БРИДЖИТ

Все кончено. Эти два слова, произнесённые с такой уверенностью, наполняют меня облегчением. Я смотрю на Цезаря и понимаю, что верю ему. Я верю в это только потому, что он это сказал.

Я доверяю ему свою безопасность. Свою жизнь. Я знаю, что он сделает всё, что в его силах, чтобы обезопасить меня и нашего ребёнка, я только что это увидела. Я верю, что он хочет, чтобы я была в безопасности и защищена, и он хочет самого лучшего для меня, для нас, всегда.

Так почему же я не могу сказать ему о своих чувствах? Почему я не могу открыть рот и сказать: «Да, Цезарь, давай сделаем это»?

Может быть, потому, что его готовность защищать меня любой ценой напоминает мне о том, насколько опасно то, от чего он меня защищает. И я думаю, что я боюсь своих чувств, и того, что значило бы отдать себя такому мужчине, довериться ему не только своей жизнью, но и сердцем.

Я прикусываю губу, желая что-то сказать ему. Что-то, что убедило бы его в том, что я в него верю.

— Я знала, что ты придёшь, — тихо говорю я, когда мы начинаем двигаться к двери. — Я знала, что ты меня найдёшь.

Он замирает, его голубые глаза ищут мои.

— Ты знала?

— Конечно, я знала. — По крайней мере, это я могу сказать ему с абсолютной уверенностью. И по выражению его лица я вижу, что для него это что-то значит.

— Почему? — Вопрос звучит резко и уязвимо, чего я от него редко слышу. — После всего, что я сделал, после всего, через что я заставил тебя пройти, почему ты доверилась мне?

Я не могу сдержать улыбку, даже в этом залитом кровью складском помещении, где на полу остывает труп.

— Потому что ты слишком высокомерен, чтобы позволить кому-то другому забрать то, что принадлежит тебе.

Какое-то время он просто смотрит на меня. Затем уголок его рта приподнимается, не совсем улыбка, но близко к тому.

— Ты думаешь, дело в этом? В высокомерии?

— Разве нет? — Я смотрю на него, и мне вдруг хочется услышать, что он скажет дальше. Чтобы он убедил меня, что я могу отпустить ситуацию, и что стоит рискнуть и довериться ему во всём.

— Всё так и начиналось, — тихо признаётся он. — Когда я впервые забрал тебя, я хотел всё контролировать. Показать всем, что Цезарь Дженовезе вернулся и никому не позволит бросить ему вызов.

Он опускает руку на моё запястье, проводя по следам от наручников, и его челюсть сжимается от гнева при виде свидетельства моего заточения.

— Но дело уже не в этом, — продолжает он, снова глядя на меня. Его руки остаются на моих запястьях, словно ему нужно прикасаться ко мне, чтобы поверить, что я действительно здесь. — Уже давно не в этом.

Я чувствую, как пульс бьётся у меня в горле, а лёгкие сжимаются, словно мне трудно дышать. Он заставляет меня чувствовать себя так. Всегда заставлял. И я понимаю, что невозможно представить, что я могу испытывать такие чувства к кому-то другому. Представить, что это закончится, всё равно что потерять это.

— Тогда в чём дело?

Он так долго молчит, что я думаю, он не ответит. Когда он наконец говорит, его голос дрожит от эмоций.

— Хочешь знать, о чём я думал в те часы, когда не знал, где ты? Когда я думал, что, возможно, больше никогда тебя не увижу? — Он поднимает руки и обхватывает моё лицо ладонями, поглаживая большими пальцами мои скулы, как будто Тристан не стоит прямо здесь. И когда он прикасается ко мне, я тоже забываю обо всём. Я вижу только его, моего Цезаря, который смотрит на меня своими голубыми глазами. — Я думал о том, что ты ни разу не отступила передо мной. С той самой первой ночи, когда ты могла бы испугаться и подчиниться, ты сопротивлялась мне. Ты бросила мне вызов.

У меня перехватывает дыхание.

— Цезарь…

— Я никогда не встречал более упрямой, способной и свирепой женщины, чем ты, — продолжает он, не сводя с меня пристального взгляда. — Ты будешь прекрасной матерью нашему ребёнку. Я не мог бы представить себе лучшей жены.

