Даже свежий конь не смог засветло доставить Ржевского и Тайницкого к месту погрома. Когда приятели подъехали к усадьбе Крестовских-Костяшкиных, закат уже отгорел, небо потемнело, но впереди, словно второй закат, светилось зарево пожара.

Перед воротами усадьбы всё заполонили пустые телеги, за которыми присматривало несколько мужиков. Сторожам, казалось, всё равно, что в их таборе только что прибавилась ещё одна повозка, — лишь бы число не убывало, — поэтому они даже не спросили: «Кто там?»

Из-за этих телег подъехать ближе оказалось невозможно. Ржевскому с Тайницким пришлось, оставив коляску, дальше пробираться пешком, и так они подошли к воротам, а при взгляде через прутья стало понятно, что пожар нестрашен. Горела лишь одна из хозяйственных построек, освещая всё далеко вокруг. Барский дом не пострадал — пока что.

Прочные кованые ворота с вензелем «КК» тоже были целы — даже остались запертыми! — и кованая ограда полностью уцелела. Зато шагах в двадцати от ворот — там, где эта ограда уступала место простому деревянному забору, — зиял огромный пролом. Значительная часть забора оказалась повалена, открывая прямую дорогу во двор усадьбы, где как раз разворачивалось действо.

Ржевскому и Тайницкому уже на подступах к воротам стало многое видно. Собравшиеся во дворе могли бы, в свою очередь, видеть прибывших. Однако толпа, увлечённо наблюдая за тем, что творилось перед крыльцом барского дома, не замечала никого у себя за спиной.

Пройдя пролом в заборе, Ржевский начал протискиваться через людской заслон. Тайницкий последовал примеру поручика, и пусть их поначалу не пускали, но, увидев, что это баре (да ещё в мундирах!), расступились. Так оба оказались перед крыльцом, то есть в эпицентре событий, а события эти очень напоминали судилище — самый простой его вид, где судьи не имеют атрибутов власти и о пристойном внешнем облике у подсудимых никто не заботится, даже если подсудимые в неглиже.

Слева от крыльца стоял голый по пояс чернобородый горбун. Руки были скручены за спиной и за запястья привязаны к железному столбу.

Справа от крыльца стояла чета Крестовских-Костяшкиных, точно так же привязанная к другому похожему столбу. Владислав Казимирович был в домашних туфлях и халате. Барбара — босая, в белом пеньюаре, и это одеяние даже в неверном свете пожара подчёркивало бледность её кожи и черноту волос, сильно растрёпанных и отчасти скрывавших лицо.

Возле четы Крестовских-Костяшкиных прохаживались два степенных мужика, в одном из которых Ржевский опознал старосту своей деревни, а второй, очевидно, являлся старостой из Пивунов.

Возле мужиков суетилась кухарка Маланья, которая что-то им советовала.

Именно Маланья первой окликнула Ржевского:

— Барин! Живой! — Правда, она тут же опомнилась и строго велела: — А ну перекрестись!

Ржевский послушно исполнил повеление, понимая, что иначе будет признан упырём.

— Барин, а ты, выходит, и во второй раз из упыриных лап вырвался? — спросила Маланья.

— Вырвался, — кивнул поручик, ведь с толпой было лучше не спорить. К тому же госпожа Крестовская-Костяшкина прошлой ночью (точнее, на рассвете) действительно взяла его в плен с помощью своего слуги-горбуна. А цепкая «лапка» дамы даже оставила на плече царапины.

— И этот, в зелёном мундире, пусть перекрестится! — велела Маланья.

Тайницкий тоже перекрестился. Аж три раза — на всякий случай.

— Барин, — принялась докладывать Маланья, — мы упырей поймали. И Владислава Казимировича, и его жену Барбарку. Но они не говорят, где Полушка и те мужики, которые из Пивунов пропали. И про казино своё не говорят.

Ржевский ещё раз оглядел Крестовских-Костяшкиных, а затем посмотрел на горбуна:

— Этот только мычать может, языком не владеет. Не скажет он вам ничего.

— Так это и не упырь! — ответила Маланья. — Он упыриный прислужник. Мы его только для того связали, чтоб не мешал. Здешняя дворня, когда мы пришли, только для виду сопротивлялась, а этот всерьёз решил биться. Взял в каждую руку по топору и давай махать. Но мы его несколькими вилами к стенке припёрли, и тогда он себя связать позволил.

— А с Владиславом Казимировичем и Барбарой вы как обошлись? — спросил Ржевский.

— Как с упырями и положено! — ответила Маланья. — Святой водой кропили, молитву над ними читали, крестом святым осеняли, а упыри только кривятся, но ничего не говорят.

— А вы уверены, что это упыри? — громко спросил Тайницкий. Кажется, он в отличие от Ржевского хотел поспорить с толпой.

— А кто ж, если не упыри! — воскликнула Маланья. — Все тут согласны, что упыри. А ты с чего сомневаешься?

— А если вам показалось?

— Кому показалось? — насупилась Маланья. — Я ещё тогда, когда вот этого впервые увидала, — она показала на Владислава Казимировича, — сразу поняла, что он упырь. Даже барин наш больше не сомневается.

Ржевский покосился на Барбару. Ему почему-то было не всё равно, что она подумает, если узнает, что он называл её упырихой, однако Барбара даже не пошевелилась — как если бы не услышала.

Маланья меж тем продолжала:

— Даже крестьяне здешние согласны, что их баре — упыри. Кому же знать, как не этим крестьянам!

— Они согласны? — переспросил Тайницкий. — Значит, крестьяне из деревни, принадлежащей Владиславу Казимировичу, тоже участвуют в разгроме усадьбы?

— Нет. — Маланья помотала головой. — Зачем? Тут и так народу полно. Они пришли и ушли.

— А зачем тогда приходили? — не понял Тайницкий.

— Увидели издали, что усадьба горит, — ответила Маланья. — Прислали мужиков посмотреть, не надо ли чем помочь.

— Помочь тушить или усадьбу грабить?

— Шутишь! — Маланья снова насупилась. — Они мужики хорошие. Пришли посмотреть, а тут мы. Слово за слово. Оказалось, что здешние крестьяне давно поняли, что их баре — полуверцы.

Ржевский, встав рядом с приятелем, пояснил ему:

— Полуверцы — это ведьмы и колдуны. Они в Бога верят, но поклоняются дьяволу.

— Вот-вот, — одобрительно кивнула Маланья. — Барин наш в этом понимает! А когда мы тем мужикам сказали, что их баре — упыри, то даже и спору не было. Полуверцы рано или поздно всегда упырями становятся, поэтому мужики только спросили: «Может, помочь чем?» Мы в ответ: «Укажите, где тут упыриное казино». Мужики не знали. Они даже слова такого не знали — «казино». Ну мы их и отпустили. А то вдруг на них упыриные чары, и они нам упырей пытать не дадут, начнут заступаться.

