БРИДЖИТ

Приём у врача прошёл лучше, чем ожидалось. С ребёнком всё в порядке, и мне гораздо комфортнее общаться с этим врачом, чем с женщиной, которую привёл Цезарь. Впервые за несколько недель я чувствую, что снова могу нормально дышать, когда начинаю думать о ребёнке.

Я не могу сдержать довольной улыбки, выходя из медицинского корпуса прикрывая рукой свой всё ещё плоский живот. Цезарь будет доволен, когда я ему расскажу. Я также понимаю, что с нетерпением жду возможности поделиться с ним этой новостью. Поговорить с ним о нашем ребёнке и обо всём, что мне рассказал врач.

Это новое чувство. Я боюсь слишком пристально вглядываться в него, чтобы оно не разбилось вдребезги. Оно кажется хрупким. Я не верю, что у нас что-то получится, особенно когда я не знаю наверняка, что он чувствует ко мне, только то, что он хочет попробовать.

Из-за ребёнка? Из-за его наследника? Из-за того, что он хочет и дальше показывать средний палец Константину и всем, кто был против нашего брака? Из-за того, что наш секс — лучший из всего, что мы когда-либо испытывали, по крайней мере, я знаю, что это так, и он это подтверждает.

Или из-за того, что он чувствует то же, что и я... то, чему я боюсь дать название?

Почему я вообще об этом думаю? Я сказала Цезарю, что хочу попробовать, но при ярком свете дня, вдали от того маленького мирка, который мы создали для себя вчера, я всё ещё не уверена, что у нас что-то получится.

Вчерашний день заставил меня захотеть, чтобы всё было по-другому. Он заставил меня почувствовать, что Цезарь говорит правду, что ему нужна я, а не какая-то идеализированная версия меня, которая подходит другим женщинам из его мира, и что он предпочёл бы меня — неидеальную, с неровными краями, немного грубоватую, такой отполированной жене, как Изабелла.

Но это не отменяет всех трудностей, с которыми мы столкнёмся. Существующей опасности. Того факта, что его ребёнок будет расти в мире, где преступность и насилие, неотъемлемая часть всего, что здесь происходит.

Я не знаю, как совместить это с тем, как сильно я его хочу.

Четверо охранников, которые пришли со мной, следуют за мной из здания к черному внедорожнику, припаркованному у обочины. Я постепенно привыкаю к тому, что они постоянно находятся здесь, хотя и не понимаю, как я могу чувствовать себя комфортно, нуждаясь в защите, куда бы я ни пошла. Ещё одна проблема, которая мешает нам с Цезарем наладить отношения, это то, что у меня никогда больше не будет полной личной жизни за пределами нашего дома. Я никогда больше никуда не пойду одна, если мы останемся вместе. Может быть, даже если мы этого не сделаем. Я не удивлюсь, если Цезарь прикажет своей охране следить за мной до конца моих дней, даже без моего ведома.

Я сажусь на заднее сиденье внедорожника в центре ряда, позади меня двое мужчин, а впереди — двое. Я стараюсь не думать о том, что из-за этого у меня начинается клаустрофобия, или о том, что каждый раз, когда я сажусь в машину с охраной, я вспоминаю окровавленное лицо Марко и искорёженный автомобиль после первого нападения.

Наверное, мне стоит обратиться к психотерапевту. Ещё одна вещь, которую мне нужно добавить в список того, что мне нужно сейчас, чего я никогда не хотела до того, как в моей жизни появился Цезарь.

Я выдохнула и откинулась на спинку сиденья. По крайней мере, мы скоро вернёмся в пентхаус. Я устала после встречи, и… Из ниоткуда появляется фургон и врезается в наш внедорожник с такой силой, что нас подбрасывает. Ремень безопасности врезается мне в грудь, когда мы врезаемся в припаркованную машину, и я чувствую вкус крови там, где прикусила язык.

— Какого чёрта... — начинает говорить водитель, но его слова прерывает звук выстрелов.

Мужчина на пассажирском сиденье уже тянется за оружием, но их слишком много. Мужчины в чёрной одежде высыпают из фургона и двух других машин, которые окружили нас, машин, которые я не видела до этого момента, когда мои глаза снова фокусируются, и я встряхиваю головой, чтобы избавиться от головокружения. Стекла нашего внедорожника покрываются паутиной, когда пули попадают в армированное стекло. Я пригибаюсь, крик срывается с моих губ, когда я соскальзываю с сиденья в щель между ним и водительским сиденьем.

