но смех показался Ржевскому демоническим. «Она всё-таки упыриха!» — подумал поручик. На мгновение ему изменила храбрость, и он решил, что зря во всё это ввязался. Приехал в гости в упыриное логово и даже согласился остаться на ночь! Как можно проявлять такую беспечность!

Однако в следующее мгновение Ржевский взял себя в руки. Негоже гусару отступать даже перед упырями. Вызвался съездить на разведку, так теперь должен радоваться, что съездил не зря и обнаружил то, о чём можно рассказать Тасеньке и остальным.

Поручик огляделся в поисках ориентира, чтобы, если понадобится, самому найти дорогу в этот дворик, и ориентир тут же явился. Дворик был огорожен высокой каменной стеной лишь с двух сторон, а оставшиеся две стороны прикрывал обычный деревянный забор. Такой же забор окружал всю усадьбу, и это означало, что дворик расположен в углу усадьбы в противоположной стороне от главных ворот.

«Не зря я приехал. Не зря! — сказал себе Ржевский. — А грядущую ночь как-нибудь переживу. И даже не как-нибудь, а приятно».

Прекрасная пани несмотря ни на что — даже несмотря на её острые зубы! — оставалась всё такой же манящей, и поручик не переставал надеяться, что сможет откусить от этой клубнички, пусть и с риском для жизни. В первый раз, что ли, Ржевский рисковал жизнью ради амурных приключений!

Меж тем Барбара, наверняка желая ещё раз испытать решимость поручика, спросила:

— А может, окончим осмотр усадьбы и пойдём пробовать крупник? Мне интересно ваше мнение ценителя.

— Лучше дайте мне пару бутылочек, когда я буду уезжать, — ответил Ржевский. — Я дома всё попробую обстоятельно, потому что меня не будет отвлекать ваша красота, а после приеду и в подробностях расскажу вам мои впечатления.

— Тогда пойдёмте пить чай, — предложила Барбара и пояснила: — Мы с мужем не имеем привычки ужинать. Врач сказал, что мужу нельзя есть на ночь. Я тоже не ем вечером — полезно для фигуры. Но вам, если проголодались, могу предложить перед чаем пирог с кро…

— С кровью?

— С крольчатиной. Очень полезное мясо.

* * *

Как и подозревал Ржевский, к чаю муж Барбары не явился и велел передать, что будет пить у себя.

Поручик и прекрасная пани сидели в столовой вдвоём друг напротив друга, как и во время обеда, однако это не открывало простора для действий. Можно даже сказать, что этого простора было слишком много: широкий стол никак не позволял Ржевскому дотянуться до дамы. Вот если бы она протянула руку или вытянула под столом ногу — тогда да, но Барбара не делала ни того, ни другого. Сидя достаточно близко, она в то же время оставалась недоступной и словно дразнила гостя.

Барбара опять сняла перчатки, открывая красоту рук. Затем будто случайно испачкала палец в варении и, лукаво улыбаясь, облизала.

Ржевский смотрел на всё это, как ребёнок-сирота — на витрину кондитерской лавки. Ах, как там всё красиво! Сказка! Но от этой сказки тебя отделяет прозрачная стена. Что делать? Как преодолеть преграду? Состроить грустную мину и пытаться разжалобить хозяина лавки? Не поможет.

Вопрос «Что делать?» мучил поручика на протяжении всего чаепития, ведь стратегия, предполагающая решительное наступление, исчерпала себя. Дама в конце обеда и позднее, в саду, ясно сказала, что так просто в руки не дастся. А другую стратегию придумать не получалось.

Неужели следовало просто ждать? Нет. Ведь приближалась ночь, а договориться с дамой надо было до того, как окончательно стемнеет и весь дом уснёт. Если не успеть договориться, когда можно явиться в дамскую спальню, то ночью только и останется, что вздыхать об упущенном шансе. Правда, Ржевский где-то слышал, что упырихи сами приходят в спальню к своим гостям, но всерьёз рассчитывать на это не стоило. Слишком хорошо, чтобы быть правдой.

«Что делать?» — спрашивал себя поручик, даже не подозревая, что лет через сорок этот вопрос станут считать одним из вечных русских вопросов, мучающих просвещённые умы.

Наконец, ещё немного помучившись, Ржевский решил прибегнуть к старому испытанному средству.

— Пани Барбара, — с нарочитой серьёзностью начал он, — я полагаю, что мы с вами уже достаточно знакомы, чтобы я мог говорить с вами откровенно.

— Откровенно? — насторожилась дама.

— Да, — так же серьёзно продолжал Ржевский. — Мне нужен совет женщины.