— Пытать? — Тайницкий, кажется, уже понял, что переубедить толпу невозможно.

— Мы уж и так пытали, и эдак, — сказала Маланья и снова принялась докладывать Ржевскому: — Мы уж всё над этими упырями пробовали: понуждали их жевать лук репчатый, чеснок и редьку. Все же знают, что нечистая сила этого не выносит. А упыри кривятся, но тайну не выдают, где наших людей спрятали и где тут казино. Что ж делать-то, а?

— Отвязать от столба, — приказным тоном произнёс Тайницкий.

— А ты кто таков? — спросила Маланья, уперев руки в бока. — Сначала вопросами сыпешь, а теперь ещё и распоряжаешься!

Староста деревни Горелово, человек более спокойный, спросил не так резко:

— Вы кто такой будете?

Староста из Пивунов поддакнул, а Тайницкий оглядел всю толпу и сам повернулся так, чтобы все его хорошо разглядели.

— Я — посланец от самого государя, — объявил он. — Государь прослышал, что у вас тут творится, и прислал меня, чтобы я на месте провёл следствие.

Ржевский решил подыграть, вспомнив беседу Тайницкого со стариком из Пивунов и то, какое впечатление произвело на старика слово «государь».

— Всё так и есть! — по-прежнему стоя рядом с приятелем, громко сказал поручик. — Я сам, как только из упыриных лап вырвался, поехал во Ржев за подмогой и там повстречал вот этого чиновника. Зовут этого чиновника Пётр Петрович Скрытников. Можете спросить во Ржеве кого угодно — вам всякий скажет, что это из Петербурга человек. С секретным предписанием в наш уезд прибыл.

Тайницкий вполголоса бросил Ржевскому:

— Всё-таки разболтали тайну.

— Для государственной пользы, — так же тихо ответил поручик.

Толпа загалдела, поэтому их тихого разговора никто бы не услышал, даже если б прислушивался, но сам Ржевский как будто различал среди общего гама знакомые голоса. Вот лакей Ванька и конюх Ерошка, и Груша с Дуней, и псарь, и другие.

В неверном свете пламени, которое не могло как следует осветить толпу дальше первого ряда, поручик плохо различал лица. Но, судя по голосам, вся дворня находилась в толпе и радовалась, что барин «вырвался от упырей и привёл подмогу».

Незнакомые голоса вторили знакомым. Собравшиеся крестьяне все были очень довольны, что государев человек «всех рассудит».

— Ваше высокоблагородие, — обратился староста деревни Горелово к Тайницкому, сумевшему вызвать всеобщее почтение. — А не прикажете ли упырей калёным железом пытать? Средство верное.

— Да что им железо! — возразила Маланья. — Тьфу! Они ж мёртвые! Боли не чувствуют. А вот если им в рот снова лучку да побольше!.. Чеснок и редька, видать, потому не помогли, что они из прошлогодних запасов. Зато лучок свежий! Авось проймёт!

— Нет, — сказал Тайницкий. — У меня своё средство. Отвяжите упырей от столба.

— Какое средство? — осведомился староста из Пивунов.

— Слово заветное, — важно произнёс Тайницкий.

— А что за слово-то? — с явным интересом спросила Маланья.

— Как же я тебе скажу, если оно заветное? — Тайницкий многозначительно улыбнулся, и эта улыбка вместе с отказом сообщить подробности оказалась убедительнее всего.

— Отвязать-то можно, — согласился староста деревни Горелово. — А дальше?

— Дальше ведите их в дом, в комнату, где окон и дверей поменьше. Я и Александр Аполлонович будем в той комнате с упырями говорить, а вы — снаружи сторожить.

— Может, лучше здесь поговорите? — спросил староста из Пивунов. — Зачем упырей отвязывать? Они ж могут на вас кинуться.

— Да, дело опасное, — согласился Тайницкий. — Но заветное слово при всех говорить нельзя. Поэтому и запрёмся в комнате, а вы снаружи стерегите получше. — Он задумался. — И горбуна надо где-то запереть, а то очень он силён: столб из земли выворотит и убежит. Лучше пусть взаперти сидит.

* * *

Комнатой, наиболее удобной для разговора с «упырями», была признана библиотека. Оказалось, что там всего три окна и две двери, да и пространство в целом небольшое: четыре зажжённых канделябра освещали его полностью.

Крестовских-Костяшкиных отвязали от столба, но руки им так и оставили скрученными за спиной, после чего чету «упырей» провели в выбранное помещение и усадили на диванчик. Тот самый, на котором ещё несколько дней назад сидел Владислав Казимирович, рассказывая Ржевскому, что ни в коем случае не следует ходить в западное крыло.

Тайницкий задёрнул шторы на всех окнах. Крестьяне, приведшие «нечисть» в библиотеку, вышли. Ржевский проверил обе двери — плотно ли закрываются — и строго велел сторожам, стоявшим снаружи, не подслушивать. Ведь заветное слово должно храниться в секрете!

Чтобы ещё больше защититься от любопытных, поручик заткнул замочные скважины бумажками и, наконец, подошёл к Барбаре Крестовской-Костяшкиной — развязать ей руки. «Нехорошо ей так сидеть, — подумал Ржевский. — Дама всё-таки, хоть и замешана в тёмных делах». Однако она истолковала этот галантный жест по-своему.

— Мой рыцарь! — нисколько не стесняясь мужа и Тайницкого, воскликнула Барбара. Затем с опаской оглянулась на двери и добавила уже тише: — Я знала, что ты придёшь меня спасти.

От волнения польский акцент дамы усилился, и её речь стала очень похожа на шипение. Владислав Казимирович тоже шипел, но о своём:

— Чёрт знает что! Почему вы, Александр Аполлонович не можете держать в узде своих холопов? Пороли их мало? Да как они посмели! Врываются в усадьбу, объявляют меня вампиром, суют мне в рот всякую дрянь. Глупое, невежественное стадо! А старуха, которая ими верховодит, вообще безумная.

— Не такие уж они глупые, — возразил Ржевский. — Я их не оправдываю, но согласитесь: в их словах на счёт Полуши и других пропавших есть резон.

— Вы намекаете, что я мог украсть вашу Аполлинарию? — взвился Владислав Казимирович, однако со связанными за спиной руками ему было трудно вскочить на ноги. Он вынужденно плюхнулся обратно на диванчик.

