БРИДЖЕТ

— Ты какая-то странная, — объявляет Дженни со своего места за моей кухонной стойкой, наблюдая, как я помешиваю спагетти в кастрюле с большим вниманием, чем того заслуживают макароны. — Даже более странная, чем обычно.

— Я не веду себя странно, — вру я, не отрываясь от плиты. — Я просто... сосредотачиваюсь.

— На макаронах? Бридж, это буквально самая простая вещь на свете. Кладёшь макароны, ждёшь, доводишь до кипения. Тебе не нужно пялиться на них так, словно ты пытаешься разгадать тайны Вселенной.

Я, наконец, поднимаю на неё взгляд и заставляю себя улыбнуться.

— Может быть, я просто пытаюсь убедиться, что всё идеально. В конце концов, ты моя гостья.

— С каких это пор ты стала заботиться о том, чтобы быть идеальной хозяйкой? Я помогала тебе заботиться о твоём отце, помнишь? Я видела тебя и в худшие моменты. — Она спрыгивает со стойки и подходит ко мне, её тёмные глаза изучают моё лицо с той проницательностью, которая приходит с пятнадцатилетней дружбой. — Серьёзно, что происходит? Ты весь день не в себе.

Я прикусываю губу. Она права, и я это знаю. Но я не хочу об этом говорить.

— Я в порядке, — настаиваю я, поворачиваясь обратно к плите. — Просто устала. На работе полный бардак.

Это не совсем ложь. На работе полный бардак, но не в том смысле, в котором она думает. Я отвлекаюсь, не могу сосредоточиться, совершаю глупые ошибки, которых никогда не допускала. Вчера я пять минут искала гаечный ключ, который всё это время был у меня в руке. А за день до этого я забыла подтянуть гайки на «Хонде» миссис Петерсон и чуть не отправила её кататься по улице на трёх колёсах.

Такие ошибки я не совершаю. Такие ошибки я не могу себе позволить, если хочу сохранить мастерскую моего отца. А ремонт автомобилей — это большая ответственность. Я бы не смогла жить в ладу с собой, если бы совершила ошибку, которая причинила кому-то вред.

Я должна взять себя в руки. Но я ни на чём не могу сосредоточиться. Мои мысли постоянно блуждают там, где им не место, в мыслях, о которых я не хочу думать, в предположениях, от которых у меня сводит желудок от тревоги.

— Чушь собачья, — прямо говорит Дженни, скрещивая руки на груди. — Я знаю тебя с двенадцати лет, Бриджит Льюис. Я вижу, когда ты лжёшь.

— Я не…

— Да. Ты всю неделю была рассеянной. Ты едва притронулся к своему обеду, когда я заходила во вторник. Ты отменила наш вечер кино в пятницу под каким-то неубедительным предлогом, что обожгла руку, что, как я вижу, неправда...

— Это был небольшой ожог. Он зажил…

— А теперь ты ведёшь себя так, будто приготовление спагетти и соуса в банке — это своего рода кулинарная задача. — Она смотрит на меня безучастно. — Бридж. Давай. С кем ты можешь поговорить, если не со мной?

Я смотрю на простое блюдо, которое готовлю: спагетти с покупным соусом маринара. Такой ужин стоит меньше семи долларов и может накормить двоих. Он не изысканный, но это то, что я могу себе позволить сейчас. То, что я всегда могу себе позволить.

— Может, я просто хотела убедиться, что ты хорошо поешь, — говорю я ей, доставая дуршлаг. — Ты постоянно работаешь в две смены. Готова поспорить, ты питаешься едой из больничных автоматов.

— Хороший ход, но я на это не куплюсь. — Она опирается на стойку, и выражение её лица слегка смягчается. — Что на самом деле происходит? Ты же знаешь, что можешь мне всё рассказать.

Дело в том, что я действительно это знаю. Дженни была моей лучшей подругой со средней школы. Мы поддерживали друг друга на всех этапах жизни, через расставания, выпускные и трудности на работе. Она помогала мне с отцом и обнимала меня, когда я плакала после его смерти. Она помогла мне разобраться с документами, чтобы мастерская продолжала работать, выслушивала мои жалобы на трудных клиентов и растущие счета, но при этом не заставила меня почувствовать себя обузой.

Она — единственный человек, которому я могу рассказать об этом. Но каждый раз, когда я думаю о том, чтобы произнести эти слова вслух, у меня перехватывает дыхание.

Потому что, если я их произнесу, всё станет реальным. А я не готова к этому.