— Зачем мужчине нужен женский совет? — удивилась Барбара.

— Он нужен не мне, а одной моей родственнице, которая находится в сложном положении, — сказал поручик, отодвигая от себя чашку и чуть наклоняясь вперёд.

— Но как я могу советовать, не зная обстоятельств? — продолжала удивляться Барбара.

— Они чем-то похожи на ваши, — сказал Ржевский.

— Чем же? — Дама тоже отодвинула свою чашку и приготовилась слушать.

— Родственница моя замужем, как и вы, — пояснил поручик. — И подобно вам страдает от невнимания мужа. Я, конечно, не знаю всех ваших обстоятельств, но полагаю, что у неё дела хуже, чем у вас. Моя родственница в порыве чувств жаловалась мне и с горечью говорила, что они с мужем ещё совсем не старые люди, но… не делали вот это самое… уже лет пять.

— Значит, у неё всё не так плохо, — заметила Барбара.

— Да? — Ржевский не ожидал, что реальность превосходит его самые смелые предположения. — А что же тогда считается плохо?

— Ну, вот если лет пятнадцать, — задумчиво сказала дама.

— Пятнадцать лет⁈ — вскричал поручик. — Это невозможно!

— Возможно. Бывает, что муж почти сразу после свадьбы теряет к жене интерес.

— И что же тогда делать?

— Вы про кого сейчас спрашиваете? — не поняла дама.

— Да про родственницу мою, — спохватился поручик. — Женщина она молодая, привлекательная.

— И что же?

— И вот совершенно случайно познакомилась она с одним симпатичным мужчиной.

— Насколько симпатичным?

— Ну… — Ржевский замялся. Ему не хотелось себя перехваливать: — Вполне симпатичным. А главное — пылким. Не то что этот сухарь-муж.

Дама мечтательно вздохнула, но ничего не сказала, а поручик продолжал:

— Родственница моя — женщина набожная, поэтому её весьма смущает, что адюльтер — это грех, но ей порядком надоело, что живёт она как будто с покойником, а не с живым мужем.

— Хорошо понимаю, — ответила Барбара. — Такое положение дел любую женщину выведет из терпения. А если не выведет, то она святая.

— И что же ей, по вашему мнению, делать? — вкрадчиво спросил Ржевский.

— Поговорить с мужем и всё ему рассказать, — ответила дама.

— Что? — Поручик хотел бы получить совсем другой ответ. — Нет, мне кажется, это не очень удачная мысль. Всё рассказать — это потерять даже надежду на счастье.

— Нет, это единственно верный путь, — твёрдо сказала Барбара. — Поговорить с мужем и заключить с ним сделку.

— Сделку? — Ржевский начал кое-что понимать, но не до конца.

— Да, — всё так же твёрдо продолжала дама. — Но перед этим надо нанять знающего человека, который проведёт ревизию семейного имущества. Мужчины, если они невнимательны к жёнам, обычно так же невнимательны к деньгам. Делают необдуманные траты, подписывают векселя, а в итоге оказывается, что муж вот уже два года живёт за счёт жены.

— И тогда можно заключать сделку, — понял поручик.

— Да, — сверкнув глазами, сказала Барбара и продолжала, с каждым мгновением распаляясь всё больше: — Жена может пригрозить, что уедет жить к своим родственникам и заберёт приданое. А муж останется с голой дупой! — Кажется, она так распалилась, что почти перешла на польский.

— Это в смысле с жо?..

— Да, с этим самым местом.

— И муж пойдёт на сделку?

— Конечно! А что ему останется? — Барбара коварно улыбнулась и в этот миг стала как-то особенно прекрасна. — Он согласится, что жена имеет право на некоторую свободу.

— Это же отлично! — воскликнул поручик.

— Да, — согласилась дама. — Но жена должна быть готова к тому, что муж выдвинет встречные условия. Такие, которые могут показаться необычными.

«Необычными?» — Ржевский насторожился, вспомнив, как Владислав Казимирович стремился посмотреть половой акт. А если Крестовские-Костяшкины — это семейство упырей, то могли быть и другие необычные условия. Что если с каждого любовника Барбары они сцеживают по ведру крови?

— А в чём выражается необычность? — спросил поручик.

— Ну… У каждого свои причуды, — сказала Барбара.

— Но хотя бы приведите пример! — взмолился Ржевский. Ему по-прежнему не давали покоя интересы Владислава Казимировича да и свою кровь отдавать не хотелось. Это же не за Родину кровь проливать.