— Я не намекаю, — ответил Ржевский. — Я прямо говорю, что вы и ваша супруга, занимаясь похищением окрестных селян, невольно создали себе репутацию упырей.

— Я никого не похищала! — прошипела Барбара и кивнула на мужа. — Это всё он. А я лишь пыталась скрыть следы его глупых поступков.

— Не пришлось бы ничего скрывать, если бы ты мне деньги давала, — в свою очередь зашипел Владислав Казимирович. — Я мог бы честно приобретать то, что мне нужно для театра. Но ты же не давала!

— Если бы давала, мы давно бы разорились! — возразила Барбара, потирая запястья рук, наконец, освобождённых от верёвки. — Тебе же дешёвые не нужны! Ты же хочешь покупать крепостных за двести пятьдесят рублей, за четыреста рублей, за пятьсот рублей! А сам понятия не имеешь, как трудно деньги достаются.

Владислав Казимирович в ответ коротко выругался по-польски, а Тайницкого это почему-то заинтересовало:

— Что-что вы сказали?

— Не важно, — огрызнулся Крестовский-Костяшкин. — Развяжет меня кто-нибудь или нет?

— Мне послышалось, что вы назвали свою жену кровожадной, — признался следователь.

— Нет, — коротко ответил Владислав Казимирович, а Ржевский, кое-что зная по-польски, решил пояснить:

— Он сказал не «кровожадна», а «курва жадна», то есть «жадная потаскуха». — Поручик повернулся к Барбаре: — Простите, пани.

— Ничего, — улыбнулась та, приглаживая волосы и пытаясь как-то привести себя в порядок.

Теперь Тайницкого заинтересовала Барбара, которая, улыбнувшись, невольно показала клычки.

— Мадам, — удивлённо произнёс он, — у вас, в самом деле, острые зубы?

— Шутка природы. — Крестовская-Костяшкина снова улыбнулась. — В юности хотела их подпилить, но затем обнаружила, что многим мужчинам нравится.

— Развяжите меня! — продолжал требовать Крестовский-Костяшкин.

Ржевский хотел это исполнить, но Тайницкий жестом остановил поручика и вдруг сделал для себя ещё одно открытие:

— Владислав Казимирович, какая у вас занятная форма ушей! С острыми кончиками. — Следователь даже наклонился к собеседнику, чтобы посмотреть вблизи.

Крестовский-Костяшкин в ответ съязвил:

— Надо же! А я за всю жизнь не заметил! Да, острые, как у сатира. И что? Одни говорят, я с такими родился, а другие говорят, что меня доктор, когда у моей матушки роды принимал, за уши тянул, вот они и вытянулись.

— А кожа у вас и у супруги такая белая, — продолжал наблюдения Тайницкий.

— Мы с мужем не любим бывать на солнце, — сказала Барбара. — Неужели это такая редкость? Говорят, в Петербурге всё высшее общество выглядит так же. Какие выводы вы из этого сделаете?

— Я-то никаких не сделаю, — очень серьёзно ответил следователь, выпрямляясь и перестав так внимательно разглядывать собеседников. — Я ведь — человек образованный. А вот крестьяне — нет. И все особенности вашей внешности будут истолкованы как черты, присущие упырям. Поэтому единственный способ спасти вас от расправы — увезти отсюда.

— Увезти? — переспросила Барбара. — А усмирить бунт вы не можете? Скажите холопам, чтобы перестали творить бесчинства. Прикажите им именем государя. Они вас послушают.

— Я бы не был так уверен, мадам. — Тайницкий покачал головой. — Думаете, зачем я устроил спектакль перед крыльцом? Есть такая пословица: если не можешь остановить толпу, надо возглавить. Однако этот способ управления толпой имеет свои недостатки. Я не могу сказать, что все ошиблись, и что вы с мужем — вовсе не упыри.

Крестовский-Костяшкин прервал эти рассуждения, крикнув:

— Развяжите меня наконец!

Ржевский взглянул на Тайницкого, но тот решительно помотал головой. Дескать, нет, даже не думайте.

— Владислав Казимирович, — произнёс следователь, и его голос с каждым мгновением становился всё жёстче, — если мне не изменяет память, минуту назад вы сознались в преступлении. Вы похищали чужих крепостных.

— А! — воскликнул Крестовский-Костяшкин и пошевелил плечами, ведь связанные руки, судя по всему, уже начали затекать. — Так я в ваших глазах преступник⁈ А теперь я заявляю, что себя оговорил. Я никого не похищал.

— Значит, чужих крепостных в вашей усадьбе нет? — спросил Тайницкий.

— Нет.

— Но ваша супруга сказала…

— Тогда пусть она укажет, где эти крепостные! — перебил Крестовский-Костяшкин и посмотрел на жену.

На лице Барбары вдруг появилось замешательство.

— А! Не может! — победно воскликнул Владислав Казимирович. — Она просто на меня наговаривает. Хочет от меня избавиться. И Александр Аполлонович, если так уверенно называет меня похитителем, пусть покажет, где же похищенные.

— Значит, предлагаете нам искать самим? — Тайницкий был то ли раздосадован, то ли рассержен, то ли всё вместе.

— Никого вы не найдёте, — ответил Крестовский-Костяшкин. — А после ещё извиняться будете, что держали связанным честного человека, которого должны были защищать от всякого быдла, взбесившейся черни…

Ржевскому стало обидно за своих крестьян:

— Да хватит уже, Владислав Казимирович, их так называть. Да, они погорячились немного. Но ведь не на пустом же месте.

— Тупое быдло! — повторил Крестовский-Костяшкин, видя, что поручику это неприятно. — Кто кроме быдла станет поджигать сенной сарай для того, чтобы ночью осветить двор! Я им говорил: «Зажгите фонари. У нас по всему двору фонари стоят как раз для этого». А быдло мне отвечает: «Не учи нас». И фонарь использовали только затем, чтобы меня с женой к нему привязать.

— А! Так вот что это был за железный столб, — наконец понял поручик.

— Вы, Александр Аполлонович, своим холопам под стать, — язвительно заметил Владислав Казимирович, заставив Ржевского мысленно вскипеть. И всё же поручик промолчал, понимая, что для вызова на дуэль сейчас время совершенно не подходящее.

— Пойдёмте, Александр Аполлонович, — позвал Тайницкий, направляясь к двери, ведшей в переднюю (точнее, в рыцарский зал).

— А я? — спросила Барбара. — Вы же видели, что я честно пыталась вам помочь.

— Мадам, — ответил следователь, — пока что в ваших же интересах не покидать эту комнату.

Барбара посмотрела на Ржевского.

— Он прав, пани, — подтвердил поручик. — Так будет лучше.