— Я просто переживаю из-за денег, — говорю я вместо этого, и это тоже правда. — В последнее время дела в мастерской идут не очень, и у меня на столе стопка счетов.

— И это всё? — В её голосе нет уверенности. — Потому что ты уже много лет сталкиваешься с финансовыми проблемами, ещё до смерти отца, и ты никогда не была такой… не знаю, скрытной в этом плане.

— Я не скрытная, — протестую я, помешивая макароны с большей силой, чем это необходимо. — Я просто... разбираюсь с делами.

— Какими делами?

— Просто... делами. — Я достаю две тарелки из шкафчика, сосредотачиваясь на обыденной задаче — сервировке ужина. — Мы можем просто поесть? Я умираю с голоду.

Это ещё одна ложь. Я уже несколько дней не была голодна. При мысли о еде меня чаще всего начинает тошнить, что довольно иронично, учитывая, как сильно я раньше любила поесть. Но Дженни не нужно об этом знать.

Мы сидим за моим маленьким кухонным столом, и я заставляю себя съесть несколько кусочков пасты. На вкус она как картон, но я всё равно жую и глотаю, стараясь выглядеть нормально. Стараюсь притвориться, что всё в порядке.

— Помнишь, когда нам было по шестнадцать и ты думала, что можешь быть беременна? — Вдруг говорит Дженни, и я чуть не давлюсь спагетти.

— Что? — Выдавливаю я, и мой голос звучит выше обычного.

— Ты вроде как встречалась с тем парнем… как его там? Джейк какой-то. И ты была уверена, что беременна, потому что у тебя была задержка на три дня. — Она смеётся, качая головой. — Ты так переживала, но тебе было слишком стыдно покупать тест. Так что я сделала это за тебя.

— Я помню, — тихо говорю я, чувствуя, как колотится сердце. Я отчётливо помню тот день: панику, страх, облегчение, когда тест показал отрицательный результат. Я помню, как пообещала себе, что больше никогда не буду такой беспечной.

— Ты была тогда параноиком, — продолжает Дженни, не замечая моего смущения. — Ты заставила меня сходить в три разных аптеки, чтобы никто нас не узнал. А потом заставила меня ждать за дверью туалета, пока ты делала тест.

— Результат был отрицательным, — говорю я едва слышным шёпотом.

— Да, но ты была так уверена, что он будет положительным. Ты всё повторяла: «А что, если, а что, если, а что, если», пока мне не захотелось тебя встряхнуть. — Она откусывает ещё один кусочек пасты, всё ещё улыбаясь воспоминаниям. — Ты так обрадовалась отрицательному результату, что проплакала целый час.

— Я не была готова стать матерью. И мой отец был бы очень разочарован. Я боялась. — Мой голос звучит странно даже для меня самой. Как-то защитно.

— Тебе было шестнадцать. Конечно, ты была не готова. — Она делает паузу, вглядываясь в моё лицо. — Ты переживаешь из-за… как его звали? Того парня, с которым ты встретилась несколько недель назад?

Цезарь. От одного упоминания его имени у меня сжимается сердце. Я старалась не думать о нём, но это невозможно. Он постоянно в моих мыслях, как песня, которую я не могу выбросить из головы. Песня, которую я хочу выбросить из головы больше, чем когда-либо, сейчас.

— Его звали Цезарь. — Я удивляюсь, как легко его имя слетает с моих губ. — И нет, он ни причём. Я вообще о нём не думаю.

Ещё одна ложь. Я думаю о нём всё время. Я думаю о том, как он смотрел на меня, как прикасался ко мне. Я думаю о его руках на моём теле, о его губах на моих губах, о том, как он наполнял меня так, что я думала, что могу умереть от удовольствия. И я думаю о том, как он ушёл, не сказав ни слова, не спросив мой номер, так что я никак не могла с ним связаться. Не то чтобы я этого хотела. Особенно теперь, когда я узнала, кто такой Цезарь Дженовезе на самом деле.

— Ты уверена? Потому что у тебя такое выражение лица стало, когда я упомянула его...

— Какое выражение? — Я знаю, что это звучит как оправдание, но я ничего не могу с собой поделать.

— Такое же выражение лица, как когда ты говоришь об отце. Как будто ты пытаешься не заплакать.

Это сравнение бьёт меня наотмашь. Мой отец был самым важным человеком в моей жизни, он научил меня всему, что я знаю об автомобилях, о жизни и о том, как постоять за себя. От мысли, что у меня может быть такое же выражение лица, когда я думаю о мужчине, которого едва знаю, о мужчине, который использовал меня и бросил, меня тошнит.

