Отвезя Тасеньку с бабушкой к Бобричам, Ржевский вернулся в свою усадьбу, где уже всё было готово для поисков, и потому двор перед парадным крыльцом стал похож на шумный военный лагерь, ждущий сигнала о выступлении.

Конюх Ерошка расстарался. Первым делом собрал дворовых мужиков, ведь толпой легче прочёсывать местность. И он же нашёл нового мальчишку-провожатого, который знал путь к ведьминой избушке через болото.

Небольшая свора гончих и псарь тоже были готовы. Собаки звонким лаем приветствовала барина, конечно, думая, что тот собрался на охоту, поэтому немало удивились, когда их направили не тем путём, которым барин обычно заходил в лес.

Оглядываясь, гончие словно спрашивали: «Где тут зверь? Здесь только людьми пахнет. На кого охота?» Они явно не понимали, в чём цель поисков, и всё же псарь настоял, чтобы все, и даже мальчишка-провожатый, шли позади собак.

— Следы и так вчерашние, а мальчишка их совсем затопчет. Пущай пальцем дорогу показывает.

Тропинка, которая у кромки леса была широкой, вскоре разделилась на множество других, а эти другие снова разделялись, будто таяли. Однако мальчишка-провожатый уверенно указывал путь, а гончие, направляясь в ту сторону, старательно принюхивались, но медведя или другого зверя, который мог бы напасть на Полушу, не чуяли. Лишь иногда неуверенно тявкали, тут же замолкая.

Мужики шли позади всех, выстроившись цепочкой, и иногда перекликались:

— Эгей!

— Ого!

— Нашёл чего?

— Не-е-е!

— Угугу!

— Чего-о?

— Ничего-о!

Так минуло полчаса, но вдруг один из кобельков, который во всей своре считался наиболее понятливым, резко потянул поводок и кинулся влево, увлекая за собой и остальных собак, и псаря, и других людей. Остановившись перед зарослями папоротника, пёс залаял во всю мочь.

Псарь, не видя там зверя, начал ругаться:

— Ты чего? Чего ты, дурак?

Однако Ржевский заметил нечто белое, наполовину засыпанное сухими папоротниковыми листьями, и подцепил палкой:

— Не дурак, а умница!

Это было полотенце. Очевидно, то самое, которое взяла с собой Полуша, когда собиралась уйти из усадьбы.

Значит, кобелёк, долго идя путём Полуши, всё-таки учуял её запах среди множества других и понял своим собачьим разумением, что именно её след и нужен. Псарь угостил пса лакомством, а Ржевский меж тем оглядывался по сторонам: папоротник был местами поломан, словно здесь происходила борьба. С кем же?

Полотенце дали понюхать собакам в расчёте, что теперь все возьмут след, но умный кобелёк и в этот раз оказался самым понятливым. Захлёбываясь лаем, начал рваться куда-то через папоротник. Вскоре так же начали вести себя и остальные в своре. Тогда псарь перестал их сдерживать.

Собаки ринулись вперёд. Люди едва поспевали за ними, но вскоре след оборвался. Гончие выскочили на старую просеку, по которой пролегала наезженная дорога, и заметались, пытаясь снова учуять Полушу. Безуспешно.

— Видать, это не медведь, — сказал Ерошка. — Медведи на повозках не ездят. А тут, судя по всему, Полушу в лесу поймали, к дороге потащили, в повозку погрузили да и увезли. Оттого и след пропал.

— Скверное дело, барин, — сказал псарь Ржевскому, поглядывая на собак. — Тут я ничем помочь не могу.

— Видать, Полушу кто-то возле усадьбы караулил, — меж тем продолжал Ерошка, явно гордый собой. Пусть его догадка на счёт медведя не подтвердилась, зато затея прочесать лес с собаками принесла плоды, и вот теперь Ерошка решил снова доказать барину свою полезность, высказывая новые догадки.

— Почему же тогда в лесу схватили, а не возле дома? — спросил Ржевский.

— Видать, нарочно ждали, пока Полуша подальше отойдёт, чтобы её крика никто не слыхал, — сказал Ерошка.

— А может, похитители знали, что Полуша в лес пойдёт? — начал вслух размышлять поручик.

— Да вряд ли они знали, — сказал Ерошка. — Просто возле усадьбы караулили, когда она одна выйдет. Мало ли зачем могла выйти. На речку, к примеру. Или в деревню на гулянья.

Полуша ходила на вечерние гулянья в Горелово весьма часто — петь песни с деревенскими девками. Потому и разлетелась по всей округе слава о Полуше как о хорошей певунье.

— А вот интересно… Похитители знали, что меня как раз дома не будет? — продолжал размышлять поручик.

— Откуда же знали? — Ерошка непритворно обиделся. — Кто ж им сказал? Или ты, барин, подозреваешь кого? Мы все верные тебе люди! А похитителям и не надо было знать, дома ты или нет. Всё равно умыкнули бы Полушу.

Ржевский подумал, что, в самом деле, не следует подозревать всех и каждого в сговоре со злодеями. Хотя на счёт ведьмы у него остались подозрения: а вдруг она помогла похитителям? Ведь знала, когда Полуша должна к ней прийти. Значит, могла сказать: «Ловите там-то и тогда-то». Но для чего ведьме это надо? И зачем ведьма, будто пытаясь помочь, советовала Ржевскому проверить, не утащил ли Полушу некий Кощей?

Кощей… Кощей… Имя казалось поручику смутно знакомым, но не из-за сказок, слышанных в детстве. Ржевскому мнилось, что он слышал похожее имя совсем недавно. Но где? Кощей… Костяшкин, что ли? Крестовский-Костяшкин? Кажется, снова пришло время обратиться к Тасеньке за советом, тем более что сам же обещал рассказать, чем закончились поиски в лесу.

Правда, сделать это сегодня Ржевский уже никак не успевал. Тени от деревьев стали длиннее, близился вечер.