* * *

В рыцарском зале, ещё недавно погружённом в полутьму, теперь были зажжены все канделябры и люстра под потолком. Фигуры на постаментах, одетые в рыцарские доспехи, казалось, с недоумением взирали на толпу русских крестьян, которая посмела вторгнуться в европейские интерьеры.

Впереди толпы стояли оба деревенских старосты и Маланья.

— Ну что? — спросила она, как только Ржевский и Тайницкий вышли из библиотеки. — Что упыри сказали?

Тайницкий задумчиво произнёс:

— На Барбару заветное слово подействовало, а на Владислава Казимировича не совсем.

— Так, может, калёным железом попробовать? — опять предложил староста деревни Горелово.

— Лучку ему свежего в пасть! — опять начала настаивать Маланья. — Репчатого да побольше!

— Нет, это оставим на самый крайний случай, — строго произнёс Тайницкий. — Упырей пока не трогайте. Особенно Барбару. Ведь на неё заветное слово подействовало. Она рассказала всё, что знала.

— А что сказала-то? — оживился староста из Пивунов. — Где же Никифор, Кузьма и оба Митька?

На лице Тайницкого на мгновение появилось замешательство, поэтому Ржевский шепнул следователю на ухо:

— Это пропавшие в Пивунах. И про Маринку не забывайте, внучку знахарки.

Тайницкий, кашлянув для солидности, начал отвечать старосте из Пивунов и заодно всей толпе:

— Перед тем, как вы ворвались в усадьбу, Владислав Казимирович успел всех похищенных где-то спрятать. Но так ловко спрятал, что даже жена не видела, куда он их увёл. Поэтому надо усадьбу осмотреть.

— Осмотрели уже, — ответила Маланья. — Все чуланы открыли, все ковры подняли на случай, если в доме подпол имеется. На чердак лазали. Все придомовые постройки осмотрели, и первым делом — сенной сарай, чтоб ненароком не сжечь никого. Нигде наших пропавших нету! Тогда решили сады прочёсывать. Но из тех людей, которых на это дело отрядили, пока никто весть не подавал.

— Значит, я вместе с Александром Аполлоновичем снова всё осмотрю, — сказал Тайницкий. — Каждую щель… — он замялся, очевидно, вспомнив недавний разговор о щелях. — То есть каждый угол.

— Пойдёмте тогда. Мы вам всё покажем, — сказала Маланья.

— Нет, погоди. — Тайницкий вдруг задумался. — У нас сколько пропавших?

— Никифор, Кузьма и оба Митька, — повторил староста из Пивунов.

— А ещё Полуша и знахаркина внучка, — напомнил Ржевский.

— Шестеро, — подытожил Тайницкий. — Четверо здоровых мужиков и две девки. Вряд ли Владислав Казимирович мог один с ними со всеми совладать. Они же наверняка идти не хотели. Значит, были помощники. Хоть один. Нам надо допросить здешнюю дворню.

— Мы уж допросили, — сказала Маланья. — Не было среди них помощников.

— И всё-таки я хочу видеть этих людей, — твёрдо произнёс Тайницкий.

— Они вон в той части барского дома затворились. — Маланья махнула рукой на дверь, ведущую в библиотеку, то есть в сторону западного крыла. — Люди зашуганные какие-то. Мы им говорим: «Всё, власть упырей над вами кончилась». А упыриная дворня не верит. Говорит: «Мы посидим тихонечко, чтобы господа не думали, что мы в бунте замешаны».

— И где они затворились? — спросил Тайницкий. — Надо через библиотеку идти?

— В ту часть дома отдельный ход есть, — ответила Маланья. — Пойдёмте, покажу.

Становилось всё очевиднее, что именно она здесь верховодит, а оба старосты — на подхвате, поэтому Ржевский, глядя на неё, подумал, что недооценивал эту бабу: «Она бы полком смогла командовать». Даже возникли опасения, станет ли Маланья прежней кухаркой и ключницей после того, как ощутила вкус настоящей власти.

Впрочем, Маланья тут же дала ответ на этот невысказанный вопрос. Воспользовавшись сумятицей, которая возникла на выходе из рыцарского зала, кухарка поднырнула к Ржевскому под бок и тихо спросила:

— Барин, а ты есть хочешь? А то у меня пирожки с курятиной для тебя припасены. И огурчики свежие. И водка есть, — добавила она совсем тихо.

— Нет, не надо, — ответил поручик, но Маланья на всякий случай добавила:

— Узелок там, в телеге. Принести-то недолго. Я всё с собой взяла с тем расчётом, чтоб тебе силы подкрепить, когда мы тебя найдём. Ну и, думала, выпить наверняка захочешь. После того, как у упырей в лапах побывал, кто ж не захочет-то!

* * *

Толпа высыпала во двор, повернула направо, завернула за угол дома и очутилась перед другим входом.

— Сюда, — сказала Маланья, открывая дверь.

Вот Ржевский и добрался до западного крыла, которое так стремился проверить, когда приезжал в усадьбу Крестовских-Костяшкиных вместе с Тасенькой и Петей. Но теперь, судя по всему, проверять было нечего.

Такого же мнения придерживалась и толпа, которая ещё недавно стояла в рыцарском зале и с нетерпением ожидала, чем закончится допрос упырей. Большинство из этой толпы осталось на улице, не стало заходить в западное крыло, потому что незачем тесниться там, где все уже были и ничего не нашли. Лишь самые любопытные — человек шесть-семь — последовали за Ржевским, Тайницким, Маланьей и старостами.

Как и следовало ожидать, в западном крыле находились личные покои Владислава Казимировича и тот самый театр, где, наверное, ещё минувшим днём репетировали новую пьесу. Театр помещался в большой продолговатой комнате, и именно там собралась «зашуганная» дворня, которая даже огней не зажигала. Сидела в темноте.

Как только в помещение вошли Ржевский, Тайницкий и их сопровождающие с канделябрами в руках, пространство немного осветилось.

— Вот эти зашуганные, — сказала Маланья и обратилась к дворне Крестовских-Костяшкиных: — Не бойтесь вы! Смотрите, к нам государев человек приехал. Вот он, в зелёном мундире. Во всём разберётся, никого в обиду не даст.

Один из «зашуганных» — лакей, судя по одежде, — выступил вперёд и спросил:

— Правда, что ли, сам государь знает о наших делах?

Тайницкий повторил ему всё то же, что недавно рассказывал во дворе перед крыльцом о своей миссии. На «зашуганных» это не произвело особого впечатления: они лишь вздыхали.

