ЦЕЗАРЬ

Эти слова обрушились на меня, как физический удар, заставив замереть на месте и уставиться на Бриджит. На мгновение я усомнился, что правильно её расслышал. В гараже царит тишина, нарушаемая лишь нашим прерывистым дыханием, напряжение между нами искрит, как оголённый провод, и мне кажется, что мир только что сошёл со своей оси.

— Что ты только что сказала? — Мой голос звучит грубее, чем я рассчитывал, почти как рык. Она уже дважды это сказала, но мне кажется, что я что-то не то слышу. Наверное, так и есть.

Лицо Бриджит раскраснелось, грудь тяжело вздымается, когда она смотрит на меня своими прекрасными карими глазами, в которых теперь пылает ярость и что-то ещё… может быть, страх. Она скрещивает руки на груди, и я вижу, как слегка дрожат её пальцы. Она кричала и оскорбляла меня на протяжении всей ссоры, но теперь я вижу, что она на грани срыва.

Мне хочется подойти к ней, но я не делаю этого. Я не могу. Я словно застыл на месте.

— Ты меня слышал, — говорит она дрожащим, но решительным голосом. — Я беременна.

Беременна. Это слово эхом отдаётся в моей голове, и внезапно всё остальное исчезает. Званый ужин Константина, женщины, которых он выставлял передо мной напоказ, необходимость жениться на ком-то подходящем, всё это больше не имеет значения. Ничто не имеет значения, кроме женщины, стоящей передо мной, и ребёнка, которого она носит.

Моего ребёнка.

Волна чего-то первобытного и собственнического захлёстывает меня, такая сильная, что я едва не падаю на колени. Это всё меняет. Всё. Мне плевать на планы Константина, на его потенциальных невест и на то, что кто-то считает лучшим для семьи Дженовезе. Бриджит носит моего наследника, в нём течёт моя кровь, и это делает её моей в гораздо большей степени, чем любой брачный контракт или политический союз.

— Как давно ты знаешь? — Спрашиваю я, делая шаг к ней. Она тут же делает шаг назад, и я заставляю себя остановиться, чтобы не давить на неё, хотя все мои инстинкты кричат мне, что нужно сократить расстояние между нами.

— Несколько дней, — признаётся она, вызывающе вздёрнув подбородок. — Может, неделю.

Неделю. Она знала об этом уже неделю и ничего мне не сказала. Даже не попыталась меня найти. Эта мысль вызывает во мне вспышку гнева, но её быстро вытесняет что-то другое — яростная, непреодолимая потребность защитить её. Заявить на неё права. Убедиться, что она и наш ребёнок в безопасности и о них позаботятся.

— Почему ты мне не позвонила? — Требую я.

Она издаёт горький смешок.

— Позвонила тебе? Под каким номером, Цезарь? Ты трахнул меня на капоте своей машины и уехал, даже не оглянувшись. Ты не оставил мне своих контактных данных.

Обвинение уязвляет, потому что это правда. Я был настолько сосредоточен на том, чтобы всё было просто, чтобы не запутаться, что даже не задумывался о возможных последствиях. Раньше мне никогда не приходилось беспокоиться о них.

До той ночи я никогда не трахал женщину, не надев предварительно презерватив. Я даже не потрудился спросить её, принимает ли она таблетки. Непреодолимое желание оказаться внутри неё, почувствовать, как она обхватывает меня своими влажными и горячими губами, было слишком сильным.

Глядя на неё сейчас, видя боль и гнев в её глазах, я понимаю, каким грёбаным идиотом я был. Но я не испытываю ни малейшего сожаления. Ни малейшего.

— Ты могла бы найти меня, — говорю я, хотя, едва произнеся эти слова, понимаю, насколько они пусты.

— О, я тебя нашла, — резко говорит она, и в её голосе звучит что-то такое, от чего у меня кровь стынет в жилах. — После того как я получила положительный результат теста, я кое-что разузнала. Вбила в поиск твоё имя. Узнала, кем был твой отец. Узнала, из какой ты семьи.