Дама, наконец, пояснила:

— Например, условие, что жена может иметь не более двух любовников в год. Каждого кандидата она должна представить мужу, а муж имеет право наложить вето без объяснения причин.

— Что наложить?

— Вето. Запрет.

— Эдак он на всех запрет наложит, — заметил Ржевский.

— Нет. — На губах Барбары опять появилась коварная улыбка. — Он может использовать право вето только раз в году. Так что будет действовать обдуманно.

Поручик молчал, переваривая услышанное, а прекрасная пани вдруг добавила:

— Конечно, случается, что муж накладывает вето очень некстати, но даже в этом случае можно договориться. Вето может быть отменено в обмен на услугу.

Ржевский опять встревожился.

— Не мучайте загадками! — воскликнул он. — Прошу: приведите пример! Что за услуга? Если муж такой затейник, что желает знакомиться с кандидатами, то от него можно всего ожидать. А вдруг захочет посмотреть на сам процесс адюльтера?

— Вас бы это смутило? — спросила Барбара.

— Как-то лучше без этого, — признался поручик, ещё более встревоженный.

Дама ободряюще улыбнулась.

— Я тоже против таких вещей, — призналась она, а затем спросила: — Ну что? Я сказала достаточно, чтобы вы могли дать совет своей родственнице?

— Да. Вы мне очень хорошо всё разъяснили, — сказал Ржевский. Он был рад, что беседа прошла настолько откровенно. Это открывало отличные перспективы. Если прекрасная пани смогла договориться с мужем, то поручику в свою очередь было бы легко договориться с ней.

Ржевский уже начал подбирать слова, чтобы в пристойной форме сделать даме непристойное предложение, однако дело вдруг приняло совершенно неожиданный оборот. Поручик даже ушам не поверил, когда Барбара произнесла:

— Если всё ясно, то вам пора спать. Вас проводят в вашу комнату. — Она поднялась из-за стола. — Спокойной ночи.

Ржевский тоже вскочил.

— Спать? В мою комнату? А вы?

— А я пойду к себе.

— Но как же?..

— Спокойной ночи, — повторила Барбара и направилась к дальней двери, расположенных напротив дверей в переднюю.

Ржевский, совершенно ошеломлённый, ринулся вслед за дамой, но дорогу ему преградил лакей со свечой в руке и сказал:

— Прошу барина следовать за мной.

Лакей был не особо рослый и не слишком крепкого телосложения. Если внезапно и резко толкнуть, наверняка не удержится на ногах, но поручик, хоть и ошеломлённый, всё же сохранил некоторую способность соображать и подумал, что дракой делу не поможешь. Если бы пани хотела, чтобы её догнали, то не стала бы выставлять лакея как препятствие. Оставалась лишь слабая надежда, что Барбара ночью придёт к гостю сама.

Тяжело вздохнув, Ржевский покорился судьбе, то есть проследовал за лакеем в переднюю (рыцарский зал) и дальше, в следующую комнату, которая служила библиотекой.

Там поручик увидел Владислава Казимировича, который, непринуждённо расположившись на диванчике, читал книгу.

— Спокойной ночи, Александр Аполлонович, — сказал хозяин дома, не отрываясь от чтения.

Ржевскому почудилось в этом пожелании что-то ехидное. «Так он что же? На меня наложил запрет? — вдруг догадался поручик. — Поэтому Барбара так внезапно ушла и не позволила мне ничего сказать?»

Под влиянием новой догадки Ржевский произнёс:

— Владислав Казимирович, долг вежливости велит мне спросить у вас прямо: не докучаю ли я вам своим присутствием? Если да, то я готов уехать завтра на рассвете. Или даже немедленно. От крупника я в итоге отказался, а ночи в эту пору светлы. Я прекрасно доеду до дома без всяких опасностей.

На счёт «немедленно» поручик брякнул сгоряча, ведь оставалась надежда, что ночью дама придёт к нему сама, несмотря на запрет. Однако муж Барбары даже не думал выгонять гостя в ночь. При слове «немедленно» Владислав Казимирович отложил книгу и как будто встревожился.

— Что вы! Что вы! Нисколько не докучаете. Можете хоть неделю здесь оставаться и делать, что хотите. — Он запнулся. — Да, что хотите, но только не ходите в западное крыло.

— А что в западном крыле? — спросил Ржевский. — Спальня вашей жены?

— Нет, — прозвучал ответ. — Спальня жены — в восточном крыле, а в западном… да так, ничего особенного. — Владислав Казимирович неопределённо махнул рукой и обратился к лакею: — Что ты стоишь? Тебе сказано было проводить гостя в его комнату.