— Вы должны знать, где ваш барин спрятал похищенных, — строго произнёс Тайницкий, но ему в ответ закричали испуганные голоса:

— Не знаем! Христом Богом клянёмся: не знаем! Откуда нам знать⁈

— Но ваш барин не мог один увести и спрятать шестерых, которые упирались и идти не хотели, — возразил Тайницкий.

— Так ему небось разбойники помогли, — ответил лакей, который с самого начала вёл речь от имени всех.

— Какие ещё разбойники? — спросил Тайницкий.

— Обыкновенные, — сказал лакей. — Служили нашему барину, всех в страхе держали. Ежели надо кого высечь или по-другому наказать, то барин им приказывал исполнить. А когда у нас новые люди появлялись, то их те самые разбойники привозили на телеге. В последний раз девицу привезли — Полушей звать. До этого — другую девицу, молоденькую совсем, Маринкой звать. До этого мужиков привозили: двоих братьев, каждого из которых Митькой кличут. До этого: Кузьму и Никифора. И сами же эти разбойники следили, чтобы никто из новых не сбежал. А если кто пытался, могли высечь или железо на ноги надеть. — Рассказчик кивнул на кухарку Ржевского: — Да я уже всё это Маланье Якимовне говорил.

На последнее замечание Тайницкий как будто не обратил внимания. Он явно предпочитал всех опрашивать лично, а не полагаться на чужие пересказы. Вот и теперь продолжил допрос:

— А барыня ваша этих разбойников не боялась? Или она тоже им приказывала?

— Нет, не приказывала, — ответил лакей. — Но и не боялась. У неё же Игнат есть.

— Это тот горбун, — подсказал Тайницкому Ржевский. — Личный слуга Барбары и, насколько я могу судить, весьма надёжный.

— Игната даже разбойники боялись, — продолжал лакей. — Однако стычек меж ними не случалось. Это потому что у бар наших уговор был: в дела друг друга не лезть.

— А где эти разбойники находились, когда начался штурм усадьбы? — спросил Тайницкий.

— Где и обычно. Сторожили, чтобы ночью никто не сбежал.

— А после куда делись?

— Говорю же: не знаем мы, — жалобно повторил лакей. — Такая суматоха началась! Время ли было за разбойниками следить!

Ржевский слушал этот разговор лишь вполуха. Он в отличие от Тайницкого вполне доверял своей кухарке и полагал, что если она не смогла ничего выяснить у «зашуганной» дворни, то и Тайницкому не удастся.

Чтобы чем-то себя занять, поручик с зажжённым канделябром в руках поднялся на сцену, находившуюся в глубине комнаты и начал осматривать.

Занавес из дорогого красного бархата доказывал, что Крестовский-Костяшкин действительно тратил на своё увлечение много денег, пока было, что тратить. Но никаких других выводов после осмотра сцены поручик сделать не мог.

Здесь ещё днём стояла Полуша. Но что делала? Об этом судить было трудно. Честно говоря, Ржевский опасался, что Полушу заставляли играть что-нибудь неприличное. Одно дело, когда она играет в неприличное с барином и совсем другое дело, когда — с каким-нибудь актёришкой, а Владислав Казимирович наблюдает из зрительного зала.

Однако задник, разрисованный весьма затейливо, всё же показывал, что здесь ставилась не пастораль про совокупление пастухов с пастушками и не пьеса про эротические игрища греков.

Верхнюю половину холста занимало голубое небо с облачками, а посередине два ангелочка держали уже знакомый Ржевскому герб «Елита», то есть «Кишки»: закруглённый книзу щит с тремя перекрещенными копьями, вместе похожими на букву «ж». На нижней половине холста в левой части был нарисован древний замок, стоявший на скале и окружённый лесом. Мимо замка текла река. Справа виднелось поле, на котором проходило некое сражение, но оба войска почти скрылись за густыми клубами пыли.

«Вряд ли на этом фоне кто-то совокуплялся, — подумал поручик. — Разве что после репетиции, по собственной воле, а не по роли. Да и пришлось бы это делать на голом дощатом полу». Никакого подходящего реквизита на сцене не было.

Ржевский как раз выискивал реквизит, который мог находиться где-нибудь в углу, когда поймал на себе взгляд Тайницкого. Вид театральной сцены, освещённой пусть даже одним канделябром, кажется, навёл следователя на мысль:

— А что за пьесу здесь ставили? Про что она была?

— Мудрёное что-то, простым людям не понять, — ответил лакей.

Тайницкий продолжал спрашивать:

— А кто в этой пьесе играл? Актёры среди вас есть?

Раздался тонкий женский голос:

— Есть, — и вперёд выступила молодая брюнетка. Насколько можно было судить в полумраке, весьма миловидная, одетая и причёсанная, будто барышня.

— Как тебя зовут? — спросил Тайницкий.

— Аграфена… то есть Агриппина.

— Ты в новой пьесе играла?

— Сначала играла, а затем барин отстранил, — со вздохом сказала Агриппина.

— Кого играла-то?

— Страдающую Польшу. Аллегорическую женскую фигуру.

От этой аллегории за версту веяло польским патриотизмом, вредным для России и, значит, представляющим интерес для тайной полиции. Тайницкий оживился:

— А фигура говорящая?

— Нет. Там не говорить надо, а голосить.

— А текст роли помнишь? Можешь проголосить какой-нибудь монолог?

— Мне и роль-то толком не объяснили, — обиженно ответила Агриппина. — Барин дал один лист с ролью и отобрал почти сразу. Говорит: «Тихо голосишь, слов не разобрать». Отдал роль этой Полушке, а мне даже за репетицией следить не позволял.

— Барин не любит, когда репетицию видят посторонние, — подтвердил лакей.

Тайницкий кивнул, но не оставлял надежды вытянуть из свидетельницы хоть что-то полезное:

— Но ты говоришь, что страдающую Польшу играла. А что по роли надо было делать?

Актриса пожала плечами:

— Страдать.

— Ещё актёры есть? — спросил Тайницкий.

Началась перекличка.

Агриппина позвала некоего Касьяна, а затем — Кассия. Однако ни тот, ни другой не откликнулись. Дальше все наперебой звали Савву и Авла. Затем искали Зосиму и Зевса, Алешку и Ахилеску, а после них Гераську и Геркулеску. Но эти тоже не отозвались.

— Никого нету, — подытожил лакей. — Только Аграфена… то есть Агриппина.

— Что же такое у вас творится! — удивился Ржевский. — У вас люди десятками пропадают, а никто ничего не видит.

— Почему десятками? — не понял лакей.

— Шайка разбойников пропала — вы не видели. А теперь десять человек актёров исчезло.

— Актёров мужеска пола всего пять.

— А звали-то десятерых, — заметил поручик.