Я чувствую, как на глаза наворачиваются слёзы, а ощущение, что я не могу дышать, усиливается. Ни один мужчина, с которым я пыталась встречаться или спала, никогда не смотрел на меня так, как он смотрит сейчас, словно я что-то ценное, за что стоит бороться.

— Я уважал тебя, когда ты была моей пленницей, — тихо говорит он. — Но где-то по пути я влюбился в тебя.

Эти слова бьют меня наотмашь. Я смотрю на него снизу вверх, пытаясь найти на его лице хоть какой-то признак того, что он лжёт, что это какая-то манипуляция. Но его глаза совершенно искренние, в них такая уязвимость, какой я никогда раньше не видела.

— Я знаю, что согласился дать тебе развод, когда всё это закончится, — быстро продолжает он, словно боится, что я помешаю ему сказать то, что он должен был сказать. — Я знаю, таков был наш уговор. Но, Бриджит, я не могу потерять тебя снова. Я не могу пережить то, что пережил сегодня, думая, что ты можешь уйти навсегда. Я знаю, что должен отпустить тебя после этого, но я не могу...

Он прерывисто вздыхает, и я понимаю, что моё молчание заставляет его нервничать. Цезарь Дженовезе, человек, который, не моргнув глазом, расправляется с соперничающими криминальными авторитетами, нервничает из-за меня.

— Я должен был сказать тебе раньше, — говорит он. — Я должен был сказать тебе до того, как дошло до этого. Но я боялся, боялся, что ты подумаешь, будто это просто очередной способ контролировать тебя, очередная ложь, чтобы держать тебя в ловушке. И, может быть, так оно и было вначале, но сейчас это не так. Это по-настоящему, Бриджит. То, что я чувствую к тебе, по-настоящему. Клянусь, я готов поклясться чем угодно, что это так.

Я открываю рот, чтобы ответить, но не могу произнести ни слова. В голове у меня каша, я пытаюсь осмыслить всё, что он только что сказал. Он любит меня. Цезарь любит меня.

Дело в том, что, кажется, я тоже его люблю.

Кажется, я влюбилась в него в тот день, когда он попросил меня показать ему мой мир. Когда он ел дешёвые хот-доги, катался на коньках и гулял со мной по пляжу. Когда он увидел мой дом и почувствовал себя как дома, а не испытал отвращение, потому что мой дом был намного меньше и хуже его собственного.

Я увидела его с другой стороны. И я до сих пор не знаю, как наши кусочки пазла складываются в единую картину, но всё это заставило меня захотеть найти способ их соединить. Узнать, как любить его и позволить ему любить меня, не теряя себя. Даже если это означает споры, отстаивание своей позиции и постоянные попытки во всём разобраться… я хотела попробовать. Как я ему и сказала.

И, возможно, дело было ещё и в сегодняшнем вечере, когда я часами сидела в том кресле, совершенно уверенная, что он придёт за мной. Не потому, что он владеет мной, не из-за моей беременности, а потому, что он хочет меня. Такую, какая я есть, такую неряшливую, такую бесхитростную и простую, какой я могу быть.

— Бриджит? — Его голос звучит неуверенно, и я понимаю, что слишком долго смотрела на него, ничего не говоря.

Прежде чем я успеваю найти слова, чтобы рассказать ему о своих чувствах, Тристан откашливается.

— Это очень трогательно, но, может быть, вы закончите этот разговор позже. Нам нужно двигаться, Цезарь. Пребывание здесь никому не поможет, и у нас есть несколько раненых. Ничего смертельного, но я уверен, что мужчины хотели бы, чтобы им наложили швы и отправили домой. Ты же знаешь, Цезарь, что лучше не задерживаться.

Нам нужно уходить. Я знаю это, чувствую настойчивость в словах Тристана и напряжение, охватившее Цезаря. Но я не могу перестать думать о признании Цезаря, о словах, которые я так и не успела ему сказать.

Он любит меня. И я думаю… нет, я знаю, что тоже люблю его.

Цезарь кивает и начинает вести меня к двери, но я на мгновение сопротивляюсь.

