Ржевский развязывал Полушу, заранее готовясь к гневному крику и колотушкам, ведь та в одну из прошлых ночей видела постельную баталию, которую поручик вёл с Барбарой. Барбара — это не Груша и не Дуня, к которым Полуша никогда особо не ревновала. Одно дело — барский гарем, где все свои, и совсем другое — чужая барыня.

Сразу объяснить, что баталия была необходима для спасения самой же Полуши, у поручика вряд ли получилось бы. Если надо убеждать ревнивицу, то приходится объяснять долго, наедине и сопровождать это разными убедительными телодвижениями. Иначе никак.

Однако даже после освобождения от всех пут Полуша продолжала только прижиматься к барину и выть, обливаясь слезами.

«Не очухалась ещё, — подумал Ржевский. — Вот очухается, тогда и начнутся колотушки».

Меж тем Тайницкий опять начал проявлять странные восторги, но уже не по поводу жилища Крестовских-Костяшкиных, а по поводу пьесы, в которой играла Полуша и найденные в том же склепе актёры.

Ещё до того, как все актёры были развязаны, следователь начал приставать с расспросами, кто кого играл, и даже требовал читать текст. Кажется, не только Ржевский, но и вся толпа с факелами полагала, что расспросы можно начать и позже. Самое главное сделано, пропавшие люди найдены, а значит, Владислав Казимирович не отвертится. Однако Тайницкий не унимался и повторял, что расспросы на счёт пьесы очень важны, поэтому актёры вынужденно отвечали.

Так выяснилось, что в пьесе был какой-то Лех — прародитель поляков, и два его младших брата — Рус и Чех. Согласно роли, Лех не очень любил своего брата Руса и чуть ли не пинком под зад отправил «на восток», чтобы брат управлял тамошними «дураками». Лех даже сказал: «Тебе начертано судьбой для безголовых быть главой».

«Что же получается? — подумал Ржевский. — Владислав Казимирович на русских бочку катит в своей пьесе? Дураками обзывает?»

Однако Тайницкому все эти намёки очень понравились:

— Браво! Звучит многообещающе! — воскликнул он, когда один из актёров, тёмно-русый бородач, закончил читать монолог Леха.

Также выяснилось, что в пьесе был некий Корперник, который всю жизнь корпел над сочинением книжки по астрономии. И вот он корпел, корпел, а затем, согласно роли, должен был воскликнуть: «Я астроном — не звездочёт, но знаю: Польши час придёт, восстанет…»

— Польша восстанет? — тут же перебил Тайницкий, и казалось, что это предсказание понравилось ему ещё больше, чем нападки на русских. — Очень интересно! А против кого восстанет?

Седой безбородый актёр, читавший монолог Корперника, возразил:

— Не против кого, а откуда: восстанет из обломков. Опишет новый круг судьба: и если нация слаба, то сила — у потомков.

— Уже не так интересно. — Тайницкий сразу отвернулся от этого актёра и принялся донимать других: — А вы кого играли?

Так выяснилось, что в пьесе был какой-то Ян Собеский, а играл его весьма упитанный черноусый актёр. Тайницкий принялся расспрашивать про роль, а Ржевский меж тем думал: «Собеский… Ну и фамилия! Как будто всю жизнь в компании с бесами провёл. Наверняка колдун». Однако, согласно пьесе, это был польский король. «Одно другому не мешает, — решил поручик. — Польский король вполне может колдовать».

Как бы там ни было, колдовские способности по сюжету пьесы не проявлялись. В монологе, прочитанном по требованию Тайницкого, король сетовал, что в минуту слабости пошёл на заключение вечного мира с коварной Россией, которая только и думала, как отхватить от несчастной Польши кусок побольше, и в итоге отхватила Киев.

«А может, и колдун», — снова подумал Ржевский, потому что польский король Ян Собеский вдруг начал призывать на Россию всякие несчастья, как будто порчу наводил:

— Пусть впрок вам это не пойдёт. Пусть Киев смуту вам несёт. Пусть будет, как чирей на лбу. Пророчу злую вам судьбу!

— Всё занятнее и занятнее, — заметил Тайницкий, а Полуша, тихо подвывавшая на груди поручика, вдруг подняла голову, чтобы произнести нараспев и в рифму:

— В меня вцепился русский зверь. Что Польшу ждёт? Чреда потерь! Австрийский зверь разинул пасть. И прусский тоже рад напасть.

«Ага! — подумал Ржевский, продолжая держать Полушу в объятиях. — Значит, почти очухалась, раз в разговоры вступает».

Та меж тем продолжала свой монолог:

— Потерян Киев мной сперва. Теперь потеряны права на Львов, на Минск и на Познань. Ах, злая стая! Фу! Отстань! Ах, рвут зубами на куски! Схватили в пасти, как в тиски. Ах, мне не вырваться от них. Ах, кто прогонит монстров сих⁈ — Она задумалась и спросила, ни к кому конкретно не обращаясь: — А монстры это вроде волков, да?

— Это чудища вообще, — ответил Тайницкий.

Полуша посмотрела на него осмысленно и продолжала спрашивать:

— А кардинальные права — это какие?

— Это значит «самые важные права».

— А конфедерация — это что такое?

— Союз, если по-простому, — пояснил Тайницкий.