* * *

На другое утро, хоть и не так рано, как вчера, Ржевский снова велел запрягать в коляску своего любимого серого в яблоках рысака и отправился к Бобричам. Те уже попили чаю и устроились в гостиной, выходившей окнами на балкон, с которого старший Бобрич любил высматривать всех приезжающих. Рамы были распахнуты настежь, в комнату проникал прохладный ветерок.

Первой гостя заметила Белобровкина. Она играла в карты со старшим Бобричем, сидя за ломберным столиком как раз лицом к дверям.

— Опять ты! — строго воскликнула старушка, но тут же смягчилась: — Да знаю, зачем пришёл. Заходи.

Ржевский только успел поклониться, как к нему подлетел хозяин дома:

— Здравствуйте, Александр Аполлонович! — воскликнул старший Бобрич, горячо пожимая гостю руку. — Ну как? Она нашлась?

— Кто нашёлся? — не понял Ржевский, не ожидавший подобного вопроса.

— Ваша крепостная.

— Да, — подхватили Машенька и Настенька, которые вместе с матерью занимались вышиванием на больших пяльцах, стоявших на полу, словно три мольберта. — Полуша нашлась?

Тасенька, сидя на диванчике вместе с Петей и разглядывая некий альбом, виновато улыбнулась:

— Простите, Александр Аполлонович. Я забыла предупредить Петра Алексеевича, что наше расследование — это частное дело.

— Меня тоже простите, — подал голос Петя. — Я думал, в поездке не произошло ничего такого, что следует скрывать. И всем рассказал.

— Пустяки, — ответил Ржевский, а сам очень хотел бы знать, что же рассказал Петя: «Про то, что его околдовала ведьма, вспомнил? А про гарем тоже все знают?»

Поручик пытался угадать это, кланяясь хозяйке дома и её дочкам. По их реакции на поклон можно было судить о многом. Например, мать, опасавшаяся упырей, не одобрила бы колдовские фокусы над сыном, и посмотрела бы на поручика укоризненно. Однако хозяйка ответила на поклон невозмутимо и любезно. Значит, Петя, если и вспомнил, то ничего ей не говорил.

Машенька и Настенька как всегда кокетничали. Значит, про гарем вряд ли слышали.

— Увы, Полуша не нашлась, — наконец сказал Ржевский, присаживаясь в свободное кресло возле диванчика, где сидели Тасенька и Петя.

— Но что-то новое выяснилось? — спросил младший Бобрич.

— Теперь я полагаю, что Полушу похитили, — объявил поручик и начал подробно рассказывать, как прочёсывал лес с собаками.

Все внимательно слушали, а Белобровкина даже пересела в соседнее от Ржевского кресло и ежеминутно требовала говорить громче.

По окончании рассказа она воскликнула:

— Что же получается⁈ Полушка в лес пошла к ведьме, а по дороге её украл упырь⁈

— Всё-таки упырь? — засомневался Ржевский.

— А кто ещё мог? — старуха пожала плечами. — Больше некому. Упырь к тебе приезжал, торговал у тебя девку, а ты не продал. Вот упырь и решил её умыкнуть.

Хозяйка дома взмолилась:

— Прошу вас: не произносите слово «упырь». Мне от этого не по себе.

— Таисия Ивановна, а вы что думаете? — обратился Ржевский к Тасеньке.

Раз уж все всё знали, то не обязательно было спрашивать у неё совета наедине.

— Я думаю, — ответила она, закрывая альбом и откладывая на столик перед диванчиком, — что эту версию можно взять за основную. Господин Крестовский-Костяшкин действительно мог похитить Полушу. Не сам, конечно, а с помощью своих людей. Кстати, вчера, когда я была на крестьянском дворе и говорила с местными жителями, то узнала, что за последние полгода из деревни Пивуны исчезло несколько крепостных. Не сбежало, а исчезло. Самым таинственным образом! То есть случай с Полушей — не первый.

— А владелец деревни пробовал их искать? — спросил Ржевский.

— Нет, — ответила Тасенька. — Как говорят местные жители, их барин по столицам да по заграницам разъезжает. Отдал имение в руки управляющего, а управляющему всё равно.

— Интересно. — Ржевский почесал в затылке.

— Мне кажется, пора обратиться к властям, — заметил старший Бобрич. Вернувшись к ломберному столику, он собирал карты.

— А точнее? — спросил поручик.

— К капитану-исправнику. Ведь он должен следить за порядком в уезде.

— Нет. — Ржевский покачал головой. — Капитан-исправник в таких сложных делах не разбирается. Ему бы что-нибудь попроще. Предъявляешь ему преступника, свидетелей, жертву — вот тогда он вместе с земскими заседателями всё решит. А тут ни преступника, ни свидетелей. Да и жертва неизвестно где.

Старший Бобрич кивнул:

— Вы правы. И я, честно говоря, только для затравки предложил. У меня есть идея получше. Хоть и попахивает авантюрой. — Он выровнял стопку сложенных карт и, оставив их на столе, сел на диванчик — втиснулся аккурат между своим сыном и Тасенькой.

— Что за авантюра? — Поручик взглянул на собеседника с интересом.

— Недели три назад, — принялся рассказывать хозяин дома, — я получил письмо от дальнего соседа. Там сообщалось, что в наш уезд приехал чиновник из Петербурга. С секретным предписанием! И оно касается как раз Крестовского-Костяшкина.

— Алексей, ты мне ничего об этом не говорил, — укоризненно заметила хозяйка дома.

— Но это же секрет! Государственная тайна! — виновато отозвался старший Бобрич. — И я не думал, что это нас затронет. Ведь в то время, когда пришло письмо, я не знал о господине Крестовском-Костяшкине совершенно ничего.

— Но зачем наш сосед обратился к тебе и выдал государственную тайну? — Хозяйка дома насторожилась, а Бобрич принялся объяснять ей, Ржевскому и заодно всем остальным:

— Тот чиновник, у которого предписание, приехал в имение к нашему соседу. Пытался наводить справки о Крестовском-Костяшкине. Но сосед, как и все мы до недавнего времени, ничего не знал. Поэтому чиновник сказал: «Очень жаль». А сосед — человек отзывчивый и всегда рад помочь властям, поэтому тоже огорчился и решил так дело не оставлять. Чиновник велел сохранить разговор в тайне, но сосед подумал, что ничего дурного не будет, если аккуратно навести справки о Крестовском-Костяшкине и после сообщить, куда следует.