— У них по два имени, — пояснил лакей. — Одно при крещении данное, а другое, которое барину нашему нравится. Барин не любит имён, которые на русский лад.

— Значит, вот почему он Полушу зовёт Аполлинарией, — пробормотал Ржевский.

— А разбойников не то чтобы шайка, — меж тем добавил лакей. — Всего четверо. Но куда они скрылись, не знаю, хоть убейте.

— А у разбойников тоже по два имени? — зачем-то спросил Ржевский.

— У нас у всех по два, — со вздохом ответил лакей. — Я вот Лукьян, но барин Лукианом зовёт.

— А что же он вас именует на римский и греческий манер? — спросил Тайницкий. — Почему польские имена не даёт?

— Говорит, что не заслужили, — снова вздохнул лакей Лукьян. — Польскими именами барин только разбойников наградил. Говорит: «Вот они заслужили, а вы — нет».

Поручик хотел ещё что-то спросить, но Тайницкий сказал:

— Александр Аполлонович, пойдёмте, здесь нам больше делать нечего.

* * *

Вслед за театральным залом, конечно, следовало осмотреть личные комнаты Владислава Казимировича, но Ржевский и Тайницкий сделали это больше для проформы, чем ради чёткой цели. Вряд ли там осталось что-то полезное для расследования.

Сначала заглянули в кабинет, и, как только пространство осветилось, поручик сделал вывод:

— Этого следовало ожидать — кабинет в рыцарском стиле.

— Этого следовало ожидать — все документы сожжены, — сказал Тайницкий, подходя с канделябром к камину. Там была целая куча золы и целый ворох чёрных лепестков — останков сгоревшей бумаги.

В той же куче лежали несколько книг, причём сожжены они были правильно. Их кинули в огонь не в закрытом виде, а в раскрытом, поэтому пламя дочиста съело все страницы, оставив только обугленные обложки.

Тайницкий аккуратно приподнял одну из них:

— Интересно. Что же это было? Иностранные издания?

Пепел с обложки частично осыпался, и на ней стало видно тиснение, похожее на крест.

— А! — вдруг догадался Ржевский. — Это латинские книжки. Самая большая — Библия. А которые поменьше — карманный молитвенник и ещё что-нибудь в этом роде. Я так и подозревал, что Владислав Казимирович — католик, хотя он меня уверял, что православный и что у него только жена католичка. Но зачем книжки жечь?

— Очевидно, чтобы скрыть следы своего отпадения от православия, — предположил Тайицкий. — Отпадение от православия — серьёзное преступление. Одно дело — изначально быть католиком, и совсем другое — быть православным и перейти в католицизм. За такое можно и на рудники.

— Вы как-то неуверенно говорите, — заметил поручик. — Значит, можно и не на рудники?

Следователь задумался.

— Можно. Если государь будет снисходителен. И если улик маловато, а это, увы, как раз случай Владислава Казимировича. Все свидетельства сгорели, а одной обугленной обложки мало, чтобы предъявить обвинение в отпадении от православной веры.

— А если жена подтвердит? — спросил Ржевский.

— Всё равно мало. Её слово против его слов.

Тайницкий меж тем прошёлся по кабинету. Все ящики письменного стола и шкаф рядом были вычищены. Не осталось ни одной бумажки.

— Пойдёмте, Александр Аполлонович, нам здесь…

— … больше нечего делать, — закончил поручик и с этими словами направился в соседнюю комнату — спальню.

Увы, и там всё повторилось: в комнате (конечно же, обустроенной в рыцарском стиле) обнаружилось несколько пустых ящиков, которые хозяин даже не потрудился задвинуть, будто говоря: «Да, господа, здесь кое-что лежало, но вы опоздали».

Тайницкий на всякий случай проверил все остальные ящики, в которых, конечно же, оказались разные предметы мужского гардероба. Следователь даже прощупал ткани — не спрятаны ли среди них бумаги. Но нет.

Ржевский, держа оба канделябра (свой и взятый у Тайницкого), заметил:

— Знаете, Ива… то есть Пётр Петрович, я вот всё думал, завидую вам или нет. С одной стороны хорошо, что вы на службе можете во все щелки заглядывать. Но вам же приходится ещё и мужские подштанники щупать, а в этом приятного мало.

На этом осмотр покоев Владислава Казимировича мог бы закончиться, но Тайницкий, которому по должности полагалось быть внимательным, вдруг заметил, что в углу спальни есть дверь, полускрытая шторой.

— А там что?

— Другие барские комнаты, — ответила Маланья. Она вместе с деревенскими старостами и несколькими другими крестьянами продолжала следовать за Ржевским и Тайницким.

— Комнаты нежилые, — добавил староста деревни Горелово. — Такие, будто от покойника остались. И там две дырки в стене проделаны не пойми для чего.

— Какие дырки в стене? — Тайницкий открыл дверцу, за которой оказалось что-то вроде чуланчика.

Напротив входа в чуланчик была ещё одна дверь, а рядом с ней стояла складная лестница.

— Вон там дырки! — сказала Маланья, указывая куда-то вверх, на стену. — Мы сначала подумали: «Откуда свет?» А оказалось — дырки.

— Ничего не понимаю, — признался Тайницкий, но Ржевский понял: «Значит, Владислав Казимирович всё-таки любит подглядывать!»

Поручик вышел из чулана во вторую дверь и оказался в знакомом месте — в спальне покойного Казимира Крестовского. Именно там Ржевский, когда гостил в усадьбе, томился в ожидании ночного свидания и там же видел портрет пана Казимира с «живыми глазами».

Ржевский поднёс канделябр как можно ближе к портрету и громко спросил:

— Ну что, Ива… Пётр Петрович? Видно дырки в стене?

По расчётам поручика обе дыры, подсвеченные со стороны спальни, для Тайницкого, находящегося в полутёмной кладовке, должны были стать весьма заметными.

Вместо ответа послышался какой-то шум, а затем Тайницкий всё же ответил:

— Александр Аполлонович, видно! Теперь я даже вас вижу. Стою на лестнице и на вас смотрю. А вы меня видите?

— Поведите глазами вверх-вниз, — попросил поручик.

Портрет пана Казимира как будто снова ожил.

— Занятно! — воскликнул Ржевский и признался: — Выходит, когда я в усадьбе гостил и на ночь оставался, Владислав Казимирович за мной следил через дырки в стене. Но зачем это, понятия не имею.

— А сами вы ночью что делали? — спросил Тайницкий, всё так же глядя на поручика глазами портрета. — Спали и всё?

— Обижаете, Пётр Петрович, — ответил поручик. — У меня свидание намечалось с пани Барбарой. Я ни на минуту не задремал, пока в этой спальне сидел и ждал полуночи.