— Ох, — вздохнула Полуша и начала жаловаться Ржевскому. — Этот упырь напихал в роль всяких слов мудрёных! Как нарочно, чтоб труднее было помнить. А сам мне говорит: «Два дня тебе сроку. Не выучишь роль — высеку». Пришлось с утра до вечера роль твердить. Хорошо, хоть чтеца дали в помощь, чтобы он мне читал, а я запоминала. Но всё равно страшно было, что даже так не успею и высекут. Разве упырю объяснишь, что меня сечь нельзя! — Она пристальнее вгляделась в лицо Ржевского и продолжала: — Нельзя, потому что я дитя ношу. Если б высекли, могла выкинуть.

Пристальный взгляд явно означал, что Полуше важно знать, обрадуется ли барин известию про дитя. А то, как барин примет известие, в свою очередь влияло на то, будут ли упрёки и колотушки за баталию с Барбарой.

Момент оказался очень щекотливый. Во-первых, для Ржевского новость про дитя была давно не новость. Во-вторых, он сам не знал, рад или нет. А в-третьих, в ответе нельзя было сфальшивить даже чуть-чуть. Полуша бы это непременно заметила, а в таком случае точно жди колотушек: и за Барбару, и за то, что не рад.

Вот почему поручик решил не лукавить и сказать именно то, что думал:

— Да знаю я про твои дела. Ты зачем, дура, к ведьме пошла? Рожала бы себе на здоровье. А ты чего удумала? Не пошла бы от плода избавляться — не было бы этого всего! Не пришлось бы тебя столько дней искать! Так что к ведьме больше — ни ногой. Поняла? Иначе рассержусь.

Полуша заревела в голос, но снова уткнулась Ржевскому в грудь, и это означало, что её вполне устроил услышанный ответ.

— Твоя правда, барин, — всхлипывала Полуша. — Дура я. Мне сразу так подумалось, когда меня украли: «Бог наказал за дурость». Я уж сто раз пожалела, что дитё хотела погубить. К ведьме больше не пойду. Рожать буду. Если родится мальчик, Сашенькой назову. А если девочка… тоже Сашенькой назову.

Тайницкий досадливо вздохнул.

— Не вовремя вы, Александр Аполлонович, девку до слёз доводите. Мне очень надо, чтобы она ещё что-нибудь вспомнила из монологов. Ведь ей досталась роль страдающей Польши, а я на эту роль большие надежды возлагаю.

— Почему? — спросил Ржевский.

— Потому что пьеса — главная улика против господина Крестовского-Костяшкина. Цензурой это сочинение, конечно, не одобрено, а значит, там много бунтовских идей.

— А Полушу допрашивать зачем? — всё ещё не понимал поручик.

— Все экземпляры пьесы сожжены, — терпеливо объяснял Тайницкий. — Текст остался только в головах у актёров. Поэтому Крестовский-Костяшкин и запер свою труппу в склепе. Спрятал не только похищенных крепостных, но и своих собственных. Мы их нашли, но если они забудут текст, то… даже не могу подобрать слов, чтобы выразить, насколько это окажется нехорошо. Особенно я волнуюсь за вашу Полушу. Она роль учила в спешке и играла не по своей воле. А теперь играть не надо. На радостях ваша Полуша может всё забыть уже к утру.

Полуша продолжала реветь, поэтому Тайницкий временно оставил её в покое, зато насел на оставшихся двух актёров.

Один из них, богатырь с тёмной бородой, играл польского короля-богатыря Казимира Великого. Увы, в его роли никакой крамолы не содержалось — только прославление Польши, а также уверения, что Великим он прозван вовсе не за свой богатырский рост, а за то, что сделал великой саму Польшу.

Второй из оставшихся актёров, красивый и статный мужик, играл Станислава Августа Понятовского, который тоже был королём Польши, но потомкам запомнился прежде всего как любовник императрицы Екатерины Второй.

Согласно роли, Понятовский поведал много занятных подробностей о своей связи с императрицей. Из его исповеди следовало, что в интимную связь с Екатериной он вступал только ради блага Польши и польского народа, но хитрая «курва» Екатерина обманула самоотверженного поляка — ради своих удовольствий использовала его самоотверженность, а взамен не дала Польше ничего.

Ржевскому эта часть пьесы понравилась больше, чем другие. «А Екатерина-то — баба не промах! Ловко она!» — подумал поручик и даже мог бы аплодировать, если бы руки не были заняты — приходилось обнимать Полушу и успокаивающе гладить по голове.

Тайницкий в очередной раз покосился на Полушу — готова ли читать монологи. Однако та всё ещё ревела, поэтому он взялся за ведьмину внучку Маринку, а также за крепостных, украденных из деревни Пивуны.

Маринка не смогла сообщить ничего существенного. Смысл пьесы она не поняла, а роль её состояла в том, чтобы сидеть за сценой и по знаку изображать пение соловья, вой волков и тому подобные лесные звуки. Маринка прекрасно умела это делать и, судя по всему, из-за своего умения и была взята из леса.

Никифор Филин, который каждое дело начинал возгласом «ух», признался, что в постановке не участвовал, но зато починил сцену — чуть ли не заново построил.

Кузьма Тихий, от волнения сразу сорвавшись на крик, сказал, что про пьесу тоже ничего не знает. Дескать, что может столяр понимать в этих игрищах! И вообще от него не столярничать требовали, а «малевать». Крестовский-Костяшкин заставлял «малевать» задник для сцены, а после — переделывать работу два раза, потому что чего-то не нравилось.

— Я этого упыря спрашиваю, — рассказывал Кузьма, — на кой надо было меня сюда тащить, если мазня моя не нравится. А этот упырь говорит, что был у него художник да помер. А помер оттого, что спорил много.

