БРИДЖИТ

Слова Цезаря всё ещё звучат у меня в голове, пока я доедаю завтрак, который он нам принёс, и иду в душ. Как он и обещал, мне не приходится долго размышлять над этим, потому что он присоединяется ко мне. Его мышцы напрягаются, когда он встаёт под горячие струи воды и проводит руками по моему телу.

— Мне больно, — предупреждаю я его, и это правда, я чувствую, как боль разливается по всему телу от безжалостных толчков его члена со вчерашнего дня. Даже без пирсинга было бы сложно ублажать такого мужчину столько раз, сколько я его ублажала, но пирсинг добавляет остроты ощущениям, особенно когда я не привыкла так часто заниматься сексом.

Цезарь смягчается и отпускает меня, чтобы я могла сосредоточиться на мытье, но когда я в третий раз натыкаюсь на него в душе, я вижу, что он снова возбуждён. Я смотрю на него, чувствуя, как моё тело невольно напрягается от возбуждения, а его руки ложатся мне на бёдра, прижимая меня к стене душевой кабины, пока он опускается на колени.

— Я знаю, как это унять, — бормочет он, а затем его рот оказывается между моих бёдер, язык скользит по мне, не давая мне и шанса возразить, прежде чем моё удовольствие уже достигает пика.

Он слишком хорош в этом, и он это знает. Он слишком хорошо знает, что может сделать своим телом, своим ртом, своими пальцами. И так трудно сопротивляться, особенно когда я только что согласилась не делать этого, провести день так, будто всех проблем, которые делают наши отношения невыносимыми, не существует.

Поэтому я позволила ему довести меня до предела, позволила его языку довести меня до очередного умопомрачительного оргазма, пока он гладил свой член, стоя передо мной на коленях, а затем встал и кончил мне на живот и грудь, покрыв меня своей спермой, прежде чем отвести меня под воду, чтобы смыть с меня всё.

Если бы Цезарь не был боссом мафии, думаю я, пока он водит мочалкой по моему подтянутому животу, если бы он не был человеком, у которого есть враги, желающие причинить вред мне и нашему ребёнку, если бы он был обычным человеком с обычной работой, я бы не смогла уйти от него. Я бы не смогла сказать «нет».

Но если бы это было так, он бы меня не похитил. И кто знает, что бы тогда произошло? Он бы не сделал мне какое-нибудь нелепое предложение стать его любовницей вместо того, чтобы быть его девушкой. Думать о том, что было бы, если бы, невозможно, потому что, будь Цезарь другим человеком, изменилось бы так много всего, что это не имело бы никакого смысла.

Я вытираюсь полотенцем, выхожу из душа, оставляю волосы сохнуть на воздухе и иду в свою комнату за одеждой. Когда через пятнадцать минут я выхожу в синих джинсах, футболке с любимой группой и кедах Vans, Цезарь тоже выходит из своей комнаты. Он оглядывает меня с ног до головы, и уголок его рта приподнимается. Я бросаю на него сердитый взгляд.

— Что? Ты сказал, что я тебе любой нужна, и хочешь, чтобы я провела день с удовольствием. Поэтому я оделась как обычно. В чём проблема?

Цезарь улыбается и подходит ко мне. В его глазах горит огонь, который мгновенно даёт мне понять, что я неправильно поняла ситуацию.

— Никаких проблем, — бормочет он. — Ты мне нравишься такой. Ты мне нравишься в шёлке и бриллиантах не меньше, чем в джинсах и футболке.

Моё предательское сердце невольно трепещет, и я поднимаю на него взгляд, когда он подходит ко мне и кладёт руку мне на талию, наклоняясь, чтобы поцеловать меня. Как будто мы пара. Как будто всё это нормально.

Как будто наш брак не доживает до того дня, когда мы сможем развестись.

— Чем мы сегодня займёмся? — Спрашивает Цезарь, выпрямляясь. — Какую часть города ты хочешь мне показать? Я хочу увидеть его твоими глазами.