— Мне как-то тревожно. — Хозяйка дома вздохнула.

— Не тревожься, душечка. — Её муж улыбнулся. — Сосед всего-то разослал письма своим знакомым. — Бобрич задумался. — Хотя у него знакомых — половина уезда… Но не суть. В общем, сосед отправил письма, в том числе мне, с вопросом, знаю ли я что-нибудь о Крестовском-Костяшкине. Было это три недели назад, и я ответил, что ничего не знаю, но теперь, — Бобрич обернулся к Ржевскому, — я полагаю, что вам, Александр Аполлонович, надо бы встретиться с тем чиновником и переговорить. Вдруг он чем-нибудь поможет? Всё-таки из самого Петербурга! Лицо влиятельное.

— А как же я этого чиновника найду? — спросил Ржевский.

— Я напишу соседу и сообщу, что открылись важные обстоятельства, — ответил Бобрич. — Если он собирался передать сведения, куда следует, то должен знать, где найти чиновника.

— Ах! — воскликнула хозяйка дома. — Это и впрямь авантюра! А если нас обвинят в том, что мы разболтали государственный секрет? Одно дело, когда нам пишут. Мы не виноваты, что нам кто-то пишет. Но если мы сами начнём слать письма…

— Душечка, нам ведь нужно помочь Александру Аполлоновичу, — возразил Бобрич.

Его жена посмотрела на дочек, которые по-прежнему бросали на Ржевского кокетливые взгляды, затем что-то прикинула в уме и согласилась:

— Да, помочь нужно. По-соседски.

Поручик не слишком верил, что некий чиновник из Петербурга может оказаться полезным в поисках Полуши, но попытаться стоило. Ведь не так давно Ржевскому помог в одном щекотливом деле такой же чиновник — по имени Иван Иванович Тайницкий. Тоже из Петербурга. И тоже приезжал в Тверскую губернию с секретным предписанием.

«Чем чёрт не шутит! Может, что-то выйдет», — подумал поручик, а Бобричам сказал:

— Если сведёте с тем чиновником, буду очень признателен. Но это ведь не сегодня, а мне нельзя терять время.

— Больше не знаю, что посоветовать. — Старший Бобрич развёл руками, насколько позволяли сидевшие по бокам сын и Тасенька.

— Зато у Таисии Ивановны наверняка есть идея, — сказал Ржевский.

— Я полагаю, — живо откликнулась Тасенька, — что вам нужно съездить к Крестовскому-Костяшкину. Поезжайте и скажите этому господину, что вы передумали и хотите продать Полушу. И увидите, как он это примет. — Она оглядела всех вокруг, будто проверяя на них свою идею: — По лицу Крестовского-Костяшкина сразу станет ясно, если он украл Полушу. В первое мгновение он наверняка смутится, потому что подумает, что уличён. Затем попробует изобразить радость. Или скажет, что сам передумал и Полуша ему больше не нужна. В любом случае он поведёт себя странно, и это будет заметно.

— Внучка дело говорит, — добавила Белобровкина, которая всё расслышала, потому что Тасенька, весьма взволнованная, говорила громко. — Пусть у этого упыря есть театр, но сам-то упырь — не актёр, если в представлениях не участвует. А раз не актёр, то хорошенько притвориться не сумеет.

Хозяйка дома, волновавшаяся по всякому поводу, опять попросила:

— Пожалуйста, не надо об упырях! — Но, увы, её не слушали даже собственные дочки:

— Александр Аполлонович, а вы верите, что господин Крестовский-Костяшкин — упырь? Вам не страшно к нему ехать? — спросили Машенька и Настенька.

Лишь Петя молчал, хотя в прежние времена обязательно ввернул бы подходящую цитату из Канта. Младший Бобрич, слушая других, будто хотел что-то сказать, но не мог. Неужели из-за колдовства ведьмы?

Однако проверить догадку, то есть попытаться навести Петю на разговор о Канте, поручик не решился. К тому же сёстры Бобрич не дали бы этого сделать, отвлекая всё внимание на себя.

— Нет, барышни, — сказал Ржевский. — Я в упырей не верю. А если бы и верил, всё равно бы поехал. Гусарам не следует отступать даже перед упырями.

— Браво! — Машенька и Настенька захлопали в ладоши.

— Единственное, что мешает мне ехать, это отсутствие данных о дислокации противника, — добавил Ржевский. — Где находится имение Крестовского-Костяшкина, я до сих пор не знаю. Но полагаю, что от Пивунов недалеко, ведь именно в Пивунах я встретил жену Крестовского-Костяшкина. И она пригласила меня в гости на сегодня.

Тасенька сразу сообразила:

— Значит, это с ней вы говорили у колодца?

— Да, — признался поручик.

— И в гости напросились?

— Да.

— Очень предусмотрительный шаг, — сказала Тасенька без тени иронии.

А ведь имела полное право иронизировать! Ржевский и сам себя немного упрекал за то, что в дни, когда надо думать о поисках Полуши, занят посторонними делами. Однако Тасенька ни в чём поручика не упрекала и даже сказала:

— На вашем месте я бы тоже напросилась.

— Да? — Ржевский удивился.

— Конечно! Это же прекрасный повод поехать к Крестовскому-Костяшкину и всё разузнать. Заодно сможете осмотреть его имение. Вы ведь ещё тогда думали, что он похитил Полушу?

В момент знакомства с польской красавицей Ржевский ни о чём таком не думал, но сейчас, чтобы лучше выглядеть в глазах местного общества, ответил:

— Ну да.

— Браво! — снова воскликнули Машенька и Настенька.

— Но как мне добраться до имения? — обратился поручик ко всему собранию.

— Доедешь до Пивунов, а там спросишь, — ответила Белобровкина. — Ведь не в тридесятом царстве за тридевять земель имение находится.