— Пригнись! — Один из охранников кричит, но я уже пригнулась как можно ниже и обхватила руками живот, чтобы защититься.

Перестрелка длится недолго. Четверо моих телохранителей стараются изо всех сил, по крайней мере, так кажется, судя по грохоту выстрелов вокруг меня и крикам, но их слишком мало. Я вижу это, когда в ужасе поднимаю глаза и вижу кровь, забрызгавшую окна, и тело одного из моих охранников, лежащее на пассажирском сиденье, как будто он пытался повернуться, чтобы что-то взять. Его лицо и руки в крови.

Моя дверь распахивается, и грубые руки хватают меня прежде, чем я успеваю закричать. В животе поднимается паника, когда я понимаю, что это происходит снова, и воспоминания о первом нападении угрожают парализовать меня. Я чувствую, как в горле поднимается ужас, слишком быстро, чтобы я могла его осознать.

Но я не позволю этим ублюдкам, кем бы они ни были, так просто меня схватить.

— Нет! — Я сопротивляюсь, брыкаюсь и царапаюсь, но их слишком много. Слишком много рук прижимают меня к земле, хватают за лодыжки, одна рука впивается мне в затылок, когда я пытаюсь ударить головой мужчину в балаклаве. Мне на голову надевают тканевый мешок, закрывающий свет, и вытаскивают из внедорожника.

— Осторожно с ней, — говорит кто-то с сильным акцентом — похоже, русским. — Босс хочет, чтобы она осталась целой.

Меня заталкивают в какой-то фургон, и я ударяюсь о металлический пол с такой силой, что у меня перехватывает дыхание. Вот вам и «осторожно». Я сдерживаю стон, прижимая руку к животу. Я не знаю, в курсе ли они, что я беременна, и не уверена, станет ли от этого лучше или хуже.

Если они хотят, чтобы я осталась в живых, то, может быть, и лучше. Может быть, важно, что я беременна.

Я снова осознаю, как мало я знаю об этом мире, и о том, как защитить себя в нём. Я не знаю, как манипулировать этими людьми, чтобы обезопасить себя. Я не знаю, что сказать, а что нет, о чём солгать, а в чём признаться. Я не знаю, что сохранить в тайне.

Я слышу, как захлопываются двери, и затем мы трогаемся с места, машина, покачиваясь, отъезжает от места происшествия. Я снова чувствую руки на своих запястьях и лодыжках, закрепляющие их чем-то вроде застёжек-молний.

Я заставляю себя сохранять спокойствие и думать. Мой телефон был в сумочке, которая, вероятно, всё ещё во внедорожнике. Я запаниковала и не сообразила вытащить его до того, как они добрались до меня, и сейчас я мысленно ругаю себя, зная, что Цезарь мог использовать его, чтобы отследить меня. Хотя, даже если бы он был у меня, его бы просто забрали.

Но он поймёт, что что-то не так, когда я не вернусь домой. Наверняка охрана должна была проверить. Может быть, кому-то из них удалось вызвать его посреди боя.

Он придёт за мной.

Он должен прийти.

Из-за мешка на голове мне трудно дышать, а в фургоне пахнет моторным маслом и сигаретами. Первый запах почти успокаивает, хотя я и тоскую по дому, а от второго хочется кашлять и хватать ртом воздух, что было бы хуже всего, учитывая, как мало я могу дышать. Я слышу по крайней мере три разных голоса, говорящих на языке, похожем на русский, но не понимаю, о чём они говорят.

— Может, накачаем её наркотиками? — Говорит один из них через мгновение на английском, и у меня сжимается желудок. Я знаю, что он пытается меня напугать.

— Нет, — отвечает другой. — Босс хочет поговорить с ней, когда мы приедем.

— Мы убрали всю её охрану?

— Все четверо мертвы.

Они хотят, чтобы я знала, что все, кто был со мной, погибли. Я чувствую, как на глаза наворачиваются слёзы. В очередной раз люди погибли, пытаясь меня защитить. Конечно, они сами выбрали такую жизнь, но я чувствую себя ответственной. Я всегда буду чувствовать себя ответственной за что-то подобное.

Я проверяю стяжки на запястьях, пытаясь понять, можно ли их ослабить. Они не очень тугие, но, возможно, мне удастся их развязать, если у меня будет достаточно времени. Стяжки на лодыжках туже, и я понятия не имею, что с ними делать.