Я прикусываю губу и нервно её жую. Я не уверена, что он действительно хочет увидеть мой мир. Он сильно отличается от его мира. В его мире есть модные рестораны и дорогие клубы, секс, свет, деньги и власть. Я никогда не бывала в центре Майами. Мне нравится то, что за городом. Там меньше людей. Там тише.

— На самом деле я не очень хорошо знаю город, — признаюсь я. — То есть я прожила здесь всю свою жизнь, но в основном я жила в пригороде, рядом с мастерской. Там мне было комфортно.

— Тогда отведи меня туда. — Его тёмные глаза серьёзны. — Я хочу понять, что для тебя значит нормальная жизнь. Я хочу провести день, занимаясь тем, что тебе нравится.

Просьба настолько проста и искренна, что я чувствую, как мои стены начинают рушиться.

— Хорошо, — говорю я. — Но за рулём буду я. За рулём «Феррари», — уточняю я с блеском в глазах. — Я хочу прокатиться за рулём этой машины.

Цезарь ухмыляется.

— Ты хочешь прокатиться на моей машине?

— Мы же женаты, верно? — Я пожимаю плечами и дьявольски ухмыляюсь. — Что твоё, то моё, верно?

— Если ты разобьёшь... — предупреждает он, когда мы начинаем спускаться по лестнице, и я резко оборачиваюсь, сверля его взглядом.

— Ты, должно быть, шутишь. Если я её разобью? И это говорит человек, который привёз машину ко мне с проблемами в первый же день после покупки?

— Ты когда-нибудь водила «Феррари»?

— Нет, но я водила классические автомобили. Ты пробовал использовать гидроусилитель руля на некоторых из них? Гораздо сложнее. Твой «Феррари» легкотня.

Цезарь улыбается, и я могу сказать, что ему это нравится. Ему нравится, когда я дерзкая и уверенная в себе. На мгновение мне кажется, что он говорит правду, что я ему нравлюсь, независимо от того, вхожу я в круг светских львиц его мира или нет.

Эта мысль гораздо заманчивее, чем могла бы быть.

Плохая идея, думаю я, пока мы спускаемся в гараж. Мы не просто переступаем черту, мы стираем её. Это не улучшит ситуацию, а только усугубит неизбежный конец. Это подарит нам воспоминания, от которых мы не сможем избавиться, моменты, которых у нас никогда не должно было быть.

На самом деле мы не вместе. И нам незачем притворяться, что мы вместе. Но я обещала, поэтому я откладываю свои сомнения в сторону и следую за Цезарем в гараж, где он вручает мне ключи от «Феррари».

— Не терпится узнать, как ты водишь, — с ухмылкой говорит он, направляясь к пассажирскому сиденью.

— Куда едем? — Спрашивает он, когда я завожу двигатель.

— Мы возвращаемся в мой маленький городок, — твёрдо говорю я ему, выезжая с парковки. В зеркале заднего вида я вижу, как за нами выстраиваются два черных внедорожника, у меня не было иллюзий, что где-то не будет охраны, которая в какой-то момент будет наблюдать за нами. В мире Цезаря нет такой вещи, как полная конфиденциальность.

Это напоминание, в котором я очень нуждалась, учитывая то, чем мы занимаемся сегодня.

Мы уезжаем подальше от сверкающих небоскрёбов и дорогих кварталов в центре Майами, по пригородным улицам, усаженным пальмами и застроенным скромными домами. Чем дальше мы отъезжаем от города, тем больше я расслабляюсь.

— Расскажи мне, — говорит Цезарь, когда мы сворачиваем на знакомую улицу.

— О чём? — Я смотрю на него, наслаждаясь тем, как хороша машина. Несмотря на то, что я отчитала его за перегоревший предохранитель, машина ведёт себя просто идеально, и мне хочется открыть её и посмотреть, насколько быстро она может ехать.

— О твоей прежней жизни. Каково было расти здесь? — Он откидывается на спинку сиденья, явно не беспокоясь о том, как я вожу.

Я смотрю на него, удивлённая искренним интересом в его голосе.