— Я не собираюсь плакать, — твёрдо говорю я. — Он был просто парнем, Дженни. Случайная связь. Вот и всё.

— Если ты так говоришь. — В её голосе нет уверенности, но она не настаивает, и мы заканчиваем ужин в относительном молчании.

После её ухода я убираю посуду и стараюсь не обращать внимания на то, как дрожат мои руки, когда я мою тарелки. Мне нужно поработать. Мне нужно заняться делом, сосредоточиться на чём-то конкретном и исправимом. На чём-то, что имеет смысл.

* * *

В гараже тихо, когда я открываю его, и знакомый запах машинного масла и металла встречает меня, как старого друга. Я включаю радио, настраиваю его на классическую рок-станцию, которую всегда слушал мой отец, и направляюсь к задней части дома, где меня ждёт «Корвет».

Работа над ним ещё не завершена, но она близится к концу. Двигатель перебран, большая часть салона восстановлена. Когда работа будет закончена, это будет красивая машина, которая будет привлекать внимание. Ей ещё нужен кузов и кое-какие внутренние детали, но я уже вижу финишную черту.

Мы с отцом начали этот проект, когда мне было 24 года, примерно за год до того, как он заболел. Мы работали над ним по вечерам, и он учил меня тонкостям реставрации, пока мы слушали его любимую музыку. Некоторые из моих самых ярких воспоминаний связаны с теми вечерами, когда мы были вдвоём, работали бок о бок и говорили обо всём и ни о чём.

Автомобиль — это не просто объект реставрации, это связь с ним, способ сохранить память о нём. Каждый раз, когда я работаю над ним, я снова чувствую себя ближе к нему. Но сегодня, даже привычное удовольствие от работы над «Корветом», не может успокоить мои беспокойные мысли. Я должна регулировать карбюратор, но мои мысли блуждают там, где им не место.

— Прекрати, — бормочу я себе под нос, затягивая болт с большей силой, чем нужно. — Перестань думать о нём. Он ушёл. Он не вернётся.

Я ненавижу себя за то, что какая-то часть меня надеялась, что он вернётся. Это было глупо и слабо, и теперь, когда я знаю то, что знаю, я ненавижу себя за это ещё больше. Такие мужчины, как Цезарь Дженовезе, не возвращаются к таким женщинам, как я. Они берут то, что хотят, и идут дальше, к следующему завоеванию, к следующему вызову, к следующей женщине, которая привлечёт их внимание.

Я для него никто. Ещё одна зарубка на его кровати, ещё одна история, которую он расскажет друзьям о девушке-механике из маленького городка, которая была настолько наивна, что поддалась его обаянию, и упивалась им, как будто у неё больше никогда не будет возможности быть с таким мужчиной, как он.

В ту ночь я чувствовала, что мы равны в своём желании — это единственное, в чём мы могли быть равны. Но за прошедшие недели это чувство угасло, уступив место чему-то другому.

По радио играет «Dream On» группы Aerosmith, когда я вижу, как фары освещают ворота гаража. Я замираю, мой гаечный ключ зависает в воздухе, а сердце внезапно начинает бешено колотиться в груди.

Уже почти полночь. Никто не приезжает в мастерскую так поздно, если только это не экстренный случай. И я узнаю фары этой машины. Это не тот, у кого возникли проблемы с машиной и кому нужна моя помощь.

Это он.

Я знаю это с абсолютной уверенностью ещё до того, как вижу, как изящный силуэт «Феррари» подъезжает к фонарю, на то самое место, где он стоял три недели назад.

Цезарь Дженовезе вернулся.

И я совершенно не готова к этому.

Я опускаю гаечный ключ внезапно задрожавшими руками и вытираю ладони о комбинезон, наблюдая, как он выходит из машины. Даже издалека, даже в тусклом свете он потрясающе красив. Высокий, худощавый и идеально сложенный, словно сошедший с обложки журнала. Такой же невероятно красивый, как и в тот вечер, когда он появился здесь, только на этот раз он в костюме, а не в джинсах. Или, по крайней мере, в его части. На нём нет пиджака или галстука, рукава закатаны, чтобы показать мускулистые татуированные предплечья, но костюм выглядит дорогим, и что-то в нём наводит меня на мысль, что он с какого-то важного мероприятия.

Такое место, куда я бы не пошла и куда бы никогда не хотела попасть.