Слова старухи как будто о чём-то напомнили Ржевскому, но задуматься об этом не дала Тасенька. Она вежливо кашлянула и сказала:

— Я прошу у всех прощения, но мне надо сказать Александру Аполлоновичу несколько слов наедине. Выйдемте на минуту на балкон, — обратилась она к поручику.

Петя неожиданно добавил:

— Александр Аполлонович, я совсем не против. Я совершенно уверен, что вы с Таисией Ивановной добрые приятели.

Ржевскому ничего не оставалось, кроме как встать и предложить Тасеньке локоть.

Через распахнутые окна были бы хорошо слышны звуки, поэтому Тасенька, оказавшись на балконе, произнесла тихим шёпотом:

— Александр Аполлонович, вы заметили перемену?

— Что за перемена?

— С младшим Бобричем. Сегодня он ни разу не упомянул Канта. И вчера после поездки — тоже. Это же чудо! Вы не находите?

Ржевский живо вспомнил, как ведьма колдовала над Петей в избушке.

— Ну… не знаю. А почему вы считаете это чудом?

— Не скромничайте, Александр Аполлонович.

— Не понимаю вас.

— Пётр Алексеевич мне всё рассказал.

Ржевский напрягся. Хотелось бы верить, что Петя совершенно забыл, как над ним колдовали:

— А что рассказал?

— Рассказал, как вы с ним беседовали в лесу, — продолжала Тасенька. — Вы сказали, что постоянные упоминания о Канте меня настораживают. И после этого младший Бобрич решил изменить своё поведение. Ради меня. Представляете? Я и подумать не могла, что он на такое способен.

У Ржевского отлегло от сердца.

— Я тоже не думал, что беседа подействует.

— Как видно, вы обладаете большой силой убеждения, — шептала Тасенька.

— Ну… не знаю, — поручик сконфузился.

— Спасибо вам, — Тасенька улыбнулась. — Спасибо за тот убедительный разговор. Это всё, что я хотела сказать, а теперь мы можем вернуться к остальному обществу.

Кажется, богиня Фортуна опять постаралась. Как ещё следовало объяснить тот факт, что два недавних поступка, за которые Ржевскому было немного стыдно, в итоге оказались чуть ли не подвигами. А подвигов не стыдятся!

Вот почему поручик покидал имение Бобричей очень довольный собой.

* * *

В сказках дорога в тридесятое царство занимает много времени. Доблестный герой даже успевает обноситься, истоптать сапоги и изодрать кафтан. Однако Ржевский, сидя в коляске и погоняя своего доброго коня, надеялся, что такие жертвы приносить не придётся.

Сапоги было бы жалко. А мундир ещё жальче. Да и как можно предстать перед прекрасной пани в таком виде! К тому же с опозданием. Ведь приглашали-то ровно к четырём, а поручик рассчитывал, что, даже не зная дороги, доберётся в имение к Крестовским-Костяшкиным часа за три.

В Пивунах выяснилось, что имение находится довольно далеко, потому что направление никто не знал, кроме одного мужика, который, махнув рукой в сторону дальнего леса, сказал:

— Туда… вроде бы.

Ржевский оценил дорогу — широкая, наезженная, то есть в дебри не заведёт. Почему бы и не поехать по ней! Он тронул поводья, а добрый конь охотно повиновался. Серый в яблоках рысак, которому доводилось участвовать во многих приключениях своего хозяина, будто чувствовал, что и на этот раз дело амурное, поэтому бежал резво.

Однако через некоторое время поручик усомнился в выборе направления. Углубившись в лес, Ржевский ехал по дороге уже около часа. И пусть она оставалась такой же широкой, но лес по обочинам оставался таким же густым и высоким. И ни души вокруг! Поэтому уточнить, верно ли направление, было не у кого.

Где-то в ветвях заливисто пели птицы. Закуковала кукушка. «Кукушка-кукушка, сколько мне ехать осталось?» — мысленно спросил Ржевский и начал считать, сколько ещё раз раздастся «ку-ку», однако кукушка всё не смолкала и не смолкала, будто издевалась.

«Тьфу ты! Чёртова птица!» — мысленно выругался поручик и сразу вспомнил о богине Фортуне: «Фортунушка, не дай заблудиться! Мне бы встретить кого-нибудь, чтобы спросить».

Прошло ещё немного времени, и именно тогда, когда Ржевский почти уверился, что Фортуна не слышит, лесная просека, по которой тянулась дорога, начала расширяться. Показалось поле, которое служило пастбищем для скота.

Поручик обрадовался, что чаща закончилась. И конь, кажется, тоже обрадовался. Несмотря на долгий бег, рысак собрался прибавить ходу, но вдруг остановился как вкопанный, потому что увидел развилку.

Три направления. Как в сказках. И непонятно, куда ехать.

Придорожного камня-указателя тоже не было, поэтому Ржевский хотел снова воззвать к Фортуне. Поручик уже сосредоточился, но, на всякий случай оглядевшись, вдруг обнаружил, что богиня прекрасно всё слышала и в предыдущий раз.

Недалеко от развилки стоял одинокий дом — судя по всему, жилище лесника, скрытое за высоким глухим забором, так что видной оставалась только крыша. Из трубы шёл дымок. Значит, в доме кто-то находился, и можно было разузнать путь.

Поручик, подъехав поближе, вылез из коляски и постучал в ворота, однако открыли не сразу. Лишь на третий раз, когда Ржевский постучал и крикнул:

— Эй, хозяин! — калитка в воротах отворилась.

Из неё вышел седой старик с окладистой бородой, в которой застряла пара сухих иголок, частички коры и другой лесной мусор. Очевидно, лесник.

— Чего тебе, барин?

— Старик, ты имение Крестовских-Костяшкиных знаешь?

— Нет. Я там не бывал, деревенских дворов не считал, поля не мерил, усадьбу не проверил. Потому самого имения не знаю. Знаю лишь, где оно находится. Случалось мимо проходить. — Старик рассмеялся, да так громко, что где-то неподалёку вспорхнула с веток стая невидимых лесных птиц.