Кузнецы Димитрий и Митрофан — два Митька — тоже ничего не могли сказать о пьесе. Они исполняли обязанности хора, который в особо важные моменты должен был тянуть на одной ноте «а», «о» и другие такие же звуки.

Опять всё упиралось в Полушу, поэтому даже Ржевский сказал ей:

— Хватит. Не реви. Лучше ответь на вопросы господина Скрытникова, который нарочно из Петербурга прислан расследовать здешние дела. Ответишь, и сразу домой поедем.

— Нет, не сразу! — Полуша вдруг вся переменилась, освободилась из объятий барина, а её глаза, всё ещё заплаканные, загорелись гневом. — У меня для упырихи припасена пара ласковых слов. Скажу ей, а после поедем.

«Только женской драки здесь не хватало», — подумал поручик, а вслух произнёс:

— Да зачем же?

Однако Тайницкому очень понравилась эта затея.

— Да, было бы хорошо! Устроим очную ставку актёров с упырями.

* * *

Сенной сарай уже догорел. Во дворе перед барским домом сделалось темновато, хотя по возвращении из сада многие в толпе продолжали держать в руках зажжённые факелы.

«Скоро ли рассвет?» — подумал Ржевский, а Тайницкий, по-хозяйски оглядевшись, велел Маланье и двум деревенским старостам:

— Разыщите из дворни кого-нибудь, кто знает, как здесь фонари зажигать.

Ржевский не возражал против того, что следователь всеми распоряжается — в том числе крепостными самого Ржевского. После того, как Полуша нашлась, поручик потерял к дальнейшим розыскным делам всякий интерес. Лишь бы всё это быстрее кончилось, и домой. Очень хотелось спать.

Меж тем откуда-то из толпы вынырнули Груша и Дуня:

— Полушка! — крикнули они, оторвали Полушу от барина и принялись обнимать. — Ну ты учудила! Всех переполошила.

— Ой, подруженьки! — Полуша будто опять собралась удариться в слёзы. — Я такого страху натерпелась.

Дуня повернулась к Ржевскому:

— Вот! Барин, а я ведь говорила, что Полуша здесь. Говорила, а ты сомневался.

— Сомневался? — Полуша забыла о слезах и тоже обернулась к поручику. — Барин, выходит, ты не слышал, как я тогда вскрикнула?

— Когда? — спросил Ржевский.

— Когда ты с упырихой в спальне был, — ответила Полуша.

— Слышал, — признался поручик. — Но мне подумалось, что это Барбара… то есть упыриха вскрикнула от удовольствия. Я много позже сообразил, что это ты. О таком сразу не догадаешься, ведь тебя в спальне не было, а крик слышался.

— Меня упырь нарочно приводил на тебя посмотреть, — сказала Полуша. — Привёл в чулан, где в стене две дырочки, через которые спальню упырихи видно. «Смотри, — говорит, — забыл тебя твой барин. И ты про него забудь». Я взглянула и вскрикнула. Хотела словами кричать, а упырь мне рот зажал и уволок прочь.

Груша вдруг встрепенулась:

— Барин, погоди-ка! Ты ж говорил, что не было у тебя с упырихой ничего! Ты ж говорил, что она к тебе интерес проявляла, но ты не поддался.

Ржевский безрезультатно пытался вспомнить, что и когда говорил своему гарему, но Дуня вдруг выручила:

— Барин говорил, что цапнуть себя не дал, а про другое всякое разговора не было.

— Вот! — кивнул поручик. — Не время сейчас, Груша, препираться. Если что и было, то для дела. Разведка в неприятельском лагере требует притворства. Ещё и не так приходится изворачиваться. — Он оглянулся на Полушу, надеясь, что та заодно с Грушей всё поняла и колотушек точно не будет.

Однако Полушу сейчас волновало другое:

— А давеча утром ты не слышал, когда я тебя звала?

Ржевский вспомнил, как на рассвете минувшего дня проник в усадьбу Крестовских-Костяшкиных и хотел осмотреть западное крыло: шёл по дорожке мимо кустов смородины, когда был замечен горбуном. Да, перед этим слышался тихий зов «Саша, Саша» и стук, как будто птица долбит клювом в оконное стекло.

Вспомнилось чувство щемящей тоски, от которой тогда ёкнуло сердце, а теперь Ржевский запоздало ощутил, что очень рад возвращению Полуши. Так рад, что словами не выразить! До этой минуты он не столько чувствовал, сколько в мыслях отмечал себе: «Да, Полуша нашлась». Чувства были словно заперты, а вот теперь прорвались.

Так бывает после большой баталии, но не постельной, а на войне — с кровопролитием и убийством. Пока дерёшься, думаешь лишь о том, как саблей ударить половчее и куда коня направить. Рожа у тебя может быть зверская; орёшь приказы, а голос — как рык звериный. Но голова холодная, потому что ярость — только напоказ, а на самом деле ты себе никаких чувств позволить не можешь. Не должны они туманить голову. А после, когда битва отгремела и драться уже не с кем, вдруг осознаёшь, что жив остался, хотя погибнуть мог сто раз. Вот тут-то и прорывает. Сначала сердце замрёт, когда понимаешь, что мог жизни лишиться, но сразу после этого так легко и радостно!

— Так это ты меня звала и в окно стучала? — взволнованно спросил Ржевский.