У меня сводит желудок, когда он подходит ко мне лёгкой походкой и испытующе смотрит в глаза. Я не готова к этому разговору. Я не планировала его. Может, мне просто вышвырнуть его?

Я не должна поддаваться слабости, как в ту первую ночь. Я могу проявить твёрдость и сказать ему, чтобы он уходил, а та ночь должна была быть единственной, и это всё, чего я хотела. Мне не нужно вести этот разговор, он может просто уйти, и всё закончится.

Я сама со всём разберусь.

Я заставляю себя сдвинуться с места и выйти на свет, где он сможет меня увидеть. Я скрещиваю руки на груди, пытаясь выглядеть непринуждённо, пытаясь скрыть, как сильно бьётся моё сердце.

— Мы закрыты, — кричу я, и мой голос звучит резче, чем я хотела. — Что бы ты ни хотел, тебе придётся вернуться в рабочее время.

Он останавливается, и теперь я могу ясно видеть его лицо. Эти тёмно-синие глаза, этот острый подбородок, эти губы, о которых я мечтала три недели. Он удивлён моим тоном, как будто ожидал, что я буду рада его видеть.

— Ты уже говорила это в прошлый раз, — усмехается он, как будто мы шутим на одну тему. — Думаю, мы уже прошли этот этап, не так ли?

— Нет, — решительно говорю я. — Не прошли. Я не просила тебя возвращаться. Точно так же, как не давала тебе свой номер и не спрашивала твой. Разве это не было намёком, Цезарь?

— Бриджит. — В его голосе моё имя звучит по-другому, как-то мягче. — Я знаю, что уже поздно, но я надеялся, что мы сможем поговорить.

— Поговорить о чём? — Я бросаю на него сердитый взгляд, и он останавливается в метре от меня, явно смущённый моей враждебностью. Полагаю, это справедливо, учитывая, чем закончилась наша прошлая встреча. — Раньше мы мало разговаривали. Не думаю, что на этот раз разговор будет лучше. И я не заинтересована во втором раунде.

— Это из-за того, что я не вернулся? — Он резко вдыхает. — Я не думал, что ты захочешь, чтобы я позвонил. Я думал… Я думал, мы договорились, что это будет всего одна ночь.

— Я не давала тебе свой номер, — напоминаю я ему. — Я прекрасно всё поняла. Так зачем ты здесь?

Он всё ещё растерян из-за моего резкого тона. Я бы тоже растерялась на его месте. Со мной всё должно быть в порядке. Мы закончили всё так, как и должны были. Всё должно быть хорошо, даже если я не хочу, чтобы он был здесь.

Но со мной не всё в порядке. Я совсем не в порядке. И когда я вижу, как он стоит там, такой идеальный и неприкасаемый, в то время как я разваливаюсь на части, мне хочется кричать. Я не могу контролировать свои эмоции, и с каждой минутой это становится всё очевиднее.

— Потому что ты не можешь просто появляться здесь, когда захочешь, — говорю я, повышая голос. — Ты не можешь врываться в мою жизнь, как будто ничего не случилось, как будто у тебя есть на меня какие-то права.

Цезарь хмурится.

— Не думаю, что у меня есть на тебя права.

— Тогда что ты здесь делаешь? — Огрызаюсь я, и он выдыхает.

Он проводит рукой по волосам, и я вижу, что он с чем-то борется. Хорошо. Надеюсь, он так же растерян и сбит с толку, как и я.

— Я не мог перестать думать о тебе, — наконец признаётся он. — Я должен был увидеть тебя снова.

Я скрещиваю руки на груди.

— Что ж, поздравляю. Ты меня увидел. Теперь можешь идти.

Цезарь смотрит на меня так, словно не может понять, почему я так упряма.

— Послушай, я знаю, что снова приходить сюда было не лучшей идеей, но я здесь. Можем мы просто… можем мы поговорить?

— О чём? — Спрашиваю я. — О том, как ты думаешь получить всё, что хочешь? О том, что ты, наверное, думаешь, что можешь просто щёлкнуть пальцами, и я брошу всё, чтобы потрахаться с тобой?

— Всё не так. — Теперь он говорит защищаясь, совсем как я раньше.

— Тогда как? — Тёплый влажный ветерок обдувает нас, и я чувствую запах его одеколона. Всё моё тело напрягается при воспоминании о том, как он был надо мной, подо мной, рядом со мной, и я изо всех сил стараюсь избавиться от этих мыслей.

Он долго молчит, и я вижу, как он взвешивает слова, пытаясь придумать, как сказать то, ради чего он сюда пришёл.