— Прошу барина следовать за мной, — повторил лакей поручику почти жалобно.

* * *

Ржевский оказался в длинном и узком коридоре, освещаемом только неверным светом луны из окон и огоньком свечи в руках лакея.

Слева виднелись две двери, а в конце — ещё одна, и лакей, указав на неё, произнёс:

— Вон там вход в западное крыло. Туда ходить не надо.

— А мы сейчас куда идём? — спросил поручик.

— В спальню прежнего хозяина, — ответил лакей. — Барыня велели там вас устроить. — Из двух боковых дверей он открыл ту, что находилась дальше по коридору, а значит, ближе к запретному западному крылу. «Может, неспроста?» — подумал Ржевский, но отмахнулся от этой мысли.

В спальне царила тьма, которую не мог рассеять один огонёк, но когда лакей зажёг свечи в двух канделябрах, стоявших на каминной полке, комната сразу осветилась. Огни отразились в большом зеркале, висевшем над камином, и их стало так много, будто зажгли люстру.

Поручик огляделся. Взору предстали всё те же интерьеры, похожие на декорации для пьесы про европейскую старину: деревянные панели на стенах и даже на потолке; огромная кровать с резными украшениями; балдахин из тяжёлого бордового шёлка; такие же шторы, висящие в самых разных местах и, очевидно, закрывавшие не только окна.

Лакей зажёг свечи ещё в двух канделябрах — на комоде, и темнота исчезла почти из всех углов. А ещё стало видно, что над комодом висит не второе зеркало, как поначалу казалось в потёмках, а портрет в золотой раме. На картине был изображён некий бледный усатый господин с суровым выражением лица, облачённый в тёмный сюртук.

Под картиной на подносе лежала засушенная роза. Ржевский не очень понял, к чему она, но что-то подсказывало: изображение и цветок появились здесь после смерти прежнего владельца усадьбы, то есть Казимира Крестовского.

— А это кто же? — разглядывая портрет, спросил поручик у лакея. — Прежний хозяин ваш?

Однако ответа не последовало. Оказалось, что лакей тихо исчез. И очень некстати! Ведь Ржевский не успел спросить у него не только о портрете, но и о более важных вещах. Например, где здесь справить нужду, умыться и можно ли покурить.

Поручик выглянул в коридор, но лакея и след простыл. Значит, оставалось полагаться только на собственную находчивость.

Под кроватью не оказалось никакой ночной вазы. Даже если встать на колени и как следует пошарить там рукой.

Ржевский ещё раз оглядел комнату и, сам не зная почему, снова остановился возле портрета неизвестного господина. А впрочем, внизу на раме была прикручена еле заметная металлическая пластинка с гравировкой «КК», и это давало подсказку.

— Так что, пан Казимир?.. Не знаю, как вас по батюшке, — громко произнёс поручик. — Где мне тут нужду справить?

Собеседник молчал.

— Послушайте, пан Казимир, — снова обратился Ржевский к портрету, — я же не бесплотный дух и даже не упырь… ведь, как говорят, упырям тоже по нужде ходить не надо. Вы ставите меня в неловкое положение. Предлагаете мне распахнуть окно и с подоконника полить клумбу?

Портрет смотрел сурово и как-то пристально, и это могло бы напомнить сцену из романа в жанре ужасов. Ржевский слышал от знатоков, что там часто упоминаются портреты, которые смотрят из рамы, как живые, и от этого героев пробирает страх. Однако для поручика страшным казалось другое: «А если ночной вазы не найдётся?»

Если из окошка поливать клумбу, эта история может дойти до хозяев усадьбы. Прекрасная пани такой полив не оценила бы, а Ржевский, несмотря на неудачу, не хотел сжигать мосты. Даже теперь он боялся испортить впечатление о себе. Это было бы по-настоящему ужасно.

Вот почему Ржевский не дрогнул, когда в следующее мгновение случилось кое-что очень похожее на сцену из романа ужасов. Портрет пана Казимира посмотрел прямо на гостя, а затем за спину гостю, указывая, что в комнате помимо входной двери есть вторая — почти скрытая бордовыми шторами. За той дверью было так же темно, как недавно в спальне.

Темнота, если прислушаться, казалась наполненной тысячью едва различимых шорохов и даже какими-то завываниями — вероятнее всего, от сквозняка, — но Ржевского пугала лишь мысль, что в соседней комнате тоже не будет ночной вазы.

— Ну, пан Казимир, если обманете… — Взяв с каминной полки канделябр, поручик шагнул в дверь, ожидая увидеть всё что угодно, но только не то, что увидел. В комнате, смежной со спальней, царила истинная роскошь, потому что выделять целую комнату для ванны — верх расточительства!