— Да, — ответила Полуша. — Я всю ночь вместе с чтецом в театре оставалась, роль учила. А под утро чтец так спать захотел, что перевирал слова. Я ему: «Спи тогда. Через час разбужу». А сама глаз сомкнуть не могла, всё думала, успею ли выучить, чтоб не высекли. И вдруг вижу в окно: ты идёшь. Ну, я стала тебя тихонько звать и в стекло стучать тоже тихонько, чтоб не разбудить никого. А сейчас думаю: «Зря я тихонько». Надо было во всю мочь крикнуть и стекло разбить. Но я побоялась.

— Ну и ладно, — сказал Ржевский. — Всё к лучшему обернулось, Полушка! — Он сгрёб её в охапку и крепко обнял. — Но ты к ведьме больше не ходи.

— Ох, барин, — счастливо произнесла Полуша.

— Счастье-то какое! Счастье! — разом воскликнули Груша и Дуня, пытаясь снова обнять Полушу на радостях.

Ржевский, перестав прижимать к себе одну Полушу, теперь обхватил руками весь свой гарем, который даже не плакал, а в едином порыве тянул на тонкой ноте «и-и-и-и».

* * *

Пока продолжались эти излияния чувств, Тайницкий успел подготовить всё для очной ставки, а под конец распорядился, чтобы чету Крестовских-Костяшкиных, которые до сих пор содержались в библиотеке под стражей, вывели во двор.

У Владислава Казимировича руки так и остались связанными за спиной. Супруга не стала его развязывать, хотя могла бы, ведь сама была не связана и имела достаточно времени, чтобы справиться с узлами. И всё же не стала, а Тайницкий, кажется, не оставил без внимания это обстоятельство. Он смотрел на Владислава Казимировича особенно долго, когда «упырей» вывели из дома и поставили справа от крыльца, под фонарём, то есть на то же самое место, где они были в самом начале. Но теперь их освещал свет фонаря, а не горящего сарая.

— Как видите, Владислав Казимирович, — начал Тайницкий, — мы воспользовались вашим советом. Теперь двор освещён фонарями, а не огнём пожара.

В толпе крестьян, собравшихся на новое «судилище» кто-то из мужиков сказал.

— Ну сожгли сарай. А что? Накануне Ярилина дня положено костры жечь, нечисть отпугивать. Вот мы и запалили костерок.

Толпа засмеялась.

— А ещё, — продолжал Тайницкий, — мы нашли всех, кого вы спрятали. Что теперь скажете, Владислав Казимирович? Должен ли я перед вами извиняться? Или это вы должны извиняться? За то, что лгали представителю власти.

Крестовский-Костяшкин внимательно оглядел толпу и, конечно, заметил в ней своих актёров, а прежде всего — Полушу.

— Ну, положим, я извиняюсь, — прошипел он. — Да, похитил нескольких крепостных. Готов предстать перед судом и возместить ущерб, если будут претензии.

— Из моих средств возместить, да? — зашипела Барбара.

— А что? Опять не дашь? — огрызнулся на неё Крестовский-Костяшкин. — Хочешь опозорить мужа?

— Нет, Владислав Казимирович, — перебил Тайницкий. — Вы думаете перед местным, земским, судом предстать? Но преступление ваше серьёзное. Придётся в Петербург ехать и там предстать перед судом самого государя.

Крестовский-Костяшкин изобразил удивление:

— Это почему же?

— Актёры, которых вы спрятали в склепе, рассказали много интересного о новой пьесе, которую вы сочинили и хотели поставить в своём театре. В этой пьесе много клеветы на Россию и на её правителей.

— Мало ли что болтают холопы!

Тайницкий спокойно возразил:

— Всё, что они болтают, я запишу и представлю на суд государя. Там и будет вынесено решение, поэтому прокатиться в Петербург всё-таки придётся.

— Не смешите меня! — воскликнул Крестовский-Костяшкин.

— Вот поэтому я и не стал вас развязывать, — сказал Тайницкий. — Подозревал, что вы будете сопротивляться.

— Да что вам могли наговорить эти холопы! — не унимался Крестовский-Костяшкин. — Они — быдло полуграмотное, а то и безграмотное. Что они могли понять в этой пьесе? Наверняка всё переврали!

— Историю с Лехом, который отправил брата Руса править дураками, трудно переврать, — возразил Тайницкий.

— И ради этого вы хотите тащить меня в Петербург? Из-за этой малости?

Ржевскому, до этого молчавшему, стало скучно, поэтому он решил подать голос:

— А как же Корперник, который намекает на будущее польское восстание?

— Коперник, — почему-то поправил Тайницкий.

— А разве он не Корперник, который корпел над своим сочинением? — не понял поручик.

— Нет, — сказал Тайницкий, — это Коперник. Немецкий астроном.

Крестовский-Костяшкин вдруг дёрнулся, пытаясь освободиться от пут, а глаза так и засверкали, заставляя всех, кто стоял рядом, отшатнуться.

— Польский! — крикнул он. — Польский астроном! Даже в этом хотите Польшу ограбить: Коперника у поляков отобрать.

— А я полагал, что Коперник был немцем, — произнёс Тайницкий, будто кидая пробный камень.

— Поляком! — крикнул в ответ Крестовский-Костяшкин. — И после этого вы ещё смеете говорить, что в моей пьесе клевета? Всё там правда! Вы, вы, чиновник русского царя, прямо сейчас стремитесь ограбить Польшу. Мало вам того, что с ней уже сделали!

Ржевский снова решил вмешаться:

— Да хватит вам, Владислав Казимирович. Что вы так расшумелись?