Кажется, что поездка длится целую вечность, но на самом деле мы останавливаемся примерно через тридцать минут. Меня вытаскивают из фургона и ведут по звукам, напоминающим хруст гравия под моими кроссовками, затем вверх по ступенькам. Дверь открывается, и становится слишком тепло, словно осеннее солнце, которое так приятно греет снаружи, безжалостно припекает это место.

Они усаживают меня на стул и, наконец, снимают мешок с моей головы. Я моргаю от резкого света, пытаясь сориентироваться. Мы находимся в помещении, похожем на офис на складе: бетонные полы, лампы дневного света и несколько предметов дешёвой мебели. Здесь есть окна, но они слишком высоко и слишком грязные, чтобы что-то разглядеть.

Вокруг меня стоят трое мужчин, все вооружены. Они молоды, им около двадцати пяти, и у них суровые лица, по крайней мере, они стараются выглядеть суровыми. Они нервничают, постоянно смотрят на часы и поглядывают на дверь.

— Босс скоро будет здесь, — говорит один из них остальным. Всё тот же русский акцент. У меня сжимается сердце. Мог ли Константин настолько разозлиться из-за решения Цезаря, что решил избавиться от меня? Это и есть та угроза жизни Цезаря, о которой меня предупреждала Изабелла?

В голове у меня крутятся разные варианты: что это уловка Константина, чтобы Цезарь согласился развестись со мной и тогда я останусь жива. Что они собираются убить меня, чтобы у Цезаря не было выбора, кроме как жениться на той женщине, которую они ему навязывают. Что Цезаря тоже притащат сюда, и Константин приедет, чтобы убить нас обоих.

В моей голове проносятся все самые захватывающие боевики и напряжённые сюжеты, которые я когда-либо видела или читала, и то, что я могу себе представить, настолько ужасно, что я надеюсь, что в реальности всё не так плохо.

Я с трудом сглатываю, когда мужчины оборачиваются ко мне, и откидываюсь на спинку стула, пытаясь выглядеть увереннее, чем чувствую себя на самом деле.

— Вы ведь знаете, что он придёт за мной, верно?

Тот, кто, похоже, здесь главный, — худощавый мужчина со шрамом от уха до подбородка смеётся.

— Твой муж? Да, мы на это рассчитываем.

Я изо всех сил стараюсь усмехнуться, не выдавая своего страха.

— Тогда вы глупее, чем кажетесь.

Он перестаёт смеяться и делает шаг ко мне.

— Следи за языком, принцесса. То, что босс хочет видеть тебя живой, не значит, что тебе должно быть комфортно.

Я уверенно смотрю ему в глаза.

— Давай. Бей беременную женщину. Уверена, это впечатлит твоего босса. — Внутри меня всё бурлит от эмоций, но, думаю, я неплохо справляюсь с блефом. По крайней мере, отчасти мне хочется узнать, насколько они заинтересованы в том, чтобы я осталась невредимой.

Он поднимает руку, но один из его товарищей хватает его за предплечье.

— Босс сказал не трогать её.

Первый мужчина стряхивает его руку, но отступает.

— Думаешь, ты крутая? Посмотрим, какой ты будешь крутой через несколько часов проведённых здесь.

Они оставляют меня в покое и запирают за собой дверь, хотя я слышу, как они тихо переговариваются за дверью. Я сразу же начинаю работать со стяжками, двигая запястьями вперёд-назад, пытаясь растянуть пластик. Это происходит медленно, и стяжки врезаются в кожу, но я чувствую, что они начинают поддаваться. Правда, я понятия не имею, что буду делать дальше. Мне нечем перерезать стяжки, которыми мои лодыжки привязаны к стулу, но, может быть, когда мои руки будут свободны, я что-нибудь придумаю. Может быть, я смогу схватить одно из их оружий.

По крайней мере, это лучше, чем просто сдаться.

Я уже почти справилась, когда слышу приближающиеся шаги. Тяжёлые, размеренные шаги, говорящие о власти. Дверь открывается, и входит мужчина, который явно здесь главный, судя по его поведению и тому, что он в костюме, в то время как остальные в форме.

Я с удивлением понимаю, что он не так уж и стар. Ему около сорока, может быть, чуть больше, чем Цезарю, если вообще больше. И он красив, что тоже удивительно, хотя зло не всегда уродливо. У него светлые волосы, коротко подстриженные под машинку, ледяные голубые глаза и волевой подбородок. Он останавливается передо мной, оценивающе глядя на меня, и я думаю, на кого он работает, если вообще работает. Действительно ли это как-то связано с Константином или этот человек представляет какую-то другую опасность?