Поручик привык, что дамы, следуя европейской моде, не ходят в баню, а моются, не выходя из дома, поэтому ставят у себя в спальне ванну — где-нибудь в углу за ширмой. Но здесь ванна, большая и белая, стояла в самом центре! А вокруг — другие предметы, так или иначе служащие для очищения тела.

Возле одной стены — рукомойник с медным тазом, вставленным в специальную деревянную подставку. Возле другой стены — нужный сундучок с гостеприимно откинутой крышкой. Через дырку в сиденье виднелось пустое ведро, и это означало, что можно пользоваться.

Завершив неотложное дело и помыв руки, Ржевский снова оглянулся по сторонам, и оказалось, что в комнате есть даже столик с набором для бритья и специальным зеркалом. (Именно на этот столик поручик второпях поставил канделябр.) А законченность интерьеру придавали легкомысленные картины, в расположении которых угадывалась особая задумка.

Вот лежишь ты в ванне, а прямо перед тобой висит полотно с голой блондинкой, которая постреливает в тебя глазами. И сразу веселее лежать. Стоишь над нужным сундучком, а перед тобой, чтоб не скучно было в стену пялиться, картина с голой озорной брюнеткой. Сидишь на том же сундучке, а на стене напротив — другая брюнетка, такая же голая и такая же озорная. Стоишь возле рукомойника, повернулся к полотенцу, чтобы руки вытереть, а тебе со стены голая шатенка кокетливо улыбается.

Лишь столик с бритвенным набором стоял так, чтобы бреющийся не видел картин, ведь когда возле твоего горла находится острое лезвие, лучше ни на что не отвлекаться.

«Затейливо!» — подумал Ржевский. А ещё пришла мысль, что если здесь всё обустроено с любовью к жизни, то неподалёку может быть так же любовно обустроен уголок с курительными трубками и запасом хорошего табака. Поручик вернулся в спальню, поставил канделябр на место и снова воззрился на портрет покойного хозяина комнаты:

— Пан Казимир, а табачку у вас не найдётся?

На этот раз портрет сохранял полную неподвижность и как будто стал ещё суровее, поэтому Ржевский, недолго думая, начал раздвигать все шторы, которые были задёрнуты. Теперь ситуация уже не напоминала роман ужасов, а если и напоминала, то ту часть, где герой ищет в жилище тайный ход.

Однако тайного хода не нашлось. За шторами Ржевский обнаружил два окна, а между ними, тоже занавешенная, находилась большая картина, на которой были изображены сразу три голые блондинки во фривольных позах. Полотно висело аккурат напротив кровати и отлично с неё просматривалось.

— Эгей, пан Казимир! — воскликнул поручик. — Выходит, вы при жизни были вовсе не так суровы, как на портрете!

Оставалась последняя пара нераскрытых штор — аккурат рядом с портретом Казимира, то есть напротив двери в комнату с ванной. Ржевский раздвинул шторы и… наконец-то новая дверь, пусть даже не потайная! Но открыть её не удалось. Было заперто на ключ.

Ломать двери, находясь в гостях, это дурной тон. Но если в дверь встроен не очень массивный замок, то её можно открыть, не ломая, а надавив плечом в правильном месте. Ржевский, правда, сам не пробовал, но пару раз видел такие фокусы, а теперь пытался повторить. И именно тогда, когда он всеми силами упёрся в дверь, его кто-то тронул за локоть.

Это оказался горбатый чернобородый мужик, которого поручик, подъезжая к усадьбе Крестовских-Костяшкиных, видел у ворот. Тогда мужик подметал во дворе и ничего не ответил на вопрос о личности хозяев, а теперь молча протягивал Ржевскому маленький запечатанный конверт и подсвечник с потушенной свечой.

Как известно, вышколенная прислуга передвигается тихо и лишних слов не говорит, но здешняя челядь уже начала раздражать поручика своим умением исчезать и появляться совершенно бесшумно, а также неразговорчивостью.

— От кого письмо? — спросил Ржевский, принимая вещи, но мужик в ответ издал звук, похожий на коровье мычание, и тихо направился к выходу.

В конверте была записка, и от неё исходил тот самый лёгкий аромат розовой воды, запомнившийся поручику, когда он по приезде целовал ручку прекрасной пани Барбары. Красивые округлые буквы, томно склоняющиеся направо, сложились в слова: «Ровно в полночь начинайте следовать плану».