Рысак, запряжённый в коляску, вздрогнул от резкого звука, но с места не сдвинулся. А если б испугался и рванул прочь вместе с экипажем, оставив хозяина одного, смеху было бы ещё больше.

— Шутник ты, — кисло заметил Ржевский. — А как мне в то имение доехать?

— Как? Ты в коляске едешь. Вот так и езжай.

— Спасибо за совет, — так же кисло ответил поручик.

— Не за что, барин. — Старик весело сощурился. — Обращайся. Но не более трёх раз. Два вопроса уже было. На третий отвечу, а на четвёртый — не взыщи.

Ржевскому было не до шуток, но если спорить с весельчаками, то разговор получается только дольше. К тому же весельчак может обидеться, если шутку не оценили, и «потехи для» направить не в ту сторону.

Поручик выдавил из себя улыбку и спросил в третий раз:

— А куда мне править-то? — Он оглянулся на развилку из трёх дорог.

— Налево поедешь — никуда не доедешь.

Ржевский нахмурился, а лесник пояснил:

— Налево мосток через речку обвалился, и потому проезда нет. Каждый, кто туда едет, возвращается.

— Старик, ты на вопрос отвечай, раз обещал.

— Направо поедешь — невесть куда приедешь.

— Старик!

— Там дорога в чаще теряется, потому и говорю, что приедешь невесть куда.

— Старик, у меня времени мало. Я в гости опаздываю.

— А прямо поедешь — не опоздаешь.

Получив, наконец, ответ, Ржевский вдруг отчего-то заподозрил неладное. А вдруг ни одна из трёх дорог не приведёт к цели? Этот лесник чем-то напоминал лешего, который горазд шутить, а одна из любимых шуток — сбивать путника с пути.

— Не бойся. — Старик в который раз засмеялся. — Ты, верно, думаешь, не леший ли тебя морочит. А леший не всегда с пути сбивает. Может и на верную дорогу вывести.

Ржевский ещё раз посмотрел в сторону среднего пути.

— Не опоздаю, значит?

Старик молчал.

— Ну спасибо, если так, — сказал поручик и сел в коляску.

— Доброй дороги, барин, — ответил лесник и скрылся в калитке.

* * *

Ржевский поехал по дороге через пастбище, и вот из-за лесной опушки выглянула усадьба, обнесённая оградой и окружённая полями, где что-то колосилось. Колоски, пока что зелёные, виднелись явственно, и это заставляло думать, что цель путешествия близка, ведь Крестовская-Костяшкина говорила о винокуренном заводике, а усадьбу окружали поля, на которых росло то, из чего делается водка, — рожь или пшеница. А может, ячмень.

За полями виднелась деревенька, а рядом с ней, у речки, возвышалось большое бревенчатое двухэтажное строение и ещё одно — длинное одноэтажное. Очевидно, тот самый заводик и при нём склад.

Поручик свернул на дорогу, ведущую к воротам усадьбы, которые приметил ещё издалека, потому что ограда, в других местах деревянная, рядом с воротами была кованая. Створки ворот, также кованые и украшенные вензелем «КК», крепились на кирпичных столбах, а каждый столб венчала каменная голова некоего существа. Не то козла, не то рогатого чёрта — поручик толком не разглядел, потому что не разглядывал.

Горбатый чернобородый мужик задумчиво подметал двор, не обращая внимания на гостя, остановившегося у ворот, поэтому поручик крикнул:

— Эй, борода! Здесь ли живут господа Крестовские-Костяшкины?

Мужик вместо ответа начал отворять. Ржевский пожал плечами, заехал во двор и, остановившись у парадного крыльца, вылез из коляски.

Об экипаже тут же позаботились дворовые слуги — не горбатые, но такие же молчаливые. А вот встречать гостя никто не вышел, поэтому поручик сам взошёл на крыльцо и задумался.

Было бы досадно в итоге узнать, что приехал не туда, хотя все приметы говорили о том, что место то самое: поля, заводик, а также вензель на воротах, очевидно обозначавший двойную фамилию владельцев усадьбы. И всё-таки лучше бы здешняя дворня оказалась разговорчивее. Тогда не появилось бы чувство, словно находишься в заколдованном дворце или замке.

«Ладно. Нечего у порога стоять», — решил поручик и приоткрыл главную дверь… Но тут же закрыл. Показалось, что он ошибся входом.

Вход был всего один. Как тут ошибиться! И всё же Ржевский подумал, что ошибся, потому что внутреннее убранство дома никак не соответствовало ожидаемому.

Снаружи дом выглядел обыкновенно и даже скучно. Одноэтажный, серого цвета, покрытый железной двускатной крышей. Справа и слева — длинные крылья-пристройки, почти такие же, как основное здание. В самом центре главного фасада — вход с крыльцом, которое тоже имело двускатную крышу, подпираемую двумя белыми колоннами.

Но стоило взойти на крыльцо и приоткрыть створку главных дверей, как начинало казаться, что перед тобой окно в Европу, а точнее — тайный ход в Европу, ведущий прямиком в зал рыцарского замка. Там, где поручик ожидал увидеть переднюю помещичьего дома, оказался именно зал! Мелькнула мысль: «Заколдованное место! Точно!»

Ржевский увидел стены, обитые резными панелями из тёмного дуба, а на стенах — старинные картины в золочёных рамах. По углам на постаментах — фигуры, с ног до головы одетые в рыцарские латы, а за спинами фигур висели древние знамёна неведомых войск.

«Что за чертовщина?» — подумал поручик, но, убедившись, что поблизости нет других входов, зашёл и огляделся.

Казалось, сейчас к гостю явится слуга в золочёной ливрее и заговорит на непонятном языке. Однако и теперь гостя никто не встретил. Зато, чем больше Ржевский приглядывался, тем очевиднее становилось, что «европейская» обстановка сделана в России. Это был итог труда крепостных умельцев, которые, конечно, старались, как могли, но Европу никогда не видели. А Ржевский видел. Не зря же в своё время участвовал в Заграничном походе!