— Это было… тихо. Нормально. Мы с папой жили в том же доме, в котором живу я... сейчас. Рядом с мастерской. Он всегда был рядом, когда мы ели и когда происходило что-то важное, всегда был рядом, если я в нём нуждалась, потому что работа была прямо за дверью кухни. Я ездила в школу на автобусе. Возвращалась домой и делала уроки за кухонным столом, пока он готовил ужин. По выходным мы вместе чинили машины и ходили на пляж.

— Звучит здорово. — Я понимаю, что в голосе Цезаря слышится лёгкая зависть, тоскливый намёк на тоску. — Мой отец точно не помогал мне с домашними заданиями и не делился со мной своими увлечениями. Его начальник службы безопасности научил меня обращаться с оружием. Между нами не было близости.

— Прости, — тихо говорю я. — Должно быть, тебе было тяжело.

Цезарь пожимает плечами.

— Я больше ничего не знал. Я был ценным активом. Не ребёнком.

Я прикусываю губу и сворачиваю на небольшую парковку, с одной стороны которой находится закусочная в стиле ретро, а на фасаде висит большая вывеска с надписью «Fran's Drive-In». Она стоит здесь уже несколько десятилетий, с красными виниловыми кабинками и официантками на роликовых коньках. — Папа каждый год приводил меня сюда на день рождения. По его словам, здесь готовят лучшие хот-доги в Южной Флориде.

Цезарь смотрит на скромный ресторанчик с неоновыми вывесками и клетчатым полом, и я не могу понять, что у него на уме.

— Ты хочешь поесть здесь?

— Ты сказал, что хочешь увидеть мой мир. — Я выключаю двигатель. — Вот он.

Внутри заведение выглядит точно так же, как я его помню: немного обветшалое, но чистое, наполненное запахом жареного лука и звуками классического рока, доносящимися из настоящего музыкального автомата. Официантка, которая нас обслуживает, выглядит так, будто работает здесь с момента открытия, её седые волосы собраны в пышный пучок, а униформа напоминает о другой эпохе.

— Что вам предложить, ребята? — Спрашивает она, доставая блокнот и карандаш.

— Один обычный хот-дог с квашеной капустой, один хот-дог с чили и луком, — говорю я, не заглядывая в меню. — Шоколадный молочный коктейль и порцию картофеля фри на двоих.

— Будет сделано, дорогая. — Официантка поворачивается к Цезарю. — А вам что?

Он изучает меню с таким усердием, словно пытается расшифровать иностранный язык.

— Мне то же самое, — наконец говорит он.

Когда она уходит, Цезарь с явным любопытством оглядывает ресторан.

— Ты правда приходила сюда каждый год?

— На каждый день рождения с пяти до восемнадцати лет. — Я сажусь в красную виниловую кабинку напротив него. — Папа говорил, что важно иметь традиции, что-то неизменное, даже когда всё вокруг меняется. Он готовил нам праздничные блюда дома, хотя нас было только двое, и каждый год мы ходили в одно и то же место на его день рождения. Ему нравилось однообразие, рутина. Комфорт и стабильность.

Цезарь смотрит на меня с выражением лица, которое я не могу до конца понять.

— Похоже, он был невероятным человеком.

— Так и было. — Я тереблю бумажную салфетку, думая о том, насколько это место отличается от модных ресторанов, в которые меня водил Цезарь. — Наверное, ты не это имел в виду, когда приглашал меня на свидание.

— На самом деле здесь идеально. — Он тянется через стол, чтобы накрыть мою руку своей. — Я вижу тебя с той стороны, с которой никогда раньше не видел.

— Что ты имеешь в виду? — Я чувствую, как мои плечи слегка напрягаются от его прикосновения. Это приятно. Слишком хорошо. Он ещё не убежал с криками, и в глубине души я хочу, чтобы он это сделал. Так было бы проще. Это подтвердило бы, что мы не подходим друг другу, что мы не можем быть вместе, если бы он отказался есть здесь и потребовал, чтобы мы пошли куда-нибудь ещё.

— Здесь ты расслаблена. Счастлива. — Он проводит большим пальцем по моим костяшкам. — Ты выглядишь так, будто здесь твоё место.