— Цезарь, то, что ты сказал раньше…

— Нам не нужно сейчас об этом говорить, — быстро отвечает он, ошибочно приняв мою нерешительность за отказ. — Я знаю, что это много для тебя и тебе нужно время, чтобы подумать…

— Нет, — перебиваю я, хватая его за руку. — Я не это хотела сказать.

В его глазах мелькает надежда, но прежде чем я успеваю продолжить, Тристан снова нетерпеливо откашливается.

— Не хочу прерывать ваш разговор, но нам правда нужно идти. Ради всего святого, Цезарь…

— Хорошо! — Цезарь перебивает его раздражённым голосом. — Отлично. Пойдём. Поговорим, когда вернёмся домой, — добавляет он, понизив голос. В его взгляде всё ещё теплится надежда, как будто он цепляется за мысль, что я скажу то, что он хочет услышать.

И это так. Но, может быть, нам лучше поговорить об этом позже, когда мы будем в безопасности. Когда мы будем дома.

Цезарь обнимает меня одной рукой, пока мы спускаемся по лестнице и идём через склад. По полу разбросаны тела людей Матвея, убитых отрядами Цезаря и Тристана. В воздухе пахнет порохом и кровью, и я радуюсь, когда мы наконец выходим на прохладный ночной воздух.

Прямо за дверью — лабиринт из черных внедорожников и вооружённых людей. Люди Цезаря и Тристана работали сообща, чтобы найти меня. При этой мысли я ощущаю странное тепло в груди. Может быть, после этого у Цезаря дела пойдут лучше, а не хуже.

— Миссис Дженовезе. — Ко мне подходит новый начальник службы безопасности Цезаря. — Вы ранены?

— Я в порядке, — заверяю я его, хотя у меня, скорее всего, останутся синяки от стяжек и наручников.

— А что с жертвами? — Спрашивает Цезарь.

— С нашей стороны двое погибших, несколько раненых. У команды Тристана тоже есть раненые. Выражение лица Круза мрачное. — Все люди Матвея, которые были здесь, мертвы.

Цезарь мрачно кивает.

— Доставьте наших раненых к дежурному врачу. Я хочу, чтобы здесь была проведена полная зачистка, никаких доказательств нашей причастности.

— Уже приступаем, босс.

Когда мужчины уходят координировать зачистку, Цезарь поворачивается к Тристану.

— Без твоей помощи ничего бы не вышло. Я у тебя в долгу.

— Ты мне ничего не должен, — отвечает Тристан, но в его голосе меньше враждебности, чем обычно. — У тебя были свои причины. На твоём месте я бы тоже себя подозревал. Я могу это понять, даже если мне это чертовски не нравится.

— Прошу прощения за недоразумение. — Цезарь протягивает руку. — Мир?

Тристан мгновение смотрит на протянутую руку, затем крепко пожимает её.

— Перемирие. Но, Цезарь, если ты ещё когда-нибудь будешь угрожать мне...

— Я не буду. Даю тебе слово.

В этом рукопожатии есть что-то почти церемониальное, как будто мы являемся свидетелями окончания конфликта, который неуклонно назревал с тех пор, как Цезарь вернулся домой. Я вспоминаю о торжественном мероприятии, о напряжении, возникшем между этими двумя мужчинами, и поражаюсь тому, как много всего изменилось.

— Я свяжусь с тобой позже, — говорит Цезарь Тристану, положив руку мне на поясницу. — А сейчас я хочу отвезти свою жену домой...

Где-то в темноте за складом раздаётся выстрел, и резкий звук эхом отражается от металлических стен. На долю секунды я не понимаю, что слышу.

Затем Цезарь спотыкается, хватается за плечо, и я вижу, как между его пальцами сочится кровь.

— Снайпер! — Кричит кто-то, и внезапно все начинают двигаться.

Меня хватают сильные руки и тянут к ближайшему внедорожнику, а вокруг раздаются выстрелы. Но я сопротивляюсь, пытаясь вернуться к Цезарю.

— Отпустите меня! — Я вырываюсь из рук того, кто меня держит. — Цезарь!

Он стоит на коленях, а его люди окружают его, пытаясь защитить от дальнейших выстрелов и одновременно выискивая стрелка. По его рубашке растекается кровь, тёмная и пугающая в резком свете фар.