Доспехи в зале, которые поначалу так поражали воображение, оказались ненастоящими. Их явно ковал местный кузнец, по-своему представляя древнее облачение рыцаря. Да и расписные знамёна (как, впрочем, и картины) впечатляли только издалека. Всё это малевал местный художник, который вряд ли где-то учился, хоть и был не без таланта. Панели из дуба тоже делал местный умелец, ведь резной узор состоял из русских завитушек, никак не европейских.

Теперь поручику стало казаться, что он окружён театральными декорациями. Здесь словно играли пьесу «Омлет». Или как её там? «Гамлет»? То есть играли в старинную Европу и так заигрались, что после забыли убрать бутафорию. Или нарочно живут в ней?

Последнее предположение подтверждалось обстановкой другой комнаты. Свернув в дверь направо, Ржевский оказался в столовой, где обнаружилась такая же Европа русской выделки. Разве что малиновый шёлк с лилиями, которым были обиты стулья, выглядел привозным. А остальное изготовили те же русские мастера.

Опять дубовые панели с русскими завитушками. «Старинный европейский» шкаф, который выглядел не очень-то старинным и не очень-то европейским. Похожее впечатление оставляли канделябры, стоявшие на длинном столе, накрытом на три персоны. Даже камин чем-то неуловимо напоминал белёную русскую печь.

Впрочем, этот камин имел одну любопытную деталь, явно из Европы — вмурованный над каминной полкой барельеф из белого мрамора, изображающий пару влюблённых, гуляющих в саду. Голый бородатый мужик, повернувшись к зрителю спиной и задом, трогал за грудь голую женщину, изображённую в полупрофиль, когда видно и лицо, и все прелести.

Как это часто случается с барельефами, выступающие части оказались заметно отполированы прикосновениями многих прохожих. У женщины, ясное дело, были отполированы обе груди, а у мужика — обе ягодицы.

Ржевский задумался, кто же всё это полировал, если Крестовские-Костяшкины редко принимают гостей, но тут он услышал знакомый женский голос, чуть похожий на шипение из-за польского акцента:

— Простите, что заставила ждать.

Поручик обернулся и чуть не присвистнул от восхищения. Возле дальней двери стояла прекрасная пани в тёмно-алом платье, с декольте и короткими рукавами. И пусть она предстала не во всём великолепии, но открыла взору поручика заметно больше великолепия, чем в прошлый раз, когда была одета в платье для прогулок, полностью закрытое.

Декольте, прямоугольной формы, оказалось не такое большое, как у вечернего или бального наряда, но достаточное, чтобы обнажить суть природных красот. И, словно подчёркивая эту самую суть, в ложбинке между двумя округлыми красотами покоился кулон с алым камнем.

Короткие рукава также обнажали красоту — довольно значительную часть рук, не скрытую длинными белыми перчатками. Впрочем, алебастровая кожа дамы была почти так же светла, как шёлк перчаток, и это позволяло, почти не напрягая воображение, представить, что под этим шёлком кроется.

— Ожидание полностью себя оправдало, мадам. — Ржевский поклонился.

— Как вам нравится обстановка? — спросила прекрасная пани, подходя к камину. Она задумчиво провела пальцем по краю каминной полки, а затем так же задумчиво погладила мраморные мужские ягодицы на барельефе.

Поручик, опять почти не напрягая воображение, представил себе нечто весьма приятное, но фантазии сильно мешали поддерживать с дамой беседу.

— Очень нравится, — сказал Ржевский, хоть и понимал, что мог бы придумать ответ поинтереснее.

— Это всё обустраивал отец моего мужа, пока был жив, — пояснила дама. — Он происходил из древнего шляхетского рода. Истинный сын Польши, но его вынудили покинуть её и навсегда поселиться в России. А тоска по родине породила вот такие интерьеры. — Крестовская-Костяшкина оставила в покое барельеф и обвела взглядом столовую.

— Вы хотите сказать, что он по памяти воспроизвёл обстановку своего фамильного замка? — спросил Ржевский, наконец собравшись с мыслями.

— Нет-нет. — Дама даже улыбнулась. — Фамильного замка не было. Ещё прадед моего мужа продал замок за долги. А здесь воплотилась мечта, фантазия. — Красавица снова улыбнулась. — Я понимаю, что здесь почти всё ненастоящее, но много лет назад, когда я только приехала сюда, именно эта обстановка помогла мне привыкнуть, меньше скучать по дому.

— А откуда вы приехали, мадам? — спросил поручик и, вспомнив разговор у Бобричей, добавил: — Случайно, не из Трансильвании?

Крестовская-Костяшкина засмеялась, невольно показав острые клычки.

— А кто вам сказал о Трансильвании?

— Да так. — Ржевский отмахнулся. — Но отчего вы смеётесь? Трансильвания — весёлая страна?

— Вы ничего о ней не знаете? — продолжала веселиться собеседница.

— По правде говоря, ничего, — признался поручик. — Хотя заграницу знаю неплохо. Когда я служил в Мариупольском гусарском полку и участвовал в Заграничном походе, то посетил много стран. И герцогство Варшавское, и немецкие земли, и Францию. А вот через Трансильванию мы не проходили. Поэтому не было повода узнать. Кстати, что там в Трансильвании?

— Горы и леса, — ответила Крестовская-Костяшкина.

— А ещё что?

— Опять горы и опять леса, — лукаво повторила собеседница и пояснила: — Там почти ничего нет кроме гор и лесов. Это дикий край, населён мало… Конечно, если говорить о людях. А вот если говорить о порождениях зла, то Трансильвания очень густо населена. Особенно вампирами.

— То есть упырями? — уточнил Ржевский.

— Да, их так тоже называют.

— Тогда это не весёлая страна, — резюмировал поручик. — А вам не страшно было жить в Трансильвании?

— Нет.

— Почему?

— Потому что я там никогда не жила, — призналась дама. — Я родилась и выросла в Галиции. Это недалеко от Трансильвании, но другие края, не дикие.

— Ну и прекрасно, — сказал поручик. — Если в Трансильвании всё так, как вы говорите, то лучше туда не соваться и там не рождаться.