— Это комплимент или оскорбление? — Дразнюсь я, пытаясь разрядить обстановку шуткой, но Цезарь не даёт мне этого сделать.

— Ты знаешь, что это, — спокойно говорит он, не отпуская мою руку.

Официантка возвращается с нашими молочными коктейлями: густыми, старомодными шоколадными напитками с добавлением солода, взбитыми сливками и вишней. Цезарь делает осторожный глоток, и его брови удивлённо взлетают.

— Вкусно? — Спрашиваю я, забавляясь его выражением лица.

— Вкуснее не бывает. — Он делает ещё один глоток. — Кажется, я не пил настоящего молочного коктейля с детства. В нём больше сахара, чем я ел за последние годы.

— Чем ты развлекался в детстве? — Спрашиваю я, гадая, каким будет его ответ. Развлечения вряд ли входили в список занятий мафиозного отпрыска.

Цезарь становится настороженным.

— Мои представления о развлечениях и представления моего отца о том, чем следует заниматься, не всегда совпадали.

— Значит, ничего весёлого. — Я прикусываю губу и помешиваю соломинкой свой коктейль. — Стрельба по мишеням? Пинание щенков? Что должны делать дети мафиози?

Цезарь смотрит на меня, и на его красивом лице мелькает раздражение.

— Не все в мафии злобные ублюдки, — безапелляционно заявляет он. — Я знаю, что это расхожее мнение, но…

— Ты похитил меня, — напоминаю я ему, и он вздыхает.

— Мне нравились машины, — говорит он наконец. — Быстрые машины, мотоциклы, всё, что имеет двигатель. Когда мне было шестнадцать, я тайком сбегал на нелегальные уличные гонки.

Я вскидываю брови и чувствую, как по телу пробегает волна возбуждения, а затем сердце сжимается. Почему он должен быть криминальным авторитетом? Придурком, у которого есть враги и который принадлежит миру, в котором мне не место? Из-за этого встреча с ним, его присутствие, желание быть с ним кажутся ещё более несправедливыми.

— Полагаю, твой отец был против? — Спрашиваю я, подавляя это чувство.

— Он считал, что это недостойно наследника семьи Дженовезе. — Цезарь горько улыбается. — Он хотел, чтобы я тратил своё время на изучение бизнеса, власти и контроля, на то, чтобы стать таким же, как он, а именно этого я не хотел.

Я хочу расспросить его о том, почему он ушёл. Но я хочу, чтобы он открылся мне, поделился всем, что произошло. Если он собирается быть честным, как и обещал, то так и будет.

А это значит, что часть меня также хочет, чтобы он был нечестен. Тогда мне будет проще уйти. Я смогу указать на это и сказать, что он был нечестен, не поделился со мной всем, и хранил секреты.

Я могу убеждать себя, что Изабелла знала моего мужа лучше, чем я, и использовать это, чтобы утешить себя, когда после всего этого я останусь одна и буду желать мужчину, которого никогда не должна была хотеть.

Нам приносят еду, и какое-то время мы едим в уютной тишине. Цезарь с энтузиазмом набрасывается на еду, и я не могу сдержать улыбку при виде того, как этот сильный, опасный мужчина ест хот-дог за четыре доллара.

— Что? — Спрашивает он, заметив выражение моего лица.

Я прикусываю губу.

— Ничего. Ты просто… ты здесь выглядишь по-другому. — Я делаю вдох, наблюдая за ним. Никогда бы не подумала, что можно выглядеть сексуально, поедая простой хот-дог, но ему это каким-то образом удаётся.

Цезарь откладывает еду и настороженно смотрит на меня.

— По-другому как?

— Моложе. Менее… — я подбираю нужное слово. — Менее обременённый. Больше похож на того, кого я встретила в ту ночь, — признаю я. — Ты был дерзким и надменным, но в ту ночь казался намного моложе. После того, как ты вернулся, мне показалось, что ты постарел на десять лет.

— Спасибо, — говорит он с сарказмом, и я закатываю глаза.

— Я не это имела в виду. Я просто хотела сказать...