— Уведите её в безопасное место! — Голос Цезаря напряжён, но по-прежнему властен. — Сейчас же!

— Я не оставлю тебя! — Я вырываюсь из рук, пытающихся увести меня, и опускаюсь на колени рядом с ним. — Не смей приказывать мне уйти от тебя!

Его лицо бледно, на лбу выступили капельки пота, но он всё ещё в сознании.

— Бриджит, тебе нужно...

Раздаётся ещё один выстрел, на этот раз ближе. Тристан появляется рядом с нами с пистолетом в руке, выкрикивая приказы своим людям.

— Там! — Один из людей Цезаря указывает на водонапорную башню примерно в двухстах ярдах от нас. — Вспышка из дула!

Раздаётся стрельба, когда обе команды открывают огонь по башне. В этом хаосе я прижимаю руки к ране Цезаря, пытаясь остановить кровотечение.

— Останься со мной, — шепчу я, и в моём голосе слышится ярость, несмотря на слёзы, текущие по моему лицу. — Не смей бросать меня, Цезарь Дженовезе. Не сейчас. Не раньше, чем…

Его голубые глаза с видимым усилием встречаются с моими.

— Бриджит...

Стрельба стихает, и я слышу, как кто-то кричит, что снайпер убит. Но дыхание Цезаря становится всё более прерывистым, его взгляд начинает блуждать.

— Нам нужно отвезти его в больницу, — говорю я, лихорадочно оглядываясь по сторонам. — Сейчас же!

— Босс, мы подготовили внедорожник, — кричит кто-то. — Мы позвонили доктору Эркли. Она позаботится о том, чтобы в больнице никто не задавал вопросов.

Они осторожно поднимают Цезаря, и я сажусь в машину рядом с ним, продолжая прижимать ладонь к его ране, несмотря на то, что кровь просачивается сквозь пальцы. Его кожа становится холодной, слишком холодной, а дыхание поверхностным и учащённым. Его глаза закрыты, и на мгновение мне кажется, что он потерял сознание.

Его глаза снова открываются, но взгляд расфокусированный, стеклянный.

— Люблю тебя, — шепчет он так тихо, что мне приходится наклониться, чтобы услышать его.

— Я тоже тебя люблю. Очень сильно. И когда тебе станет лучше, мы поговорим обо всём, хорошо? О разводе, о нашем будущем, о...

Но он меня больше не слушает. Его глаза снова закрыты, и на этот раз они не открываются, когда я зову его по имени. Я понимаю, что он меня не услышал, и смотрю на кровь, гадая, задела ли пуля что-то жизненно важное. Рана слишком низкая, чтобы быть уверенной. И я не врач. Я знаю только, что крови очень много.

— Нет, — шепчу я, и мой голос срывается. — Нет, нет, нет. Не делай этого. Не оставляй меня сейчас.

Внедорожник мчится по улицам Майами, мимо нас проносятся огни. Тристан сидит по другую сторону от Цезаря и разговаривает по телефону, координируя свои действия с врачом и сообщая ему о состоянии Цезаря. Но я могу думать только о мужчине, который лежит рядом со мной, слишком неподвижный, с бледным как смерть лицом.

Я должна была сказать ему раньше. Должна была послать Тристана к чёрту, сказать, что мы уходим через минуту, и произнести эти слова, когда он был в сознании и мог их услышать, когда я увидела бы облегчение и радость в его глазах. Вместо этого я подумала, что у нас есть время. Я подумала, что могу сказать это позже, в самый подходящий момент, когда мы будем одни.

Цезарь спас меня сегодня вечером, как я и знала. Он спас меня, потому что любит меня, потому что где-то посреди этой сложной, невозможной ситуации мы нашли что-то настоящее. И теперь я могу потерять его, так и не успев сказать, что не хочу разводиться, и хочу остаться с ним в браке не потому, что должна, а потому, что сама этого хочу. Потому что, несмотря ни на что, похищение, принудительный брак, опасный мир, в который он меня втянул, я не представляю свою жизнь без него.

Наверное, без него мне было бы безопаснее. Но я бы больше никогда не испытала тех чувств, которые он во мне пробуждает. И я не могу отпустить этого мужчину, мужчину, который хочет меня, несмотря на то, что я ему не подхожу, несмотря на то, что во мне нет ничего, что было бы уместно в его мире, теперь, когда я наконец поняла, что не вижу будущего без него.