Чёрт. Я сжимаю челюсти, понимая, что это значит. Она знает. Она знает о семейном бизнесе, о том, кто я такой, что я представляю. И, судя по выражению её лица, она не впечатлена.

— Значит, ты знаешь, — тихо говорю я.

— Я знаю достаточно. — Её голос звучит жёстко и неумолимо. — Я знаю, что у твоего отца были связи с мафией и что он умер при загадочных обстоятельствах. Я примерно представляю, что это значит. И я знаю, что не хочу иметь с этим ничего общего.

Эти слова бьют меня наотмашь. Я имел дело со многими людьми, которые боялись моего имени, моей репутации, но почему-то слышать это от неё, от женщины, которая всего три недели назад позволила мне трахнуть её с такой дикой страстью, ранит сильнее, чем я ожидал. И в её голосе нет страха. В её голосе отвращение… Как будто ей стыдно за то, что она позволила мне прикоснуться к ней. Как будто я — это то, от чего нужно держаться как можно дальше.

— Бриджит...

— Нет, — она поднимает руку, останавливая меня. — Я не дура, Цезарь. Я знаю, чем занимаются такие, как ты. Я знаю, какой жизнью ты живёшь. И я не подпущу к этому своего ребёнка.

Её ребёнка. Не нашего ребёнка. Её ребёнка. От этой мысли меня охватывает такая ярость, что я вынужден сжать кулаки, чтобы не наброситься на неё и не привести её в чувство.

— Это не только твой ребёнок, — говорю я убийственно спокойным голосом. — Это и мой ребёнок. Мой наследник.

— Твой наследник? — Она смеётся, но в её смехе нет ничего весёлого. — Боже правый, послушай себя. Это ребёнок, Цезарь. Человек. Не пешка в твоих мафиозных играх. В каком бы архаичном дерьме ты ни жил, я не хочу иметь с этим ничего общего.

— Ты права, — тихо говорю я, делая ещё один шаг к ней. На этот раз она не отступает, слишком рассерженная, чтобы отступить. — Он не пешка. Он моя кровь. Моё наследие. И ты носишь его.

На мгновение я осознаю, какой гнев, должно быть, испытывал мой отец, когда я уходил. Ощущение потери чего-то невосполнимого. Это самое близкое к сочувствию чувство, которое я когда-либо испытывал по отношению к нему, и мне нужно будет обдумать это позже, но прямо сейчас… Прямо сейчас мне нужно решить, что делать с Бриджит и ребёнком, о существовании которого я даже не подозревал, пока случайно не узнал о нём.

Что-то меняется в выражении её лица, на нём появляется тень неуверенности, когда она, кажется, впервые осознаёт, что этот разговор идёт не так, как она ожидала, и что я не собираюсь просто уйти и оставить её одну. Может, другой мужчина и поступил бы так, но я не просто какой-то мужчина. И она не просто какая-то женщина.

И это не просто какой-то ребёнок.

— Я хочу, чтобы ты поехала со мной в город, — говорю я ровным и сдержанным голосом, хотя внутри меня царит хаос. — Я позабочусь о тебе. Дам тебе всё, что тебе может понадобиться.

— Нет. — Слово выходит резким и незамедлительным. — Ни в коем случае.

— Бриджит...

— Я сказала «нет»! — Её голос становится громче, эхом отдаваясь в гараже. — Я никуда с тобой не пойду. Мне не нужны ни твои деньги, ни твоя защита, ни что там ещё, черт возьми, ты предлагаешь. Я просто хочу, чтобы ты оставил меня в покое.

Отказ поражает меня, как физический удар, но он также разжигает во мне что-то тёмное. Что-то, что не принимает отказа в качестве ответа. Что-то, что сформировалось за годы моего стремления делать то, что я хочу, и разбираться с последствиями позже. Это мой ребёнок. И то чувство, которое у меня было — неспособность отпустить Бриджит, теперь больше похоже не на желание, а на то, что я подсознательно знал, что мы сделали вместе.