— И всё-таки забавно. — Крестовская-Костяшкина снова сверкнула острыми зубками. — Забавно, что меня связывают с Трансильванией.

— Связывают? — удивился Ржевский. — Выходит, вам об этом говорили не раз? А я-то думал, что Трансильвания — глухое место, о котором почти никто не знает и на карте не найдёт. Я и сам не найду.

Дама перестала веселиться и молчала.

— И вообще я думал, что вы живёте в уединении, — продолжал поручик. — А оказывается, у вас не одни мужики вокруг. С образованными людьми беседуете, которые про Трансильванию знают.

Кажется, уводить разговор в эту сторону не следовало. Дама ответила серьёзно, как на допросе, взвешивая каждое слово:

— Иногда мы с мужем бываем в Твери. Но в основном живём в имении, к соседям не ездим и почти никого не принимаем.

Поручик поспешил снять возникшее напряжение комплиментом. К тому же очень кстати вспомнилось одно обстоятельство:

— В Твери? А! Тогда всё понятно. Ведь именно в Твери я впервые услышал о вас, мадам. Мы говорили с одним приятелям, и он уверял, что вы — одна из самых красивых женщин, которых видел этот город. К сожалению, я вас тогда не видел, а то пленился бы вашей красотой гораздо раньше.

Крестовская-Костяшкина повеселела и снисходительно улыбнулась, а Ржевский тут же воспользовался моментом, чтобы взять даму за руку и припасть к основанию пальцев страстным поцелуем. Руку в перчатке обычно не целуют, но шёлк был так тонок! А запах розовой воды, исходивший от ткани, кружил голову.

— Вы очень решительны, — заметила дама, и руку не отняла.

— Мадам…

— Вы можете звать меня по имени.

— Барбара… А можно звать кратко? Кстати, как это будет? Барби?

— Бася. Но этого вы пока не заслужили.

— Я недостаточно решителен?

— Для первого раза достаточно.

— Барбара, вы ещё не знаете, что означает «решительные действия поручика Ржевского».

— Догадываюсь, — возразила дама. — Я вспомнила, чем вы знамениты.

Ржевский тем временем аккуратно, но решительно раздвинул средний и безымянный пальцы на руке дамы, как будто это были женские ноги в миниатюре, и принялся нежно массировать то место между ними, по которому проходил шов перчатки.

— Что вы имитируете? — Дама опять развеселилась.

— Я интимирую! — возразил поручик, но вдруг со стороны рыцарского зала послышался мужской голос:

— Вы уже начали? — это прозвучало с лёгким польским акцентом.

Ржевский отпустил дамскую ручку, выпрямился и оглянулся. Перед ним стоял муж прекрасной пани, который выглядел так же, как в прошлую встречу: бледное гладко выбритое лицо; заострённые уши; короткие чёрные волосы, чуть вьющиеся. Тот же сюртук бурого цвета, очки с зелёными стёклами и трость в руке. Не хватало только перчаток и цилиндра.

Барбара при появлении мужа немного смутилась:

— Нет, не беспокойся, не начали, — сказала она, подтягивая перчатку, чуть сползшую из-за решительных действий поручика.

Муж выглядел недовольным.

— Бася, — сказал он, — разве ты не помнишь, о чём я тебе говорил?

— Я прекрасно помню, — ответила дама.

— А мне кажется, что нет, — возразил муж. — При чём здесь моё беспокойство? Я ведь предупредил тебя, что опоздаю к обеду, и сказал, чтобы ты с гостем начинала без меня. Я был уверен, что вы уже начали.

— Владислав Казимирович! — воскликнул поручик и поклонился. — Счастлив посетить ваш дом.

— Александр Аполлонович. — Хозяин дома, наконец, посмотрел прямо на гостя и улыбнулся.

Меж тем Ржевский вспомнил наставления Тасеньки и добавил:

— Хочу извиниться за то, что несколько дней назад стал причиной вашего огорчения. Я ещё раз обдумал ваше предложение на счёт продажи…

Крестовский-Костяшкин, растягивая губы в любезной улыбке, посуровел и напрягся, но лишь на мгновение, а затем снова стал любезным и непринуждённым.

— Я вовсе не огорчён. — Он переложил трость из правой руки в левую, а правую протянул гостю для пожатия.

— И всё-таки я… — хотел продолжить Ржевский, пожимая руку хозяина дома, но Владислав Казимирович снова перебил:

— Обсудим это после. — Он глянул на супругу и снова на Ржевского: — Так вы ещё не начали? Зря. Конечно, не во всех домах это принято, чтобы в отсутствие хозяина гость мог с хозяйкой… Но я ничего неприличного в этом не усматриваю. Могли бы начать вдвоём, без меня.

— Начать что? — не понял Ржевский. Он вдруг заподозрил, что Владислав Казимирович рассчитывал застать свою жену в объятиях приезжего гусара: «Всё ещё надеется посмотреть половой акт с моим участием?» Но всё оказалось иначе:

— Я надеялся, что вы начали обедать, — сказал Крестовский-Костяшкин.

— А! Обедать! — только тогда поручик вспомнил, что в столовой стоит стол, накрытый на три персоны.

— Давайте садиться, — предложила Барбара и указала Ржевскому место на длинной стороне стола ближе к камину. Сама она явно намеревалась сесть напротив, а Владиславу Казимировичу, конечно, предназначалось место с торца, то есть во главе стола как хозяину дома.

* * *

В столовой, как по волшебству, появились молчаливые лакеи, отодвинули стулья для господ, а затем принялись разливать по тарелкам суп, который даже не остыл, потому что был холодным. Что-то одновременно похожее на борщ и окрошку, да ещё с раковыми шейками.

— Это холодник, польское блюдо, — пояснила хозяйка дома и добавила: — Помолимся.

Поручик не очень понял, зачем это, но видел, как Барбара сняла перчатки, отдала их лакею, а затем сложила ладони вместе. Муж сложил ладони так же, а затем супруги, склонив головы и опустив глаза, забормотали что-то. Ржевский расслышал только последнее слово — «амэн».