— Я хочу тебя, — говорит он наконец. — Я хочу тебя не только на одну ночь, Бриджит. И я могу облегчить твою жизнь.

Я напрягаюсь, услышав в его словах скрытый упрёк, даже если он не хотел его высказывать. Каким бы высокомерным он ни был, я предполагаю, что он имел это в виду.

— Моя жизнь прекрасна.

— Неужели? — Он оглядывает гараж, замечая старое оборудование, изношенные инструменты и общий обветшалый вид гаража. — Потому что с моей точки зрения, похоже, что ты борешься. Что ты работаешь до изнеможения, лишь бы удержаться на плаву. В том кабинете, наверное, целая стопка неоплаченных счетов, верно?

— Это не твоё дело.

Цезарь скрещивает руки на груди.

— Это может стать моим делом. Если ты оставишь всё как есть.

Что, чёрт возьми, это значит?

Он делает ещё один шаг навстречу. Если бы я шагнула вперёд, мы бы оказались достаточно близко, чтобы коснуться друг друга. Я вижу, как у него в горле бьётся пульс, и чувствую, что этот разговор идёт не совсем так, как он ожидал.

Хорошо. Я вообще не хотела этого.

— Это значит, что я могу тебе помочь, — тихо говорит он. — Я могу облегчить твою жизнь. Я могу обеспечить тебе безопасность, комфорт, всё, что ты захочешь.

— Я тебя ни о чём не просила. — Я бросаю на него сердитый взгляд. — Самонадеянный придурок. С чего ты взял, что мне нужно то, что ты можешь мне дать? Я могу догадаться, чего ты хочешь взамен.

Что-то вспыхивает в его глазах.

— Я бы хотел, чтобы ты была моей.

Я смеюсь.

— Ты просишь меня стать твоей девушкой? Это слишком драматичный способ сделать предложение.

— Нет, я... — Цезарь проводит рукой по волосам. — Моя фамилия налагает определённые обязательства, Бриджит. Это старомодно, но что есть, то есть. Я должен жениться на той, кто соответствует этим ожиданиям, но я не обязан её любить. Я не собираюсь её любить. И я не обязан ей хранить верность.

Эти слова бьют меня наотмашь. Я смотрю на него, пытаясь понять, что он говорит, о чём просит.

— Подожди, — я делаю вдох. — Ты помолвлен?

— Ещё нет...

— И ты хочешь дать мне... что?

— Всё, что пожелаешь. — Цезарь разводит руками. — Деньги на мастерскую. Квартиру в городе. На самом деле так будет лучше, потому что мы будем ближе друг к другу. Кредитную карту, которой ты можешь пользоваться по своему усмотрению. Если нужно что-то ещё…

— Ты хочешь, чтобы я стала твоей любовницей, — перебиваю я его убийственно спокойным голосом. Я не ожидала, что разговор пойдёт именно так. Я даже представить себе такого не могла, и теперь я так оскорблена, что меня переполняет гнев, и мне хочется дать ему пощёчину.

Цезарь выглядит расстроенным.

— Я хочу, чтобы ты была со мной.

— Пока ты женат на другой?

— Это сложно.

— Это совсем не сложно, — огрызаюсь я. — Я не шлюха, Цезарь. Ты не можешь платить мне за секс, а потом возвращаться домой к жене.

— Не говори так...

— Почему нет? Ты ведь об этом просишь, не так ли? Ты хочешь поселить меня где-нибудь в квартире, держать меня как домашнее животное и навещать, когда тебе нужно отвлечься от реальной жизни? — Я в ужасе смотрю на него. — Я знала, что ты эгоистичный, богатый придурок, но не думала, что всё настолько плохо...

— Всё не так, — снова возражает он, и я чувствую, как мои щёки краснеют от гнева.

— Тогда как всё? — Теперь я кричу, и мой самоконтроль наконец-то даёт трещину. — Объясни мне, Цезарь. Объясни, как должна работать эта система. Объясни, что я должна чувствовать, когда ты будешь возвращаться домой к своей жене. Объясни, почему я должна смириться с тем, что я твой маленький грязный секрет.

— Ты не захочешь, чтобы люди, которых я знаю, знали тебя, Бриджит, — говорит он, и в его голосе появляются нотки раздражения, как будто он тоже становится слишком раздражённым. — Тебе же лучше...

— Не указывай мне, как мне лучше жить! Ты думаешь, что можешь просто швырнуть в меня деньгами, и я забуду о самоуважении? Ты думаешь, что можешь купить меня, как купил свою машину?