— Миссис Дженовезе, — говорит он с ещё более сильным акцентом, чем у его подчинённых. — Прошу прощения за грубое обращение. Меня зовут Матвей Слаков.

Это имя мне ни о чём не говорит, но то, как он его произносит, наводит на мысль, что оно должно быть мне знакомо.

— Я должна знать, кто вы такой?

Он улыбается, но без всякого тепла.

— Возможно, нет. Но я очень хорошо знал отца вашего мужа. Дон Дженовезе и мой отец были… можно сказать, деловые партнёры.

Я нервно облизываю губы.

— Были?

— К сожалению, оба уже мертвы. Убиты одной и той же женщиной, так уж получилось. — Его улыбка становится резкой. — Валентиной Абрамовой. Хотя тогда она была Валентиной Кейн.

Для меня это не новость. Цезарь признался мне в этом на гала-ужине, где я познакомилась с Валентиной. Но Матвею не нужно знать, в какой степени я осведомлена о драме, окружающей всё это.

Я медленно вдыхаю, стараясь сохранять видимость уверенности, как будто всё это не имеет для меня никакого значения.

— Почему меня должна волновать древняя история? Я не имею к ней никакого отношения.

— Потому что она не древняя. Она очень даже современная. — Он пододвигает ещё один стул и садится напротив меня, достаточно близко, чтобы я могла почувствовать запах его одеколона. Он пахнет табаком и специями, но аромат слишком резкий, чтобы быть привлекательным. — Видишь ли, у моего отца и дона Дженовезе был план. Они собирались устранить Константина Абрамова и сами взять под контроль Майами после смерти его отца. Но Валентина узнала об их заговоре и позаботилась о том, чтобы оба поплатились.

Он откидывается на спинку стула и изучает меня.

— Я сбежал. Я слышал, что они послали людей, чтобы попытаться найти меня, но я скрылся. На некоторое время уехал в Россию, чтобы залечь на дно в одном месте за пределами Москвы. Очень холодном. Мне это совсем не по душе, после того как я провёл здесь всю жизнь. — Он улыбается, как будто мы друзья, разговаривающие друг с другом, и я свирепо смотрю на него.

— Какое отношение всё это имеет ко мне?

— Вы — ключ ко всему, миссис Дженовезе. Вы слабость вашего мужа. Его ахиллесова пята. — Матвей широко улыбается. — Цезарь думает, что может вернуться в Майами спустя двадцать лет и заявить о своих правах по праву рождения. Но он нажил себе врагов, и не только меня. Он высокомерный, безрассудный и упрямый. Бунтующий подросток в теле мужчины. И теперь, когда я забрал его жену, его последний бунт против власть имущих, он придёт за тобой. А когда он это сделает... — Матвей прикладывает палец к виску и изображает выстрел. — Я покончу с родом Дженовезе и заберу всё, что у него есть. Включая тебя.

Я хмурюсь.

— Я думала, его отец был союзником твоего отца.

— Так и было, — соглашается Матвей. — Но Константин забрал моё наследство. Он присвоил себе активы и интересы моего отца в качестве платы за предательство. Теперь у меня почти ничего нет, только то, что принадлежало мне, а это не идёт ни в какое сравнение с состоянием Дженовезе. У моего отца и дона Дженовезе были союзники. Мы объединим их и бросим вызов Константину.

Я смеюсь над этим. Ничего не могу с собой поделать.

— Я не так уж много знаю об этом мире, но даже я понимаю, что идти против Константина… это, пожалуй, самая глупая затея.

— Может быть, — допускает он. — Но есть вероятность, что Константин поблагодарит меня за то, что я избавил его от неудобного наследника Дженовезе, особенно если я попытаюсь заключить с ним мир, и женюсь на Изабелле Торино, соглашаясь на условия Константина, если они не будут слишком возмутительными, и буду подыгрывать ему, вместо того чтобы бороться с ним на каждом шагу, как это делает Цезарь.

— С какой стати он будет тебе доверять? — Выплёвываю я и Матвей смеётся.

— Ну, во-первых, я не имел никакого отношения к заговору моего отца. Я ни в чём не виноват. — Он улыбается мне с притворной добротой на лице. — А ещё Константин — дипломат. Это его самая большая слабость как руководителя. Он предпочитает слова насилию, мир войне. Если я предложу условия, он их рассмотрит, прежде чем прольётся кровь.