— Я понимаю, что ты имеешь в виду. — Цезарь проводит рукой по волосам. — На следующий день после нашей встречи всё началось. Встречи с Константином, требования жениться, настойчивые заверения в том, что я могу не унаследовать всё это. Я чувствовал себя стариком. А когда я здесь, с тобой, ем то, что обычно не ем, и притворяюсь нормальным… — Он сухо смеётся. — Мне действительно становится лучше.

— Но ты не можешь делать это каждый день. — Я смотрю на него через перегородку, снова чувствуя странную боль в груди. — Ты не можешь так жить.

Цезарь бросает на меня взгляд.

— Кажется, мы договорились не говорить об этом сегодня.

Я вздыхаю, тянусь за молочным коктейлем и киваю.

— Ты прав. — Но не думать об этом невозможно. Не думать о том, что этот мужчина никак не сможет жить со мной такой жизнью, изо дня в день.

После обеда я веду нас на единственный оставшийся каток, который открыт в дневное время. Там нет ничего особенного, и я вижу выражение лица Цезаря, когда мы заходим.

— Катание на коньках? — Цезарь смотрит на каток с чем-то похожим на тревогу. — Бриджит…

— Пойдём. — Я уже направляюсь к будке проката коньков. — Когда ты в последний раз делал что-то просто ради удовольствия? Что-то совершенно нелепое и бессмысленное?

— Я не уверен, что...

— Именно. — Я беру его за руку и тяну к будке проката. — Пора немного пожить, мистер Дженовезе.

Пятнадцать минут спустя мы оба ковыляем по катку в прокатных коньках, которые видали и лучшие времена. Цезарь, который в любой другой ситуации двигается с убийственной плавностью, изо всех сил пытается удержаться на ногах. Я не могу перестать смеяться, глядя на выражение напряжённой сосредоточенности на его лице, когда он хватается за стену.

— Это сложнее, чем кажется, — бормочет он, осторожно делая шаг вперёд.

— Ты слишком много думаешь. — Я кружусь на коньках перед ним, демонстрируя навыки, которые не использовала с двенадцати лет. — Просто расслабься и позволь инерции нести тебя.

— Тебе легко говорить. Ты же не собираешься падать на задницу перед своей женой, — бормочет он, и я с трудом сдерживаю смех. Он слышит этот звук и поднимает на меня взгляд, в его глазах такой блеск, что моё сердце замирает в груди.

— Беременной жены, — напоминаю я ему. — Если я могу это сделать, то и ты сможешь.

Он отрывает руки от стены и делает несколько неуверенных шагов, прежде чем схватить меня за руку для поддержки. В итоге мы смеёмся и спотыкаемся, и на мгновение я забываю обо всём остальном: об опасности, о принудительном браке, о том, что всё это, в конечном счёте, бессмысленно. Цезарь не сказал мне, что я не должна этого делать, и я нигде не вижу его охрану, хотя знаю, что они, должно быть, наблюдают за нами издалека.

На мгновение мы просто два человека, которые веселятся вместе.

К тому времени, как мы покидаем каток, солнце уже начинает садиться, окрашивая небо в розовые и оранжевые тона. Я везу нас на небольшой пляж, который всегда был моим любимым местом для размышлений.

— Ещё одна остановка, — говорю я Цезарю, когда мы паркуемся у воды. — Лучшее время дня в Южной Флориде.

Пляж почти пуст, лишь несколько бегунов и выгуливающих собак наслаждаются прохладным вечерним воздухом. Я сбрасываю обувь и иду к воде, ощущая песок под ногами и солёный бриз в волосах.

— Сюда я приходила, когда мне нужно было подумать, — говорю я Цезарю, когда он присоединяется ко мне у кромки воды. — Когда мой отец заболел, когда я пыталась понять, как управлять мастерской, когда жизнь казалась слишком сложной, чтобы с ней справиться.

Я чувствую на себе его взгляд.

— Что случилось?