Дону нужен наследник. И она подарила его мне.

— Ты не понимаешь, — говорю я, и мой голос становится опасным. — Это не просьба.

Её глаза расширяются, и я вижу, как на её лице впервые появляется страх. Ещё минуту назад это бы меня расстроило, но теперь я чувствую облегчение от того, что она осознаёт серьёзность ситуации, и что это совсем не похоже на то предложение, которое я сделал ей раньше.

— Ты не можешь меня заставить, — резко отвечает она, но её голос слегка дрожит.

— Не могу? — Я делаю ещё один шаг вперёд, и на этот раз, отступая, она упирается в верстак позади себя, оказавшись в ловушке. — Ты понятия не имеешь, с кем имеешь дело, красавица. Понятия не имеешь, на что я способен.

— Я знаю достаточно. — Теперь я слышу дрожь в её голосе. — Я знаю, что ты преступник. Я знаю, что ты причиняешь людям боль.

— Я защищаю то, что принадлежит мне, — поправляю я её. — А ты теперь моя. Ты и ребёнок, которого ты носишь.

— Я не твоя! — Вырывается у неё, грубо и отчаянно. — Я ничья! И я, чёрт возьми, не собираюсь быть какой-то мафиозной принцессой, запертой в твоей башне!

— Ты не будешь принцессой, — соглашаюсь я, и мой голос звучит мягко и смертельно опасно. — Ты станешь кем-то большим. Ты станешь матерью моего наследника. Женщиной, которая продолжит со мной моё дело. Женщиной, которая поможет мне укрепить моё положение здесь так, как я того хочу. А не потому, что кто-то другой выбрал это за меня.

Я вижу, как она пытается осмыслить это, найти выход, но его нет. Больше нет. В тот момент, когда она сказала мне, что беременна, её судьба была решена. Наши судьбы были предрешены.

— Я не пойду с тобой, — снова говорит она, но теперь в её голосе меньше уверенности. — Ты не можешь меня заставить.

— Могу, — просто отвечаю я. — И заставлю.

Прежде чем она успевает отреагировать, я двигаюсь. Годы тренировок, годы насилия и выживания сделали меня быстрее, чем она могла надеяться. Я хватаю её за запястье и оттаскиваю от верстака, но она тут же начинает сопротивляться.

— Отпусти меня! — Она пытается вырваться, другой рукой пытаясь ударить меня по лицу, но я ловлю и это запястье, заведя обе её руки за спину, и поднимаю её на руки, прижимая её руки к своей груди, чтобы она не поцарапала мне лицо. Я иду к машине, и она визжит, но мы слишком далеко от людей, чтобы кто-то мог ей помочь. — Цезарь, отпусти меня! — Бриджит вырывается из моих рук, от паники её голос становится высоким и резким. — Ты не можешь этого сделать!

— Я могу делать всё, что захочу, — говорю я ей, открывая водительскую дверь, чтобы посадить её на пассажирское сиденье с этой стороны. Если я посажу её с другой стороны, она выскочит обратно, прежде чем я успею её остановить. — Чем раньше ты это примешь, тем легче будет нам обоим.

— Это похищение! — Кричит она. — Это...

— Это так я защищаю свою семью, — перебиваю я её. — Теперь все изменилось, Бриджит.

Я проскальзываю на водительское сиденье и немедленно закрываю дверцы, прежде чем она успевает выскочить обратно, и она издаёт протестующий вопль.

— Пожалуйста, — выдыхает она, и отчаяние в её голосе почти заставляет меня остановиться. Почти. — Пожалуйста, не делай этого. Я… я запишу твой номер. Я дам тебе свой. Мы можем что-нибудь придумать. Но, пожалуйста, не забирай меня отсюда.

— Уже слишком поздно для этого, — твёрдо говорю я ей, заводя машину. — У тебя был шанс сделать это простым способом.