— Цезарь — наследник. Я его жена. Его беременная жена. — Я бросаю на него сердитый взгляд. — Не думаю, что Константин оставит это без ответа.

— И я думаю, он будет рад избавиться от назойливого комара — твоего мужа. — Матвей усмехается. — Я уверен, что твой муж скоро будет здесь, мои люди не так уж и трудно-преследуемы. В конце концов, я хочу, чтобы он тебя нашёл. Меня только раздражает, что моя первая попытка провалилась.

Я чувствую, как кровь стынет в жилах.

— Так значит, это ты напал на меня по дороге домой.

Он кивает.

— Ты оказалась настоящей дикой кошкой, Бриджит. Впечатляет. Мне почти хочется оставить тебя себе… но это доставит больше хлопот, чем стоит даже такая красавица, как ты. У меня есть планы, и я не позволю тебе их разрушить. Я не такой дурак, как твой муж.

Я с трудом сглатываю, стараясь не показывать свой страх.

— А что, если Цезарь убьёт тебя и заберёт меня обратно?

Матвей смеётся.

— Этого не произойдёт, милая. Ты можешь цепляться за эту маленькую надежду сколько угодно, но он не выиграет. У меня есть преимущество. Я готов к тому, что он придёт за тобой, помнишь? Я всё подстроил. Он попадётся в ловушку.

— Он будет ожидать, что это ловушка. — Я вздёргиваю подбородок. — И он будет бороться изо всех сил, чтобы вернуть меня.

Какие бы опасения я ни испытывала по поводу будущего с Цезарем, какие бы страхи и сомнения меня ни одолевали, это не одно из них. Я знаю, что он сделает всё возможное, чтобы вернуть меня. Я не знаю, добьётся ли он успеха, но я точно знаю, что он сделает всё, что в его силах.

По крайней мере, я могу на это надеяться.

Матвей усмехается и встаёт.

— Посмотрим, как всё обернётся, не так ли? А пока устраивайся поудобнее, Бриджит. И подумай, есть ли что-то, что ты хотела бы сказать своему мужу перед его смертью.

С этими словами он разворачивается на каблуках и уходит, закрыв за собой дверь и оставив меня одну.

Я резко выдыхаю, чувствуя, как пульс отдаётся в горле. Я не знаю, сколько у меня времени, сколько времени потребуется Цезарю, чтобы найти меня, чтобы всё свелось к победе либо его, либо Матвея. В любом случае мы с моим ребёнком выживем… или умрём.

Я не собираюсь отдавать всё на откуп Цезарю, как бы я ни была уверена, что он придёт за мной и не позволит Матвею легко победить.

Я возвращаюсь к работе с застёжками-молниями и ещё через двадцать минут наконец чувствую, как пластик поддаётся на моих запястьях. Я наклоняюсь вперёд, не сводя глаз с двери, пока разбираюсь с застёжками на лодыжках. Если они откроются, мне нужно будет как можно скорее вернуться к образу человека, скованного по рукам и ногам.

Путы на моих лодыжках стали крепче, но мне удалось ослабить их настолько, что, думаю, я смогу выскользнуть, если понадобится. Теперь мне остаётся только дождаться подходящего случая.

Это происходит раньше, чем я ожидала. Человек со шрамом возвращается в комнату один, вероятно, чтобы проверить, как я. Он беспечен, полагая, что я всё ещё совершенно беспомощна, и подходит слишком близко.

Я вскакиваю со стула и тянусь к его пистолету. Я не раздумываю, хорошая это идея или нет, у меня нет плана получше, но я не могу бездействовать. Он сильнее меня, но у меня есть преимущество внезапности.

Пистолет у меня в руках, и я на мгновение замираю, пытаясь найти предохранитель. Я никогда не стреляла из пистолета, я даже не знаю, как это делается, разве что по фильмам. Мужчина со шрамом пытается выхватить его у меня из рук, сыпля ругательствами на русском, и мы оба боремся за контроль над оружием, которое опасно выходит из-под нашего контроля.

Я поднимаю колено и с силой бью его в пах. Пистолет с грохотом падает на пол, вырываясь из наших рук, и я бросаюсь к нему, но мужчина со шрамом хватает меня за талию и швыряет на пол с такой силой, что у меня перехватывает дыхание.