— Пожалуйста, — шепчу я, прижимаясь губами к его лбу. — Пожалуйста, не оставляй меня. Я только что нашла тебя.

Кажется, мы только что нашли друг друга в тот день, когда были вместе вдали от всего этого. Я не могу смириться с тем, что это единственное воспоминание о нас, пытающихся стать теми, кем мы должны быть друг для друга.

Но Цезарь не отвечает. Его дыхание становится всё более прерывистым, и я чувствую, как его жизнь ускользает из моих рук.

Внедорожник с визгом останавливается у больницы, и внезапно вокруг нас оказываются люди: парамедики, медицинское оборудование, громкие голоса, отдающие приказы. Они укладывают Цезаря на носилки и везут его к двери, а его люди следуют за ними. Я выпрыгиваю из внедорожника вслед за ним.

Я пытаюсь подойти к нему поближе, пока они спешат к лифту, но кто-то меня останавливает. Я понимаю, что это Тристан.

— Пусть они сами с этим разбираются, — твёрдо говорит он. — Он в надёжных руках. Нам сообщат, как только появится что-то новое.

— Я его жена! — Протестую я, вырываясь из крепкой хватки, держащей меня за руку. — Мне нужно быть с ним!

— Лучшее, что ты можешь сделать для него сейчас, это позволить доктору Эркли спасти ему жизнь.

Сквозь закрывающуюся дверь я в последний раз вижу бледное лицо Цезаря, прежде чем он исчезает в лифте. И всё, что я могу сделать, это ждать и надеяться, что я не потеряла мужчину, которого люблю, прежде чем у меня появилась возможность по-настоящему быть с ним.

В приёмном покое стерильно и холодно. Я расхаживаю взад-вперёд, мои руки всё ещё в его крови, и я снова и снова прокручиваю в голове каждый момент этого вечера. Тристан, как ни странно, ждёт вместе со мной. Он звонит жене, чтобы рассказать о ситуации, а потом устраивается в пластиковом кресле в приёмном покое.

Я не могу избавиться от чувства вины. Он был там, чтобы спасти меня. Может, мне не стоило давать ему надежду на то, что это сработает. Может, мне стоило сбежать после того первого нападения и каким-то образом оказаться так далеко, чтобы он не смог меня найти, хотя в глубине души я понимаю, что это было бы бесполезно. Мне кажется, что я каким-то образом виновата в этом, хотя логически я понимаю, что это не так и что, если бы Цезарь не пришёл за мной, я бы сейчас подвергалась пыткам и, возможно, даже потеряла бы ребёнка из-за шока.

Это тоже был бы не лучший исход, но я не могу смириться с тем, что он, возможно, умирает прямо сейчас из-за меня.

— Бриджит. — Голос Тристана прорывается сквозь мои беспорядочные мысли. Он всё ещё здесь, всё ещё в крови после боя на складе, но почему-то выглядит спокойным. — Тебе нужно присесть.

— Я не могу. — Мой голос звучит хрипло, сорвано от слёз. — Я не могу просто сидеть и ждать.

— Он сильный, — тихо говорит Тристан. — Судя по тому, что я слышал, он через многое прошёл в своей жизни. Если кто-то и сможет это пережить, то только Цезарь.

Я хочу ему верить. Мне нужно ему верить. Потому что альтернатива — мир без Цезаря, в котором я никогда не смогу сказать ему, что я чувствую, и в котором мне придётся растить нашего ребёнка, даже не познакомив его с ним, такая альтернатива, слишком ужасна, чтобы о ней думать.

Доктор Эркли выходит из операционной спустя, кажется, несколько часов. Её халат помялся, а выражение лица невозможно прочесть. Моё сердце замирает, пока я ищу на её лице хоть какую-то подсказку о состоянии Цезаря.

— Как он? — Спрашиваю я едва слышным шёпотом.

Доктор Эркли снимает хирургический колпак, и секунда, прежде чем она заговорит, кажется вечностью, наполненной всеми моими худшими страхами.

А потом она улыбается.

— Он жив.