— Дуракам не понять, — зашипел Крестовский-Костяшкин. — Вам же Коперник безразличен, как и все остальные выдающиеся поляки. Потому что вы их не знаете! И то, что Польшу рвали на куски, отторгая от неё исконно польские земли, вам тоже безразлично. Да вы и половину этих земель на карте не сумеете показать!

— Ну, знаете… — начал было поручик, но тут в разговор вмешалась Полуша.

Выступив вперёд, она крикнула в лицо Крестовскому-Костяшкину:

— А ты, упырь, моего барина дураком не зови! Сам ты дурак, если думал, что так и будешь зло творить безнаказанно! Нашлась на тебя управа.

— Цыц, холопка! — прошипел «упырь», а Полуша повернулась к толпе и произнесла:

— А знаете, как он меня мучил? Мало того, что украл, так ещё побоями стращал. И даже в разговоре каждую минуту стремился словом уколоть, чтоб до слёз довести. Говорил, будто это для пьесы надо. Говорил: «Ты страдающую Польшу играешь, вот и страдай».

— Ничего ты, дура, не поняла, — продолжал шипеть Владислав Казимирович, а Полуша горько улыбнулась и вдруг начала произносить почти нараспев. Зазвучал во всю мочь её сильный, звонкий голос, в котором чувствовалась неподдельная боль:

— Я коротаю дни в тюрьме. Решёток нет, но душно мне. Меня неволит злой тиран. А конституция — обман! «Свободна ты», — тиран твердит, а сам тайком за мной следит. Боится, буду бунтовать. Ему я вынуждена лгать.

Полуша остановилась и вздохнула. Все молчали, заворожённые её словами, и ждали продолжения.

Полуша не видела, что Крестовский-Костяшкин смотрит на неё восхищённо:

— Вот! — воскликнул он, обращаясь в первую очередь к Тайницкому. — Вот оно — настоящее искусство! Актриса-то — холопка, корова деревенская, а как владеет чувствами зрителей! Ах, какой голос! А дикция, будто за границей играть учили! Ну и… скажу без ложной скромности: текст, который вложен в уста этой актрисы, тоже хорош.

— А не чуешь, упырь, — повернулась к нему Полуша, — что ты это всё будто про самого себя сочинил? Не знаю, что такое конституция, но остальные слова будто про тебя! Про то, как ты меня украл и мучил в неволе. На цепи не держал, но люди твои мне ни одного лишнего шага ступить не давали.

— А всего-то и нужно было, чтобы в роль лучше вжилась, — будто не слыша её, сказал Крестовский-Костяшкин. — Да, искусство требует некоторых жертв. Но результат оправдан.

Полуша ответила ему ещё одной горькой улыбкой и продолжала монолог:

— Ему улыбки я дарю. Ему — российскому царю. Одна тоска в улыбках тех, наполнен горечью мой смех. Но притворяется тиран, что он не видит моих ран. Оторвано и там и тут. Австрийцы Краков заберут. Я вся истерзана, в крови. Тиран же требует любви! Должна его я полюбить, по правилам России жить. Россия — вот моя тюрьма. Я в ней томлюсь, схожу с ума. Российский царь — тюремщик мой. Один ушёл, пришёл другой.

Толпа крестьян загудела в негодовании:

— Ты что такое говоришь, Полушка? Это тебя упырь подучил царя бранить?

— Не ругайте Полушу! — воскликнул Тайницкий. — Она умница, раз всё это запомнила. Теперь у меня есть достаточный повод, чтобы доложить государю. Здесь хула и на покойного государя Александра Павловича, и на нынешнего — Николая Павловича.

— А про что это всё было? — спросил Ржевский. — Я ничего не понял.

Тайницкий охотно пояснил:

— Это рассказ о судьбе Польши в пятнадцатом году, после окончания войн с Наполеоном и Венского конгресса. Польша в сильно урезанном виде вошла в состав России. Тираном назван покойный император Александр Павлович, который искренне полагал, что Польша должна быть ему благодарна, ведь он спас её от полного исчезновения и подарил ей конституцию. Но, как мы видим из пьесы, поляки не оценили оказанную милость. И нового императора тоже считают тираном. — Он обернулся к Крестовскому-Костяшкину. — Владислав Казимирович, а кому вы собирались показывать эту пьесу? Своим друзьям из Патриотического общества?

Тот хмыкнул:

— Я бы тогда не на русском пьесу сочинял, а на польском.

— Ага! — обрадовался Тайницкий. — Значит, друзья в Патриотическом обществе у вас всё-таки есть!

— Есть, — согласился Крестовский-Костяшкин. — А разве эта организация запрещена?

— Можете считать, что её больше нет, — ответил Тайницкий. — Большинство тех, кто в ней состоит, уже арестованы. — Следователь задумался на мгновение. — А всё-таки на что вы рассчитывали? Кому и где собирались показывать пьесу, которая не одобрена цензурой?

— На силу искусства я рассчитывал, — сказал Крестовский-Костяшкин. — Истинное искусство всегда пробьёт себе дорогу. Вот есть такая пьеса «Горе от ума». Она тоже цензурой не одобрена и нигде не ставилась, однако вся Россия её знает.

— Ну, положим, не вся, — заметил Ржевский.

— О вас и речи нет, — буркнул Крестовский-Костяшкин. — Я рассчитывал на людей мыслящих. Мыслящие люди готовы ради искусства даже из Петербурга ехать в нашу глушь. Вот им бы я пьесу и показывал в своём театре. И, возможно, смог бы таким образом повлиять на судьбу Польши. Ведь та же пьеса «Горе от ума» очень сильно влияет на людей. На мыслящих людей, конечно.