— Значит, свидание было в этой комнате? — уточнил Тайницкий.

— Вовсе не значит, — возразил Ржевский. — Свидание было в спальне пани Барбары.

— А почему тогда за вами следили здесь, а не там? — спросил Тайницкий, но уже не через стену. Он тоже зашёл в комнату и оглядывал интерьеры.

Ржевский меж тем задумался:

— Вы хотите сказать, что за мной должны были следить и у Барбары тоже? Но в её спальне я никаких портретов на стенах не заметил.

— Тогда давайте выясним, можно ли там наблюдать, — предложил Тайницкий.

* * *

Ржевский, Тайницкий и горстка самых любопытных крестьян во главе с Маланьей и старостами покинули западное крыло и двинулись в восточную часть дома. Толпа, ждавшая на улице, проводила всех через двор до главного крыльца, но в дом опять не стала заходить. Очевидно, опять решила, что нечего толкаться без пользы.

Меж тем Ржевский, Тайницкий и остальные начали осматривать покои Барбары, а там все подозрения подтвердились.

Рядом со спальней Барбары обнаружился чуланчик, похожий на тот, который был возле спальни пана Казимира. Нашлись и дыры в стене. Но располагались они невысоко — чтобы в них смотреть, не требовалось вставать на лестницу.

Со стороны спальни два отверстия почти никак не обыгрывались — просто терялись в рисунке стенной обивки. К тому же смотрели эти «тайные очи» из дальнего угла, плохо досягаемого и для светильников, и для дневного света.

Обзор кровати получался неплохой, так что Ржевский невольно испытал по отношению к госпоже Крестовской-Костяшкиной сильную досаду: «Обманула! А ведь я прямо спрашивал, намерен ли её муж наблюдать процесс адюльтера. Я надеялся на честный ответ, а Барбара мне мозги запудрила! Дескать, беспокоиться не о чем. И что? В итоге за мной и её муж наблюдал, и Полуша!»

Теперь поручик нисколько не сомневался, что ночью в спальне у Барбары слышал именно Полушин вскрик. Ведь вскрик доносился из угла! То есть вот из этого угла спальни, где были проверчены два отверстия! А Барбара уверяла, что вскрикнула сама.

Её ложь на счёт этого вскрика вызвала ещё больше досады. Если Барбара во время ночной баталии вскрикнула не два раза, а всего один, это означало, что никаких особых подвигов Ржевский в ту ночь не совершил. Не заставил даму дважды за один акт подняться на вершину наслаждения.

«Обман! Кругом обман!» — мысленно кипел Ржевский, поэтому его слегка задело то, что Тайницкий развеселился:

— Занятная здесь обстановка, — широко улыбаясь, подытожил следователь. — Снаружи — обычный дом, а внутри — особняк из романа. Интерьеры старинные, даже рыцарский зал имеется. Жаль, что подземных ходов нет. Но зато есть тайные помещения для секретных наблюдений! А портрет с прорезями для глаз — это феерично. Выше всяких похвал! Я уж молчу про камины, в которых можно с удобством и изяществом жечь книги и также бумагу. Не то что в печах, куда объёмистую книгу даже не запихнёшь. Чудесное гнездо романных злодеев!

— Да хватит вам веселиться! — воскликнул Ржевский. — Не к месту это, — раздражённо добавил он, ведь Тайницкий со своей весёлостью и похвалой злодеям, пусть даже шутливой, заметно выбился из образа государева человека, нарочно присланного на поиски правды.

Спасало только то, что следователь хвалил злодеев высоким стилем, поэтому половина слов оставалась непонятна Марфе, старостам и остальным крестьянам, столпившимся в спальне Барбары.

— Ну что? — спросил поручик. — Здесь больше делать нечего? Куда дальше направимся?

— Если без шуток, то всё равно, — ответил Тайницкий, перестав веселиться. — Конечно, нам надо заглянуть во все углы. Проверим, есть ли где-то в доме подпол, залезем на чердак, осмотрим придомовые постройки. Но уже сейчас следует задуматься о том, что делать, если мы так и не найдём вашу Полушу и остальных.

Ржевский не понял.

— Как это?

— А так, — ответил следователь. — Ведь крестьяне уже всё проверили, причём очень тщательно. Я сначала усомнился в этом и взялся проверять сам, но чем больше проверяю, тем больше убеждаюсь: они хорошо поработали.

Маланья и старосты невольно приосанились.

— Значит, — продолжал Тайницкий, — остаётся надеяться на то, что они всё же что-то упустили. И кроме того есть надежда, что прочёсывание садов даст результаты. Однако и там, и там надежда слабая. Разгром усадьбы скорее помешал нам, чем помог. Главного преступника спугнули! Он успел частично спрятать, а частично уничтожить улики.

Маланья и старосты утратили гордый вид, а поручик пытался осмыслить положение, но пока не получалось. Минуту назад он был совершенно уверен, что рано или поздно Полуша отыщется и что для этого надо лишь идти по следу. А теперь что? След оборвался? Как так? Не может быть! Ведь Полуша где-то здесь. Должна быть где-то здесь!

Кажется, Ржевский впервые за долгое время заволновался о том, что Полуша может быть потеряна навсегда. Ведьма убедила его, что цель близка. Надо лишь проявить достаточно смелости, взять меч-кладенец и сразиться с Кощеем. А теперь меч, выбранный поручиком на замену кладенцу, оказался негоден. Меч правосудия отказывался служить!

— Что же делать? — спросил Ржевский.

— Вот и я говорю: что же делать? — повторил меч правосудия, то есть Тайницкий. — Нам надо подумать, как быть, если мы не найдём никого из пропавших. Предъявить обвинение Крестовскому-Костяшкину я смогу, только если пропавшие найдутся. Если же нет, то он — не преступник, а пострадавшая сторона. Жаловаться будет. Может и до губернатора дойти. Замять дело с разгромом усадьбы никак не удастся. Если власти решат, что с крестьян, проживающих в Горелово и в Пивунах, следует взыскать убытки, а главных буянов выпороть, это будет хороший исход. Считайте тогда, что отделались от упыря малой кровью.

Маланья не только утратила гордый вид, но и насторожилась. Оба старосты и другие крестьяне — тоже.

— Что ж получается? — наконец обратилась Маланья к Тайницкому. — Мы должны непременно найти пропавших, пока ночь не кончилась? А как только ночь кончится, то всё? Упыря не уличим и правоту свою не докажем?