«Что за план?» — не понял Ржевский, но, повертев записку в руках, обнаружил, что с обратной стороны листа кое-что есть: прямоугольники, извилистая линия пунктира и сердечко. «Так это и есть план!» — догадался поручик. Прямоугольниками обозначались комнаты, пунктиром — путь, сердечком — цель пути, а для пущей ясности в центр одного из прямоугольников указывала стрелка с надписью: «Вы находитесь здесь».

«Предусмотрительно!» — подумал Ржевский. Ведь ночью в незнакомом доме трудно найти комнату, в которой ни разу не бывал. А ещё, пока ищешь, неудобно таскать тяжёлый канделябр, поэтому подсвечник для одной свечи, принесённый горбатым мужиком, оказался очень кстати.

Судя по всему, пани Барбара решила нарушить запрет мужа и устроить тайное свидание. Но был ли запрет? Ведь Владислав Казимирович прямо сказал гостю, что можно оставаться в усадьбе и делать, что угодно. Что угодно! Тогда зачем видеться с Барбарой тайком? «Вот головоломка! Сам чёрт не разберётся», — подумал поручик и решил при случае спросить прекрасную пани, как обстоят дела с запретом. К тому же случай обещал представиться весьма скоро.

Ржевский избавился от куртки, чтобы меньше одежды снимать на свидании, а затем отправился в комнату с ванной, помыл особо важную часть тела, почистил зубы, вернулся в спальню и уселся на кровати — ждать.

* * *

Напольные часы в спальне, дребезжа, тихо пробили двенадцать раз. «Пора!» — подумал Ржевский, взял с прикроватного столика подсвечник, зажёг в нём свечу, погасил свечи в канделябрах и двинулся по коридору, сверяясь с планом.

Вокруг казалось темнее, чем раньше, когда лакей вёл поручика в покои пана Казимира. Луна скрылась. Дом превратился в лабиринт, где заблудиться — раз плюнуть.

Особенно трудно стало после столовой, ведь расположение комнат было незнакомое. С помощью плана удалось найти дверь в коридор, но коридор оказался загромождён. Прямо поперёк прохода были горизонтально укреплены какие-то доски. На досках — сложенные скатерти и посуда. «Как пройти? — не понял поручик. — А! Это же стенной шкаф! Дверь в коридор — справа». В общем, приходилось сверяться с планом каждую минуту, и в одну из таких минут Ржевский чуть не сжёг план, поднеся к свече слишком близко.

Тень поручика кралась рядом по стене и, наверное, имела ещё меньше понятия, куда идти. Она отставала, забегала вперёд, снова возвращалась.

Наконец Ржевский увидел полосу света, который выбивался из-под двери, едва различимой в темноте. Конечно, это был свет из спальни, где ждала прекрасная пани. Только хозяйка дома могла бодрствовать в такой час.

Поручик отворил дверь… и не ошибся! На большой кровати, застеленной алым шёлком, лежала Барбара во всём великолепии, то есть совершенно голая, если не считать кулон с алым камнем, висевший на шее. Но драгоценность не могла прикрыть хоть что-то существенное.

— Наконец-то, мой рыцарь! — воскликнула дама и раскинулась очень завлекательно.

Кажется, Ржевский собирался её о чём-то спросить, но память подвела. «Ну и ладно», — подумал он. Не отрывая взгляда от дамы, поручик закрыл дверь, поставил подсвечник на ближайший столик, кинул рядом записку и начал раздеваться.

Дама сладко потянулась и щёлкнула зубами. Ржевский на мгновение замер, но сразу забыл об осторожности, ведь глаза прекрасной пани смотрели так озорно и многообещающе! К тому же, избавившись от одежды, он почувствовал, что орудие уже навелось на цель. «Ну щёлкают зубки. Ну и что?» — подумал поручик.

Размеры поля боя, то есть кровати, позволяли выполнить множество манёвров, но Ржевский не спешил с манёврами и, подступив с левого фланга, погладил правое бедро дамы, чтобы оттуда начать разведку. Опытный участник баталий, даже зная расположение частей неприятеля, всегда стремится узнать о них больше — прощупать обстановку.

Поручик как раз прощупывал округлое плечо, когда дама, томно вздохнув, снова щёлкнула зубами. Но не просто щёлкнула, а в опасной близости от его руки. Близость и впрямь становилась опасной! Ржевский лишь теперь по-настоящему вспомнил, что перед ним упыриха, готовая укусить. «Цапнет если не за шею, так за губу, — подумал поручик. — И спину ногтями расцарапает». А он не любил получать раны.