— Рак лёгких. — Я выдыхаю через нос, сжимая и разжимая пальцы. — Он никогда не курил при мне, но курил много. Я видела пустые пачки в мусорном ведре. Думаю, я знала, что это случится, я всегда об этом беспокоилась, но видеть, как это происходит, совсем другое дело.

— Могу себе представить, как это тяжело, — тихо говорит Цезарь, и я киваю, чувствуя, как сжимается горло.

— Это было самое трудное, что мне когда-либо приходилось делать. — Я опускаю руку и касаюсь своего живота. — Часть меня рада, что мне не придётся ему это объяснять, а другая часть чертовски грустит из-за того, что он никогда не увидит своего внука. Это тяжело… терять того, кого любишь.

Цезарь поджимает губы и задумчиво смотрит на меня.

— Да, — наконец говорит он. — Это так.

Мы несколько мгновений стоим в тишине, прежде чем он снова заговаривает.

— О чём ты думала после, когда приходила сюда?

— Обо всём и ни о чём. — Я захожу на мелководье, позволяя волнам омывать мои ноги. — В основном я просто стараюсь помнить, что проблемы, которые кажутся огромными в данный момент, обычно решаются сами собой. Так или иначе.

— Я убедился, что это правда, — тихо говорит Цезарь, и я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на него. Он стоит на песке, держа в руке дорогие туфли, с закатанными рукавами рубашки и выглядит более расслабленным, чем когда-либо.

Солнце уже почти коснулось горизонта, окрасив воду в цвет жидкого золота. Цезарь подходит ближе и протягивает руку.

— Спасибо, — тихо говорит он.

Я смотрю на него, не отдёргивая руку. В конце концов, я обещала, даже если чувствую, как по мне разливается мягкое тепло, чувство, которое для нас слишком опасно. Возможно, даже опаснее, чем всё остальное в его мире.

— За что?

— За это. За то, что показала мне свой мир, за то, что позволила мне увидеть, какая ты, когда не боишься, не злишься и не планируешь побег. — Он подходит ближе, и я вижу, как напряжены его тёмные глаза. — За то, что дала мне представление о том, какой могла бы быть моя нормальная жизнь.

— Цезарь...

Но он уже наклоняется, чтобы поцеловать меня, и все слова, которые я собиралась сказать, растворяются в тепле его губ. Этот поцелуй отличается от тех отчаянных, жадных поцелуев, которыми мы обменивались раньше. Он нежный, сладкий и тёплый, но длится так долго, что, когда мы отстраняемся друг от друга, оба тяжело дышим.

Цезарь долго смотрит на меня, а затем его губы снова касаются моих, а руки жадно скользят по моему телу, пока сумерки сменяются темнотой и над нами появляются звёзды.

Пляж опустел, никого не осталось, чтобы увидеть, как он опускает меня на песок рядом с собой, сажает на себя верхом, а его рука скользит по моим волосам. Я чувствую, какой он твёрдый, его бёдра выгибаются, чтобы вжаться в меня, когда он впивается в мой рот, и я прерываю поцелуй, задыхаясь.

— Твоя охрана...

—...будет держаться на расстоянии, — стонет Цезарь, притягивая меня к себе для очередного поцелуя. — Они не будут смотреть. Я обещаю. Бриджит…

Я чувствую его желание в его прикосновениях, в том, как он не может остановиться. Моя кровь словно горит, и я не могу не думать о том, сколько раз я отказывалась заниматься сексом на пляже с бывшими парнями, думая о песке, влажности и других неприятных аспектах.

Теперь мне всё равно. Я могу думать только о том, как хорошо мне с ним, как он твёрд, как он хочет меня. Я могу оправдать это тем, что мы обещали не думать о причинах, по которым нам не стоит делать что-то подобное сегодня. И мне нужен повод. Я снова хочу его.

Его руки под моей футболкой, на моих бёдрах, он лихорадочно расстёгивает пуговицу на моих джинсах, пока я тянусь к его ремню. Мы снимаем с меня джинсы и бросаем их на песок, а я тянусь к нему и высвобождаю его. Я обхватываю рукой его толстый член с пирсингом, приподнимаю бёдра, и он просовывает пальцы под край моих трусиков, оттягивая их в сторону, пока я направляю его к своему влажному входу.