Поручику это надоело.

— Пётр Петрович, — обратился он к Тайницкому, — когда вы этого господина в Петербург увезёте? Скорей бы. А то мне так хочется вызвать его на дуэль, что сил нет терпеть.

— Очень скоро всё закончится, Александр Аполлонович, — пообещал следователь. — Думаю, уже завтра или послезавтра я отвезу Крестовских-Костяшкиных во Ржев, а оттуда — в Петербург.

— Что? Меня тоже? — подала голос Барбара, которая всё это время стояла молча и почти неподвижно, чем-то похожая на привидение в белом саване. — А почему меня? За что меня? Я к этой дурацкой пьесе не имею никакого отношения!

— И всё же придётся съездить, мадам, — сказал Тайницкий. — Если вы ни в чём не виноваты, вас отпустят.

— Но я не могу уехать! — настаивала Крестовская-Костяшкина. — У меня дело. Вы знаете, что такое винокуренный завод? Его нельзя надолго оставлять.

— Мадам, — многозначительно произнёс Тайницкий, — мне кажется, вы не понимаете всю серьёзность своего положения. Вы не боитесь оставаться с местными крестьянами один на один?

— Нет, не боюсь. — Барбара гордо выпрямилась. — Мы же выяснили, что я никого не похищала. Это всё мой муж. А если я не похищала, то у крестьян не может быть ко мне претензий. И у властей тоже не может быть ко мне претензий. Тем более что все похищенные вернутся туда, откуда их взяли. Зачем меня забирать?

— Мадам, — произнёс следователь теперь уже строго, — формальный предлог, чтобы вас увезти, у меня есть. Но я взываю к вашему разуму и считаю своим долгом предупредить, что вы сильно рискуете, порываясь остаться здесь.

— Рискую⁈ — воскликнула Барбара. — А если уеду, то не рискую? Холопы перепьются, а могут и завод спалить по пьяной лавочке. Кто возместит мне убытки? Российская казна?

— Будет лучше, если вы поедете, — продолжал настаивать Тайницкий. — Как я уже сказал, формальный повод есть, так что я заберу вас даже без вашего согласия. Но хотелось бы обойтись без насилия. Если государь сочтёт, что вы не виноваты, то сможете вернуться сюда, когда всё успокоится.

— Нет, вы не понимаете! — воскликнула Барбара и посмотрела на Ржевского. — Александр Аполлонович, заступитесь за меня наконец!

Но прежде, чем поручик что-то ответил, заговорила Полуша, произнесла с напором:

— А с чего ему за тебя заступаться, упыриха? Думаешь, на нём твои чары?

Крестовская-Костяшкина не удостоила её вниманием и повторила:

— Александр Аполлонович! Будьте же рыцарем!

Ещё два часа назад, только приехав в усадьбу, Ржевский мог бы внять этой просьбе. Потому он и смущался, когда приходилось называть Барбару упырихой в её же присутствии! Потому и руки ей развязал! Но с тех пор поручик успел узнать о подлом обмане с её стороны. Даже двух обманах.

Честно говоря, Ржевский и раньше подозревал, но до последнего не хотел верить. Лишь убедившись, что из угла спальни действительно можно было наблюдать за постельной баталией, поверил. И потерял всякое желание продолжать с Барбарой знакомство. А после того, как услышал рассказ Полуши, то тем более.

— Побыл рыцарем, и хватит, — ответил поручик.

— Хватит? — переспросила Барбара с искренним удивлением.

— Я узнал, что вы, пани, меня обманули, — сказал Ржевский. — Поэтому я чувствую себя свободным от всяких обязательств перед вами.

— Обманула? — Теперь удивление не выглядело искренним. — Когда?

— Как раз в ту ночь, когда я был рыцарем, — сухо произнёс поручик. — Вы обещали, что за нами в спальне никто наблюдать не будет. И солгали.

— Да, я вынужденно уступила прихотям мужа, — согласилась Барбара. — Вы же знаете, что у меня с ним был договор, который касался и моих любовников. Что мне было делать, если муж наложил на вас вето?

— Вы могли бы соблюдать договор не так старательно, пани.

— Простите меня за это. Рыцарь должен проявлять великодушие.

— Но вы меня обманули дважды, — напомнил Ржевский. — Той ночью, когда я был рыцарем, вы лгали мне о своих восторгах. Догадываетесь, о чём я? Правильно: о том, сколько раз вы вскрикнули от удовольствия.

— Почему вы решили, что в этом я тоже лгала?

— Я выяснил, кто и сколько раз на самом деле кричал.

— Да! — подтвердила Полуша.

— Вы заставили меня думать, пани, — продолжал поручик, — что в отношении вас я совершил подвиг. А теперь представьте, приятно ли мне было обнаружить, что подвигов я в ту ночь не совершил.

— Ещё совершите, — кисло улыбнулась Барбара.

— Простите, пани, но нет желания, — ответил Ржевский.

Полуша чуть не подпрыгнула от ликования:

— Слышала, упыриха? Не действуют твои чары, — победно произнесла она и показала Барбаре кукиш. — Вот тебе! Выкуси, если сможешь!

Ржевскому эта полудетская выходка почему-то очень понравилась. Полуша в этот миг показалась удивительно живой, а Барбара — как будто мёртвой, подобно статуе или картине. Госпожа Крестовская-Костяшкина при виде кукиша презрительно вскинула голову и стала ещё больше похожей на статую — холодную и безразличную ко всему.