— Нет! — Голос Бриджит срывается, когда она понимает, что происходит. — Нет, пожалуйста! Это мой дом! Мастерская моего отца! Я не могу уйти! Я не хочу...

Что-то в её голосе — неприкрытая боль, искренний страх, — заставляет меня на мгновение замереть. Но потом я думаю о ребёнке, которого она носит, о моём наследнике, растущем внутри неё, о том, что всё может пойти не так, если я позволю ей остаться здесь одной и без защиты. О том, что она может сбежать, попытаться спрятаться от меня, попытаться уберечь меня от будущего, которое она открыла для нас обоих.

Она моя. Я должен был понять это в тот момент, когда прикоснулся к ней. Какая-то часть меня знала, иначе я никогда бы не трахнул её без защиты. Я никогда раньше не забывал об осторожности. Так и должно было случиться. Я знал, что это должна была быть она, и теперь всё сходится.

— Ты будешь в безопасности, — говорю я ей, и это правда. — Я буду оберегать тебя.

— Я не хочу быть в безопасности! — Кричит она. — Я хочу быть свободной! Для начала, свободной от тебя!

— Это роскошь, которую ты больше не можешь себе позволить. — Я сдаю назад, выворачивая машину с парковки. — Только не тогда, когда ты носишь моего ребёнка. — Я бросаю на неё взгляд. — Пристегни ремни безопасности. Я не собираюсь рисковать тобой и малышом.

Обратная дорога в город проходит в напряженном молчании. Бриджит смотрит в окно, прикрывая руками свой ещё плоский живот, по её щекам текут слёзы. Я хочу утешить её, сказать, что всё будет хорошо, но я знаю, что она мне не поверит. Пока нет.

Она поймёт. Когда она увидит, как хорошо я могу о ней позаботиться, как много я могу дать ей и нашему ребёнку, она осознает, что это был правильный выбор. Единственный выбор.

Я вижу, как она напрягается, когда мы подъезжаем к высотному зданию, вижу, как она раздумывает, не закричать ли ей и не сбежать ли, но я не дам ей такого шанса. Я заезжаю на подземную парковку, и я вижу, как меняется выражение её лица, когда мы спускаемся и я паркуюсь на большом бетонном пространстве.

Она уже выбирается из машины, когда я подхожу, чтобы открыть ей дверь, и я легко подхватываю её, обнимаю одной рукой за талию и поднимаю на руки. Она пытается выцарапать мне глаза и издаёт пронзительный крик, который эхом разносится по коридору, но я легко хватаю её за запястья и прижимаю к груди, направляясь к двери, за которой мы окажемся в безопасности.

Я держу её на руках, пока мы не подходим к лифту, где я опускаю её на пол. Бриджит поджимает губы и сверлит меня взглядом, пока я вставляю ключ-карту в замок пентхауса. Увидев это, она закатывает глаза.

— Конечно, у тебя есть свой чёртов пентхаус.

— Конечно, есть, — соглашаюсь я. — И «Феррари», и денег столько, что можно потратить десять тысяч на дешёвый предохранитель. Деньги для меня не проблема, Бриджит.

— Значит, ты считаешь, что и всё остальное не должно быть проблемой. — Она отворачивается от меня, и я чувствую, как между нами возникает дистанция. То электричество, которое было между нами в ту первую ночь, та обжигающая связь, погребено под слоями льда.

Сейчас она меня ненавидит, и я не могу её винить. Я не лучшим образом справился с этой ситуацией. Но я не мог дать ей шанс сбежать. Шанс сбежать и скрыть от меня нашего ребёнка, её саму, всё, что у нас могло бы быть.

Двери лифта открываются, и я вижу, что Бриджит готова бежать.

— Не утруждайся, — спокойно говорю я ей. — В дальнем конце есть лестница, но я поймаю тебя раньше, чем ты до неё доберёшься. Просто заходи в дом вместе со мной. Это не должно быть так сложно...