— Времени у нас побольше, — ответил следователь, не понимая, при чём здесь ночь. — У нас есть день или два, или даже неделя, пока слух о разгроме усадьбы достигнет Ржева. И ещё пройдёт некоторое время, пока власти во Ржеве соберут военную команду для усмирения бунта. А может, власти сначала решат просто приехать в сопровождении полиции и посмотреть, что тут делается. Я, конечно, стану объяснять, что никакого бунта нет, но от одних слов будет мало толку.

— Значит, найдём похищенных! — решительно произнёс Ржевский, который по-прежнему чувствовал вину в том, что толкнул свою дворню и крестьян на возмущение. — Хоть из-под земли достанем!

— Барин, — повернулась к нему Маланья, — а ты нам всё-таки покажи, где здесь упыриное казино. Ты ведь говорил, что вход видел.

Поручик несколько мгновений смотрел на неё, пытаясь вернуть только что мелькнувшую мысль: «Пропавших… из-под земли… казино, которое на самом деле не казино, а склеп…»

— Точно! — вдруг заорал он. — Я знаю, где мы ещё не искали. Все в сад! Огня возьмите побольше! И топоры с ломами. Дверь ломать будем.

Выскочив во двор, Ржевский повторил свою догадку толпе, ожидавшей там, а ещё через несколько минут все во главе с Ржевским и Тайницким углубились в яблоневый сад.

Поручик, путь которому освещало множество факелов в руках толпы, идущей следом, ориентировался в саду почти так же хорошо, как недавно утром. Заметив, что старые яблоневые деревья сменились молодыми грушевыми, Ржевский почти побежал.

Вот впереди показалась каменная ограда, и именно в этот момент откуда-то слева появилась ещё одна толпа крестьян — тоже с факелами. Поручик не сразу понял, что происходит, но Маланья выручила.

— Ну что? — спросила она одного из мужиков на переднем крае встречной толпы. — Сад прочесали?

— Прочесали, Маланья Якимовна, — ответил мужик.

— И что?

— Нету.

— А там смотрели? — спросила Маланья, указывая в сторону каменной ограды.

— Нет, — последовал ответ.

— Почему?

— Страшно, — признался мужик. — Там церква странного вида. По всему видать, что не православная. И от неё вой слышен. На много голосов вой. Видать, это упыри воют. Страшно.

Ржевский меж тем сделал ещё десяток шагов в сторону каменной ограды.

— Это не упыри! Вы вслушайтесь! Они на мотив «Калинки» воют. Это люди живые! Они нам знак подают!

…Крестьяне во главе с поручиком устремились во дворик, частично огороженный каменными стенами, а частично — деревянным забором. Часовня в готическом стиле, освещённая факелами, выглядела так же, как и всегда, напоминая серый каменный торт. Двустворчатые двери, к которым вели ступени полукруглого крылечка, были заперты, но сейчас это не имело значения. Ведь вой на мотив «Калинки» доносился не из часовни, а словно из-под земли.

Ржевский, зайдя в торец здания, противоположенный от входа, увидел знакомую дверцу, над которой всё так же виднелась каменная табличка с мудрёной надписью.

Стараясь не думать о том, что сказала бы Тасенька, если б была здесь, поручик ткнул пальцем в дверцу и торжественно произнёс:

— Вот он вход в упыриное казино! Надо туда ворваться, пока ночь не кончилась.

Заработали топоры и лом. Дверь на поверку оказалась не такой уж крепкой. Видать, подгнила. И как только она начала поддаваться, вой перестал даже отдалённо напоминать что-то потустороннее. Стало очевидно, что это единственный звук, который могут издавать люди с заткнутыми ртами.

Ещё немного усилий, и вот сломанная дверь, ещё держащаяся на петлях, распахнулась. Ржевскому послышался такой знакомый женский голос:

— Мммм! — А затем из склепа прямо в объятия своего барина выпрыгнула Полуша. Нижняя часть лица у неё была замотана головным платком, исполнявшим роль кляпа, а руки за спиной туго стягивала верёвка, но это не помешало Полуше прижаться к поручику и тоненько завыть от радости.

Следом на свет факелов выскочила какая-то худенькая девица, точно так же связанная. За ней вышли девять связанных мужиков.

Четверо из этих девяти сразу были опознаны. Это оказались пропавшие из Пивунов: Никифор, Кузьма и оба Митька. Оставшиеся пятеро после того, как им освободили рты, признались, что являются актёрами «в театре у барина» и что понятия не имеют, зачем их связали и заперли.

Зато с худенькой девицей оказалось сложнее: никто её сразу не признал. Лишь через несколько минут Маланья, подумав, спросила:

— Ты, что ли, будешь Маринка?

Меж тем кто-то из мужиков с факелом в руке заглянул в опустевший склеп:

— А где ж казино? Тут и места нет, чтобы в рулетку играть.

— Ничего ты не понимаешь, — сказала ему Маланья, тоже заглянув в склеп.

— Так ты объясни.

— Недаром же казино под землёй устроено. Почём ты знаешь, что там под землёй? Может, там пещеры огромные!

— А с чего там пещерам быть?

— Да с того, что этот упырь Владислав Казимирович не просто так здесь людей запер. Он же их другим упырям отдал!

— Кому «другим»?

— Как будто не знаешь! Говорено уже сто раз, что Владислав Казимирович и его упыриха на эту ночь созвали гостей — таких же упырей, но повеселиться не вышло, потому что мы нагрянули. А думаешь, где они все собрались, если в усадьбе мы только двух упырей поймали? — спросила Маланья.

— Где? — в свою очередь спросил мужик.

— В пещере большой, в которую вход вот через эту дверь!

— А где ж пещера-то⁈ — не понимал мужик, поэтому Маланья продолжала объяснять:

— Замурована! Упыри, которые в казино собрались, услышали, что нас много, и испугались. А когда испугались, то дальше под землю ушли и ход за собой замуровали. Потому и кажется, что место такое тесное, а на самом деле тут, конечно, большая пещера была. Если б не мы, тут уже игра бы началась на Полушку и прочих. А из-за нас упыри не стали их трогать: дескать, нате вам ваших людей, а за нами не гонитесь, проход замурованный найти не пытайтесь.

Пока Маланья это рассказывала, вокруг неё собиралось всё больше народу, который слушал, разинув рты, но на этом дело не кончилось. История про упырей, которые ушли под землю, тут же начала передаваться из уст в уста, и в скором времени, конечно, стала считаться истиной, не подлежащей сомнению.

Даже если бы Полуша и остальные сказали, что большой пещеры не видели, им бы возразили — значит, вас под землёй заперли уже после того, как упыриная толпа испугалась, дальше ушла и ход замуровала.

«Вот так легенды и рождаются», — подумал Ржевский и сам не знал, стыдно ему или приятно, что к рождению нынешней легенды про «упыриное казино» он имеет самое прямое отношение.