Да, когда тебя оскорбляют, такое поведение правильно, если хочешь сохранить достоинство. Но Ржевский лишь укрепился в мысли, что Барбара — по-своему упыриха, потому что внутри давно мертва. Лишь интерес со стороны мужчины как будто пробуждал в ней жизнь. Барбара словно питалась этим интересом. Но стоило интересу угаснуть, и вот она опять мёртвая, хоть и не в гробу. Ждёт следующего поклонника, чьими чувствами сможет питаться.

Тайницкий меж тем продолжал её уговаривать:

— Мадам, если вы боитесь надолго оставить дела, наймите управляющего. Пусть присматривает за винокуренным заводиком, пока вас не будет.

— Вы сказали, что ехать завтра или послезавтра, — всё так же изображая статую, ответила Барбара. — Как я найду управляющего в столь короткий срок?

— Мне кажется, вы опять лукавите, мадам, — сказал следователь. — Я уверен, что у вас есть подходящий кандидат. И живёт он не слишком далеко — возле деревни Пивуны.

Ржевский сразу сообразил, что намёк на Рейнфельда.

— Да, пани, — подхватил поручик. — Он славный малый. Я сам его видел. И по его наружности сразу понятно, что он будет рад вам помочь. Я заметил множество знаков, которые свидетельствуют о его полнейшей преданности вам.

— Хорошо. — Барбара вздохнула. — Я поеду в Петербург.

— Вот и прекрасно, — обрадовался Тайницкий. — Очная ставка окончена.

Подумав немного, он обратился к Ржевскому:

— Александр Аполлонович, окажите любезность. Дайте мне десяток ваших мужиков, чтобы стеречь моих арестантов. Вызывать военную команду из Ржева — это бумажная волокита и вообще дело долгое. Проще воспользоваться помощью ваших крестьян, а как только я доберусь с арестантами до Ржева, пришлю вам ваших мужиков назад.

Поручик, конечно, не имел возражений, но стоило ему приоткрыть рот, чтобы дать согласие, как на дальнем крае толпы — возле того места, где был снесён забор, — началось заметное движение и крики:

— Пропустите, братушки! Мы воров поймали.

И вот перед крыльцом — рядом с четой арестованных «упырей» — появилось четверо мужиков разбойничьего вида, которых крепко держали восемь мужиков, имевших вид честный и даже по-своему благородный.

— Вот! — доложили честные мужики. — Эти воры хотели телегу умыкнуть, но мы их схватили.

— Так это же помощники упыря! — вдруг воскликнула Полуша. — Ну, злодеи, нашлась и на вас управа!

— Что за злодеи? — не понял Тайницкий.

— Те самые, — ответила Полуша, — которые меня в лесу схватили и сюда привезли, а после следили, чтоб не сбежала.

— Они же и нас сюды! — раздался мужской голос из толпы. Кажется, это говорил Никифор Филин, плотник из Пивунов. — Из деревни нас умыкнули, сюды привезли и стерегли. Ух, разбойники!

Ему вторили два других мужских голоса, очевидно, принадлежавшие Митькам, то есть братьям-кузнецам:

— Они же нас в подвале заперли! По приказу хозяина своего.

— А! — воскликнул следователь. — Значит, это подручные Владислава Казимировича. — Он обратился к разбойникам: — Вы зачем телегу хотели украсть?

Те угрюмо молчали, поэтому Ржевский, чтобы ускорить допрос, высказал свою догадку:

— Так ясно же! Владислав Казимирович велел разбойникам отвести связанных крестьян в склеп. Разбойники отвели, склеп заперли, а сами — прочь из усадьбы, но далеко не ушли. В общем, затаились и наблюдали. И вот когда мы всех запертых освободили, разбойники поняли, что дело плохо и что за исполнение преступных приказов придётся отвечать, если поймают. Значит, надо бежать, но на своих двоих далеко не убежишь. А перед воротами усадьбы скопилось много телег! Вот разбойники и решили умыкнуть одну. И умыкнули бы, но охрана оказалась бдительная.

— Так, что ли, было? — спросил Тайницкий у разбойников, сохранявших всё такой же угрюмый вид.

— Так, — хрипло ответил самый старший из четвёрки.

Следователь повернулся к Ржевскому:

— Александр Аполлонович, тогда моя просьба несколько изменяется. Прошу у вас не десяток, а два десятка ваших мужиков в качестве стражи. Разбойников я тоже с собой заберу.

— Как угодно, — ответил поручик и повернулся к Полуше, чтобы вместе с ней собираться домой, но Тайницкий остановил:

— И ещё одно, Александр Аполлонович. Мне на время нужна ваша Полуша. — Предваряя вопросы, следователь продолжил: — Я должен как можно скорее восстановить текст пьесы, пока актёры ничего не забыли. Арестованных мы сейчас разведём по комнатам, а я с актёрами отправлюсь в кабинет Владислава Казимировича. Они мне по очереди будут текст рассказывать, а я запишу. Надеюсь, пьеса не очень длинная и часам к восьми утра мы закончим.

— К восьми утра? — Ржевский с тоской посмотрел на небо, которое только-только начало светлеть, а это означало, что придётся ждать часов шесть. — Ладно, Пётр Петрович. Делайте, что нужно. Если что, я буду неподалёку. В спальне с портретом.

— А почему именно там?