— Я не пытаюсь тебя купить...

— А разве нет? Ты предлагаешь мне деньги, безопасность, хорошую квартиру. Как бы ты это назвал?

— Я бы назвал это заботой о том, кто мне дорог.

— Я тебе не дорога, — говорю я срывающимся голосом. — Ты меня даже не знаешь. Ты знаешь моё имя и то, как я выгляжу без одежды, но ты ничего обо мне не знаешь.

— Я знаю достаточно. — Он поджимает губы. — Бриджит...

— Ты ничего не знаешь. — На глаза наворачиваются слёзы, и я смахиваю их. Я не позволю этому мужчине увидеть, как я плачу. — Ты ничего не знаешь обо мне, о том, чего я хочу, о том, что мне нужно. Ты просто считаешь, что раз я бедна, раз я одинока, раз я была настолько глупа, что переспала с тобой, то я буду благодарна за любую подачку с твоей стороны.

— Я так не думаю. — Цезарь стискивает зубы, и я заставляю себя не обращать внимания на то, какой он красивый. Как чертовски хорошо он выглядит, стоя на моей парковке.

— Ты думал, что меня впечатлят твои деньги и твоя самоуверенность. — Я сверлю его взглядом. — Ты думаешь, я так отчаянно нуждаюсь в безопасности, что готова поступиться всем, во что верю, лишь бы быть с тобой.

— Я думаю, ты невероятна…

— В постели, — заканчиваю я. — Это всё, что ты обо мне знаешь. И это всё, что ты когда-либо узнаешь. Убирайся к чёртовой матери, Цезарь. Между нами ничего нет и не будет.

— Бриджит, я пытаюсь…

— Мне не нужно, чтобы ты пытался! Просто уходи!

— Бриджит, я предлагаю тебе всё, что в моих силах...

На мгновение меня почти захватывает нотка отчаяния, которую я слышу в его голосе. Он хочет меня. Он хочет меня так сильно, что стоит здесь, на моей парковке, и спорит со мной, хотя мог бы зайти в любой клуб или бар Майами и выйти оттуда с девушкой под руку. В этом есть что-то пьянящее, что-то соблазнительное, но я отказываюсь поддаваться на это. Тот факт, что это действительно соблазняет меня, злит меня ещё больше.

— Ты ничего мне не предлагаешь! — Кричу я. — Ты предлагаешь мне жизнь в тени, отношения, построенные на лжи, секретах и стыде. Ты предлагаешь мне будущее, в котором ты будешь притворяться, что меня не существует, всякий раз, когда твоя реальная жизнь встанет у нас на пути. Где я — нечто грязное и скрытое...

— Я бы никогда...

— Но ты это сделал. — Я качаю головой. — Вот как работает измена, Цезарь. Жена получает кольцо и уважение и всегда стоит на первом месте. Любовница получает квартиру, карманные деньги и обещание, что она никогда не будет для тебя чем-то большим, чем просто утехой.

— Ты не утеха, — протестует он, и что-то во мне обрывается.

— Я — ничто! — Слёзы снова наворачиваются на глаза, и я прогоняю их. — Я для тебя никто. Я просто девчонка, которую ты трахнул в гараже три недели назад, а теперь ты хочешь трахнуть меня снова. И ты для меня никто, и я не хочу снова с тобой трахаться.

Это ложь. Но я не собираюсь говорить ему об этом. И в конце концов, я говорю себе, что не хочу его. Мне даже память о нём не будет приятна. Не после того, как всё обернулось.

— Бриджит, если бы ты только меня выслушала…

— Я больше не хочу тебя слушать. Ты уже достаточно сказал и сделал. Просто уходи…

— Я сделал недостаточно…

— Я, чёрт возьми, беременна!

Я выкрикиваю эти слова, прежде чем успеваю себя остановить, как будто это какое-то магическое заклинание, которое поможет закончить этот разговор. Конечно, конечно, такой человек, как Цезарь, развернётся и сбежит, как только узнает правду. Конечно, меньше всего на свете он хочет быть привязанным к женщине из низшего сословия из-за ребёнка, с которой трахнулся лишь раз, и которая случайно залетела от него.

Но вместо этого он просто стоит, застыв на месте, и не сводит с меня глаз.

— Повтори ещё раз, — бормочет он, и я смотрю на него в ответ, недоумевая, почему он до сих пор не сбежал.

— Я беременна, Цезарь. Я ношу твоего ребёнка.