Пусть его сослуживцы в Мариупольском полку иной раз хвастались укусами и царапинами, полученными от дам, но Ржевский не завидовал. Он считал раны следствием глупости либо невезения, ведь тот, кто действует с умом и обласкан Фортуной, не получает серьёзных ран ни в каких баталиях — ни в постели, ни на войне.

И всё же, несмотря на опасность, разведка продолжилась, а неприятель, лёжа на спине, постанывал, изгибался, намекая, где надо тщательнее прощупать обстановку.

Ржевский уже собрался задействовать артиллерийское орудие… Но вдруг начались переговоры:

— Мой рыцарь, обними меня! Поцелуй!

Ржевский не знал, что ответить, ведь для зубастой дамы было проще кусаться и царапаться именно во время поцелуев и объятий.

— Э… — начал поручик, но она нетерпеливо протянула руки, схватила его и прижала к себе. Из уст её вырвалось сладострастное рычание; ногти почти впились поручику в кожу; зубы опять щёлкнули. Они могли и в шею вонзиться!

По счастью, Ржевский в последний момент вывернулся из цепких рук. И освободившись, тут же начал тактическое отступление. Быстро поцеловал упыриху в угол рта, в подбородок, в ключицу, отодвинул её кулон на груди, оставил на месте кулона очередной поцелуй и отступал всё дальше — так, чтобы упыриха ни зубами, ни ногтями не дотянулась.

Однако свой манёвр следовало оправдать в глазах противника. Иначе могли обвинить в трусости, ведь Ржевский отступил уже так далеко, что его усы находились возле колен дамы.

Ещё немного и впору было бы вспомнить поговорку: «Позади только изножье кровати — отступать некуда». «Ну что же ты?» — сам себя упрекнул поручик, после чего усы двинулись вверх по дамской ножке и остановились там, где начинался вход в самую-самую глубь неприятельских частей.

Дама, несмотря на острые зубы и ногти, по-прежнему манила прекрасными очертаниями тела, нежностью и белизной кожи, а также неисследованными глубинами. Рассматривая вход в эти глубины, поручик мог убедиться, что там упыриха устроена подобно всем женщинам, то есть проникновение обещало восторг и блаженство. Главное — как следует её перед этим ублажить.

«Если дама требует поцелуев, её вовсе не обязательно целовать в верхние уста. Можно и в другие», — решил Ржевский, а в том, что Барбара позволит такие поцелуи, сомнений не было. Днём, во время беседы возле камина, поручик не просто «интимировал», а изучал противника. Метафору дама оценила и, значит, теперь можно было делать то же без метафор.

Увы, даже в такой позиции противник сумел нанести Ржевскому урон — не оцарапал, но в порыве страсти схватил за волосы. «Хорошо, хоть за усы не дёргает», — подумал поручик. Раздумывая, как дальше уклоняться от ран, он продолжал интимировать без метафор.

— А! Ещё! Глубже! — взмолилась дама.

— Глубже не могу, — возразил Ржевский.

— Можешь!

Поручик и вправду мог — если задействовать артиллерию. Однако в этом случае пришлось бы снова подставиться под зубы и ногти противника. Риск! Но Ржевский не привык отступать. «Рискну», — решил он, тем более что орудие было так же наведено на цель. Лишь наводка чуть сбилась, но проникнуть вглубь неприятельских частей это не помешало.

Утвердившись на позиции, Ржевский развивал наступление, когда неприятельская сторона контратаковала — обняв поручика, щёлкнула зубами возле самого его уха.

Ржевский резко отпрянул. Наступательную операцию не прервал, но продолжил уже не так активно. Мысль о зубах и ногтях не позволяла отдаться на волю желания. Опираясь на руки, он смотрел на лежащего под ним противника, который начал что-то подозревать:

— Что такое, мой рыцарь? Что случилось?

Сказать правду поручик не решился: «А вдруг дама обидится», поэтому завёл речь о первом, на что упал взгляд, — об украшении с алым камнем.

— Что это за кулон? Фамильная ценность?

— Нет.

— Он волшебный? Усиливает влечение?

— Тоже нет. — Дама улыбнулась, в который раз сверкнув клычками, а поручик меж тем успел сообразить, что повёл беседу очень удачно:

— А не лучше ли снять? Цепочка тонкая. Как бы не порвалась.

— Хорошо.

Дама сняла с шеи кулон, но не могла никуда деть. Лёжа на спине, она никак не дотягивалась до прикроватного столика, поэтому Ржевский прервал наступательную операцию и отстранился. Дама, пока тянулась, переменила положение, повернулась на бок. А поручик именно этого и ждал! Ещё до того, как драгоценность стукнула о столешницу, он уже занял новую позицию — с тыла — и яростно продолжил прерванный бой.