— Аминь! — громко произнёс он, и после этого все взялись за ложки.

Минуту или две за столом царило молчание, а затем поручик вдруг сообразил, что бормотание было латинским:

— Постойте-ка! — воскликнул он. — Так значит, вы — католики?

Кажется, Крестовский-Костяшкин смутился даже сильнее, чем от напоминаний о Полуше. Может, потому и хотел, чтобы обедать начали без него. Тогда гость не увидел бы его молящимся.

— Моя супруга — католичка, — наконец сказал хозяин дома. — А я… иногда составляю ей компанию. Молиться на латыни допустимо для православных, если… В общем, разрешается. Я узнавал. Так что не смотрите на меня косо.

— Да я совсем не хотел! — воскликнул Ржевский. — Я не косо. Я почти прямо.

— Мы привыкли, что на нас косо смотрят, — добавила Барбара. — Знаете, что о нас говорят крестьяне? Даже наши крепостные, когда думают, что мы не слышим. Знаете, как называют?

— Упырями? — предположил Ржевский.

— Нет, полуверцами, — ответила прекрасная пани.

— А это кто такие? — спросил поручик, отправляя в рот очередную ложку «полуборща», который начал казаться по-своему вкусным.

— Полуверцы — это те, кто связан с силами зла, — красавица в очередной раз улыбнулась, показывая клычки. — Полуверцы — это ведьмы и колдуны. Они верят в Бога, но поклоняются дьяволу.

— Может, поэтому вас, пани Барбара, связывают с Трансильванией? — предположил Ржевский.

— Крепостные не знают о Трансильвании, — ответила дама. — Они знают только свои местные суеверия. Хотя бы вампирами нас не называют — уже хорошо. А то мы должны были бы беспокоиться за наш склеп: что его разорят.

— У вас есть склеп? — Ржевский округлил глаза. Он успел проникнуться убеждениями Тасеньки о том, что в просвещённом девятнадцатом веке смешно верить в упырей, однако теперь вера в упырей сама собой окрепла.

— Да, у нас есть склеп, — ответил Крестовский-Костяшкин. — В нём покоится мой отец. — Он тут же добавил: — То есть прах моего отца.

— А! — закивал Ржевский. — А я-то уж подумал… — Он хмыкнул в кулак.

— Это не смешно, — строго сказал хозяин дома.

— Простите, — нарочито смутился поручик. — Я не смеялся. Просто что-то в горле першит.

Крестовский-Костяшкин хищно ощерился:

— Горло надо беречь.

Зубы Владислава Казимировича были самые обыкновенные, не как у жены, но казалось, что даже такими зубами можно цапнуть за шею, если захотеть.

— Это вы о чём? — спросил Ржевский, которому сразу стало не до смеха.

Хозяин дома пояснил:

— Может, вас в коляске продуло, когда ехали быстро?

— Всё хорошо. Першит совсем немного, сейчас пройдёт.

— Должно быть, это от холодного, — сказала Барбара. — Предлагаю перейти к горячим блюдам. А после попробуете крупник, который я обещала.

По её знаку лакеи принесли картофельное пюре и мясные рулетики с хитрой начинкой, но к мясу, как это обычно бывает на деревенских обедах, подали не вино, а фруктовую воду, которую гусарам пить не к лицу, поэтому Ржевский сосредоточился на мясе.

— Это тоже польское блюдо? — спросил он, тыкая в рулетик вилкой.

— Да, — живо откликнулась Барбара, — это зразы.

— Заразы?

— Зразы.

Поручик попробовал. Мясо оказалось нежной телятиной. В начинке явно присутствовали солёный огурец и сало.

— О! Вкусные, заразы! — без всякой лести отметил Ржевский.

— Зразы, — снова поправила хозяйка дома.

— А почему эти заразы так называются?

— Потому что там всё резаное: резаное мясо, мелко резаная начинка. Разве вы не слышите ничего общего между словом «зразы» и «резать»?

Владислав Казимирович, явно скучая, слушал разговоры жены и гостя, но стоило Ржевскому это заметить, как скучающее выражение сменилась любезной улыбкой:

— Рад, что вы оценили польскую кухню, Александр Аполлонович.

— Я и раньше ценил, — ответил поручик. — Например, суп из гусиных потрохов и гусиной крови. Как он называется? Чернила, да?

— Чернина, — поправила Барбара, а затем повернулась к мужу. — А мы, кстати, давно его не ели.

— Бася, гусиную кровь я как-то не очень… Ты же знаешь. — Муж скривился.

— Но в особенности, — меж тем продолжал поручик, — я уважаю напитки. Я же сюда на крупник приехал.

— Кстати, об этом! — вдруг заволновалась Барбара. — Александр Аполлонович, вы же приехали без кучера? Сами правили коляской?

— Да, — ответил Ржевский, ещё не понимая, к чему клонит дама.

— Как же вы поедете от нас обратно? — с таким же волнением продолжала Барбара. — Крупник может ударить в голову. А вы будете возвращаться один. Да ещё вечером, впотьмах. А вдруг с вами что-то случится?

— Выпаду из коляски и засну прямо на дороге? — предположил Ржевский. — Пустое. Я привычен к спиртному! — но дама будто нарочно не успокаивалась:

— Будет лучше, если вы переночуете у нас, а утром поедете. — Она обратилась к мужу: — Как ты думаешь, Влад? Нашему гостю лучше остаться?

— Как угодно, — ответил тот.

— Значит, решено, — заключила хозяйка дома и облегчённо вздохнула, так что грудь заметно поднялась и опустилась, и так же поднялся и опустился кулон с красным камнем.

Зачем-то поправляя украшение, которое и так было по центру декольте, Барбара лукаво взглянула на гостя:

— До утра мы вас никуда не отпустим.

Это звучало заманчиво, но в то же время зловеще, если верить в упырей, однако Ржевский не лукавил, когда говорил сёстрам Бобрич, что гусары не отступают даже перед упырями. Глядя на Барбару, он уже прикидывал: «Как бы так откусить от этой клубнички, чтобы в ответ не цапнула?»