Она убегает. Так быстро, что мне приходится бежать за ней и ловить её уже в третий раз за сегодня. Я хочу перекинуть её через плечо, но помню, что с ней нужно быть осторожным, и снова несу её на руках, как невесту, не выпуская её рук, пока иду к двери своего пентхауса.

Внутри темно, за окнами от пола до потолка мерцают городские огни. Я не ставлю её на пол, а вместо этого направляюсь вверх по лестнице в гостевую спальню на втором этаже. Я втаскиваю её внутрь, закрываю за собой дверь и, наконец, ставлю её на ноги, убедившись, что заблокировал выход.

В тот момент, когда её руки снова свободны, она даёт мне пощёчину. Сильно.

Я не вздрагиваю. Я ожидал, что это произойдёт рано или поздно. Вместо этого я смотрю на неё сверху вниз и вижу, как она слегка съёживается.

Это не то, чего я хочу. Мне нравится её пыл и упрямство, то, что она противостоит мне и не боится меня. Но я также хочу, чтобы она руководствовалась здравым смыслом. Чтобы она поняла, что я могу сделать её жизнь лучше, как она уже сделала мою.

— Здесь ты будешь жить. — Я обвожу рукой большую роскошную комнату. Она просторная и удобная, с собственной ванной и фантастическим видом на город. — У тебя будет всё необходимое. Я буду приносить тебе еду и заботиться о тебе. Там есть ванная… — я указываю на смежную комнату. — Если тебе что-нибудь понадобится, просто дайте мне знать.

Она поворачивается ко мне, и я вижу выражение её лица, которого никогда раньше не видел. Не страх, не гнев, а что-то более холодное. Что-то, похожее почти на ненависть.

— Ты собираешься запереть меня здесь, — говорит она. Это не вопрос.

— Пока ты не успокоишься, — подтверждаю я. — Пока ты не поймёшь, что я тебе не враг.

— Ты похитил меня, — сухо говорит она. — Ты утащил меня из дома, от моей жизни, от моей работы. Как ты можешь не быть мне врагом? — Её губа едва заметно дрожит. — Я потеряю мастерскую.

— Ты её не потеряешь. Если есть ипотека, я её выплачу.

— Ты не сможешь удержать клиентов, — резко отвечает она. — Когда меня не будет, они уйдут в другое место.

— Мы найдём решение. — Вздыхаю я. — Мне не пришлось бы тебя забирать силой, если бы я мог быть уверен, что ты вернёшься домой ко мне.

— Это не мой дом, — шипит она. — Ты украл меня из моего дома. Ты гребаный мудак…

— Я отец твоего ребёнка, — просто говорю я. — И я буду заботиться о вас обоих, хочешь ты этого или нет.

Она долго смотрит на меня, и я вижу, как работает её мозг, пытаясь найти лазейку, выход. Но его нет. Больше нет.

— Я никогда тебя за это не прощу, — тихо говорит она.

Эти слова ранят, как она и хотела. Нет, они обжигают, проникают в самое сердце, прожигают меня насквозь. Она не это имела в виду, говорю я себе. Она поймёт и простит меня. Но сейчас мне нужно проявить силу. Мне нужно, чтобы она поняла, что всё изменилось.

— Тебе не нужно меня прощать, — отвечаю я. — Тебе просто нужно это принять.

Я делаю шаг назад, к двери, и она понимает, что сейчас произойдёт.

— Цезарь, подожди…

Но я уже закрываю дверь и поворачиваю ключ в замке. Звук эхом разносится по коридору, окончательный и бесповоротный.

Почти сразу я слышу, как она колотит в дверь с другой стороны и выкрикивает моё имя. Но я не оборачиваюсь. Я не могу. Это для её же блага, и для блага нашего ребёнка. В конце концов она это поймёт.

Я уже на полпути к выходу, когда слышу её голос, теперь более отчётливый, как будто она прижалась к двери.

— Ты думаешь, что победил, — кричит она, и в её голосе звучит обещание, от которого у меня стынет кровь в жилах. — Но ты даже не представляешь, какого врага ты нажил.