Нападая со спины, можно было не заботиться о сохранении дистанции с противником и не опасаться увечий. Обернуться и цапнуть зубами из такого положения невозможно. Поцарапать если и получится, то несильно. Теперь ничто не мешало Ржевскому обнимать даму и отдаться на волю чувств. Богиня! Роскошное тело!

Противник сразу заметил, как изменилось настроение нападающего:

— О! Рыцарь пустил коня в галоп!

— Твёрдость и натиск!

— Что?

— Это мой рыцарский девиз.

— Прекрасно!

Наступление успешно развивалось. Даму удалось, не вызывая подозрений, перевернуть на живот. Она вцепилась зубами и ногтями в подушку, а Ржевский, глядя на эти проявления страсти, понял, что ему даже нравится. Когда наблюдаешь, как алый шёлк, стиснутый зубами, натягивается всё сильнее, а белые пальчики всё больше сжимаются в напряжении, это воодушевляет. Ведь не в тебя же вонзаются зубы и ногти.

Дама постанывала в такт движениям поручика, то замедлявшего, то убыстрявшего темп. Это воодушевляло ещё больше, и Ржевский даже закрыл глаза, сосредоточившись на процессе, когда раздался громкий вскрик.

На мгновение поручику показалось, что вскрикнули испуганно, и что звук доносится откуда-то из угла комнаты, но этого, конечно, не могло быть. Несомненно, вскрик означал, что противник капитулировал, поэтому поручик уже собрался сделать победный залп, но дама вдруг потребовала:

— Ещё! Ещё!

«Вот ненасытная», — подумал Ржевский, однако требование удовлетворил, честно дождавшись, пока дама не вскрикнет во второй раз. Правда, вскрикнула она совсем не так, как в первый. С другой интонацией и будто другим голосом, но, конечно же, эту разницу следовало объяснить лишь разницей в ощущениях: второе восхождение на вершину наслаждения ощущается не так, как первое. Разумеется, именно этим всё и объяснялось. Две разные женщины кричать не могли, ведь в комнате была только одна.

— Уф! — сказала Барбара и сплюнула. Оказалось, что она порвала зубами подушку, и теперь у неё на губах были частички пуха.

Ржевский, хоть и с некоторой опаской, прилёг рядом. Он устал.

— Меня ещё никто не любил так страстно, — прошептала дама, вытирая губы.

— А у меня ещё ни разу не получалось заставить даму вскрикнуть дважды за один акт, — признался поручик.

— Ещё не утро. Всё возможно, — ответила Барбара, переворачиваясь на спину.

— Не понял, — Ржевский нахмурился. — Что значит «возможно»? А разве это не случилось только что?

— Что «это»? — не поняла Барбара.

— Разве ты не вскрикнула дважды за один акт? — спросил поручик, приподымаясь на локте и пристально глядя на неё.

— Я? — дама заметно растерялась, но тут же что-то сообразила: — Ну, может, и вскрикнула. Не помню. Помню только, что меня никто ещё так страстно не любил. Я этого никогда не забуду.

— А сколько раз вскрикнула, уже забыла? — Поручик почесал в затылке.

— Не придирайся к словам. — Дама улыбнулась и снова вытерла губы, пытаясь избавиться от пушинок.

Меж тем Ржевский вспомнил, о чём хотел спросить ещё в начале свидания.

— Послушай-ка, Бася…

— Да, теперь можешь так меня звать, когда мы наедине. — Дама повернулась на бок, в сторону собеседника.

— Так вот, Бася, я никак не возьму в толк: твой муж согласен, чтобы у нас с тобой были амурные дела, или он наложил это… как его? Вето?

— Поначалу наложил, но мне удалось договориться, — ответила Барбара. — Так что не беспокойся.

— А! — протянул Ржевский. — Так поэтому он мне вечером сказал, что я могу здесь делать, что хочу?

— Да, поэтому.

— А как же ты договорилась? Что ему обещала?

— Не беспокойся. Ничего особенного.

Поручик почувствовал себя странно. Точно такую же фразу — «ничего особенного» — он слышал от Владислава Казимировича. Тот тоже говорил «ничего особенного», когда Ржевский спросил: а что же находится в западном крыле?

Может, следовало насторожиться? Сделать некий вывод? Однако догадка так и осталось догадкой. «Пусть выводы Тасенька делает, — решил Ржевский. — Моё дело — сведения собрать. И я собрал достаточно. Особенно про казино в склепе».