— Спать хочу, — ответил поручик. — Прошлая ночь была почти без сна. Эта — тоже. Спасть хочется зверски.

— А нам что делать? — вдруг подала голос Маланья и оглядела толпу, которой по-прежнему верховодила.

Пришлось Ржевскому ещё немного отложить сон, чтобы выбрать двадцать мужиков, которые станут стражей, а всем остальным крестьянам, кроме Полуши, было объявлено, что они могут ехать по домам.

Ещё одно распоряжение казалось ведьминой внучки:

— Маланья, ты проследи, чтобы Маринка с вами вместе до усадьбы доехала, а оттуда пусть своим ходом к бабке добирается.

— Барин, а может, оставим девку у нас? — спросила Маланья. — Зачем ей ремеслу богопротивному учиться? Пусть лучше у нас живёт.

Поручик ответил:

— Это пусть сама решает. Ты её не неволь, — а сам подумал: «Надеюсь, Маринка не останется, а то скажут, что я ведьмину внучку из лесу сманил. Напридумывают целый роман».

* * *

Ржевский наконец исполнил своё намерение и, добравшись до комнат покойного Казимира Крестовского, плюхнулся на кровать. Поручик даже сапоги не снял и растянулся на покрывале как есть, а через полминуты уже спал.

Снилась всякая чепуха. Привиделось, будто Барбара вернулась из Петербурга и решила выйти замуж за Рейнфельда, а Ржевского пригласила на свадьбу.

Поручик даже удивиться не успел, ведь на обороте карточки с приглашением всё объяснялось: «Без вас этот брак бы не состоялся». Пришлось приглашение принять.

Торжества проходили прямо в усадьбе. В столовой был накрыт огромный стол с яствами, за которым собралось множество гостей, но никого из них Ржевский не знал.

Вдруг все гости разом улыбнулись, и оказалось, что у них такие же острые клычки, как у Барбары.

— Это мои родственники из Галиции, — сказала Барбара, восседая во главе стола. — Теперь они будут здесь жить.

— А они точно не из Трансильвании? — спросил поручик.

Услышать ответ он не успел, потому что был разбужен. Кто-то осторожно погладил Ржевского по щеке.

Оказалось, это была Полуша.

— Барин, всё закончилось, — сказала она. — Можно домой ехать.

По комнате разливался неяркий, рассеянный свет, как бывает незадолго до восхода солнца. Не похоже было, что уже восьмой час утра.

— Уже? Как-то рановато, — заметил Ржевский.

— Первый акт восстановили, а дальше не потребовалось, — сказал Тайницкий, который стоял рядом с Полушей.

— Почему? — спросил Ржевский, зевнув и спуская ноги с кровати.

— Повезло, — ответил Тайницкий. — Одна копия пьесы всё-таки нашлась. Хотя я не знаю, кто же мне её нашёл.

— Как — не знаете? — спросил поручик. Спросонья разгадывать шарады ему было лень.

— Полагаю, что мне удружил кто-то из зашуганной дворни, — пояснил Тайницкий. — Сижу я в кабинете Владислава Казимировича. Со мной Полуша и другие актёры. Я записываю текст и вдруг слышу со стороны двери «тук-тук». Дверь всё время была открыта. Я оборачиваюсь и вижу — на пороге лежит стопка листов. Подхожу и вижу, что это копия пьесы. Переписана очень аккуратно, не рукой автора, но с авторскими пометками. — Следователь довольно улыбнулся. — Кто мне удружил, неизвестно. Когда я подошёл листы взять, в коридоре уже никого не было. А как их на порог клали, я не видел.

— М-да, дворня у Владислава Казимировича и вправду зашуганная, — пробормотал Ржевский.

— Но это не главное, — продолжал Тайницкий, — Главное, что неизвестный благодетель и вам удружил. Сейчас только пять часов утра, а я вашу Полушу вам уже возвращаю. Можете ехать домой.

С этими словами следователь вышел из спальни, а поручик, проводив его взглядом, невольно обратил внимание, что в двери, ведущей в коридор, торчит ключ.

Ржевскому сразу пришла в голову интересная идея, однако для начала следовало проверить, можно ли запереть другую дверь — ту, что ведёт в чулан, который сообщался со спальней Владислава Казимировича.

Оказалось, что нет, запереть нельзя, однако вторая дверь в чулане — та, которая соединяла это помещение непосредственно со спальней Владислава Казимировича, — была заперта крепко. И даже подпёрта стулом!

— Там упырь сейчас сидит под стражей, потому и заперли, — пояснила Полуша.

— Ага! — сообразил Ржевский. — Значит, он там, у себя в спальне, сидит? А оттуда к нам войти не может? И вообще никто не может?

— Не может, — сказала Полуша. — Государев чиновник сам ту дверь запер и проверил, надёжно ли. А ты, барин, так крепко спал, что и не заметил, как он тут ходил.

— Прекрасно! — воскликнул поручик и запер дверь, ведущую в коридор. Теперь в спальню с портретом никто не мог войти внезапно.

— Барин, ты чего? — не поняла Полуша.

— Чего-чего? — передразнил тот. — Соскучился я по тебе. Вот чего!

— Ой. — Полуша вся зарделась от смущения. — Неудобно в чужом доме-то.

— Неудобно граблями причёсываться, — возразил Ржевский, подходя к Полуше и обнимая её. — А здесь всё удобно.

Она сдалась. Лишь обернулась на портрет Казимира Крестовского, смотревшего на неё чёрными провалами глаз.

— Барин, только закрой картину. Пусть он не смотрит.