Звук выстрела оглушает в этой маленькой комнате, и я слышу крики снаружи, когда врываются двое других мужчин. Они видят, что мужчина со шрамом прижимает меня к полу, а на полу валяется потерянный пистолет, и без колебаний достают собственное оружие.

Через несколько минут, когда все трое набрасываются на меня, меня заставляют снова сесть на стул. На этот раз они используют настоящие наручники, из которых я не смогу выбраться. Я чувствую, как у меня сводит желудок, когда они защёлкиваются, и на глаза наворачиваются слёзы от отчаяния. Я возвращаюсь к тому, с чего начала.

— Хорошая попытка, — рычит мужчина со шрамом, которому всё ещё явно больно. — Но ты всё равно умрёшь.

Он снова уходит, и я остаюсь наедине со своими мыслями и страхом. Но под страхом всё ещё теплится надежда. Это ещё не конец.

Цезарь придёт за мной. Я знаю, что придёт. И когда он это сделает, Матвей узнает, что именно происходит, когда кто-то угрожает тому, что принадлежит Цезарю Дженовезе.

Мне просто нужно продержаться до тех пор, пока он меня не найдёт.

Часы тянутся бесконечно. Мне приносят воду и сэндвич, сковывают мои руки перед собой, чтобы я могла поесть, но я не могу осилить много. Как только еду уносят, мне снова сковывают руки за спиной.

Я слышу, как они разговаривают снаружи, и с течением времени их голоса становятся всё напряжённее. Они ждут Цезаря, но его пока нет. Я прислушиваюсь к каждому звуку, надеясь услышать рёв двигателей или приближающиеся шаги, которые могут означать спасение.

Матвей возвращается через некоторое время после того, как у меня забрали еду, с ухмылкой на лице.

— Возможно, твой муж решил, что спасать тебя всё-таки не стоит. Возможно, мне придётся прибегнуть к более убедительным мерам. Возможно, даже послать ему палец. Или какую-нибудь часть твоего тела, с которой он больше связан. — Его взгляд скользит по мне, и я чувствую, как по коже бегут мурашки.

— Он придёт за мной. — Мой голос по-прежнему звучит уверенно, но я начинаю беспокоиться. Не из-за того, что Цезарь не придёт за мной, а из-за того, что может всё затянуться. Если за этим кроется что-то большее, чем я знаю, или кто-то помешал ему прийти.

— А он захочет? — Матвей ухмыляется. — Или он решит, что одна беременная женщина не стоит такого риска?

Я смотрю ему прямо в глаза. Я знаю, что он играет со мной, и я полна решимости не показывать ему, что я волнуюсь.

— Ты его совсем не знаешь.

Матвей долго смотрит на меня.

— Ты правда в это веришь, да? Что он рискнёт всем ради тебя.

— Я знаю, что он это сделает.

— Ты уверена? — Он с любопытством смотрит на меня. — Скажи мне, Бриджит, если бы Цезарю пришлось выбирать между тем, чтобы спасти тебя, и тем, чтобы сохранить свой статус главы семьи Дженовезе, что бы он выбрал?

Этот вопрос камнем ложится мне на сердце. Потому что, по правде говоря, я не знаю наверняка. Мне хочется верить, что я знаю, что выбрал бы Цезарь, но наши отношения ещё так молоды и так осложнены всем, что было до этого. Если бы Константин узнал об этом и поставил его перед выбором: спасти меня или знать, что он унаследует трон и получит шанс доказать самому себе всё, что ему нужно... отпустил бы он меня? От этой мысли меня тошнит.

Но потом я вспоминаю выражение его глаз, когда он нашёл меня после первого нападения. Отчаянное облегчение, то, как он обнимал меня, словно не мог заставить себя отпустить. То, как он изо всех сил старался исправить свои ошибки, показать мне, что он может быть таким, каким я хочу его видеть.

— Он бы выбрал меня, — твёрдо говорю я и понимаю, что на самом деле верю в это.

Матвей усмехается, явно разочарованный моей неизменной уверенностью.

— Скоро мы узнаем. Потому что так или иначе я получу от него ответ сегодня вечером.

Когда он уходит, я вижу в окне темнеющее небо. Наступает ночь, и где-то там Цезарь ищет меня. Я уверена в этом, и эта уверенность не имеет ничего общего с логикой и полностью связана с растущей между нами связью.

Он придёт за мной. И когда он это сделает, Матвей Слаков узнает, что нажил себе очень опасного врага.

Мне просто нужно продержаться ещё немного.