Достаточно одного его поцелуя, чтобы я стала такой мокрой. Чтобы я почувствовала, что умираю от желания снова ощутить его внутри себя. Я стону, опускаясь на него, чувствуя, как он наполняет меня сильнее, чем когда-либо прежде, почти до боли под этим углом. Но мне всё равно. Я снова скольжу вверх и вниз, наслаждаясь выражением лица Цезаря, страстью в его глазах, тем, как он заставляет меня чувствовать себя богиней, когда смотрит на меня вот так.

Я чувствую себя красивой. Сильной. Неудержимой, ведь я смогла так сильно возбудить такого мужчину, как он. От возбуждения у меня закипает кровь, когда я трусь об него, объезжая его член, а его пальцы находят мой клитор, доводя меня до быстрого и сильного оргазма. Мои колени упираются в песок, а на губах чувствуется соль от ветра.

Между нами здесь что-то первобытное, почти дикое. Цезарь хватает меня за бёдра, когда меня накрывает оргазм, и впивается в меня пальцами, входя в меня и постанывая, пока тоже не достигает разрядки. Он стонет, произнося моё имя, и прижимает меня к своему члену, пока горячие струи его спермы наполняют меня. Он тянется вверх, чтобы притянуть меня к себе для ещё одного поцелуя, и я чувствую, как он пульсирует внутри меня.

После этого мы лежим, переплетясь телами, на рубашке Цезаря и смотрим, как на темнеющем небе появляются звёзды. Мне должно быть неловко из-за того, что мы занимались сексом на общественном пляже, но я чувствую только удовлетворение, тепло и полное счастье.

— Нам пора, — наконец говорит Цезарь, целуя меня в висок. — Пока нас кто-нибудь не увидел и не вызвал полицию.

Я закатываю глаза, понимая, что это сарказм, но он прав. Нам пора. Мы не можем оставаться здесь всю ночь. Я чувствую укол разочарования, не желая, чтобы этот вечер заканчивался.

— Хотя... — Цезарь запускает руку в мой карман и достаёт ключи. — Я хочу тебе кое-что показать.

Я приподнимаю бровь.

— И что?

— Доверься мне. — В его глазах светится что-то, что может быть возбуждением, а может и опасностью. — Я хочу тебе кое-что показать. — Цезарь подбрасывает ключи в воздух и ловит их с улыбкой, от которой у меня внутри всё переворачивается.

— Садись, — говорит он, когда мы подходим к машине, и на его лице снова появляется то выражение, которое я помню с той первой ночи. Дерзкое. Уверенное. Авантюрное.

Взгляд, от которого мне хочется отдать ему всё.

— Куда мы едем? — Я скрещиваю руки на груди, и он ухмыляется.

— Без разницы. — Он открывает для меня пассажирскую дверь. — Куда угодно. Я хочу вести машину, и я хочу, чтобы ты была со мной.

Он заводит машину и едет по просёлочным дорогам, по которым, как я подозреваю, он ездил в ту первую ночь, когда у него возникли проблемы с машиной. Впереди нас ждёт длинный участок дороги, и Цезарь смотрит на меня с мальчишеской улыбкой на лице.

— Держись, — предупреждает он, и мы срываемся с места.

Он ведёт машину так же, как и всё остальное в своей жизни: с полной уверенностью и безрассудством, которые не должны меня возбуждать... но, боже, это так и есть. Мы мчимся по переулкам, мимо пальм и зарослей кустарника, и стрелка спидометра поднимается выше, чем должна.

Я должна бы бояться. Я должна была бы сказать ему, чтобы он сбавил скорость, подумал о ребёнке, был ответственнее. Вместо этого я смеюсь, пока ветер треплет мои волосы, а под нами ревёт двигатель. Я в восторге от того, что Цезарь делает это, что он не беспокоится обо мне или об опасности, что он достаточно уверен в себе, чтобы знать, что он сможет нас защитить.

И тут меня осеняет.

Я чувствую это, потому что мне это нравится. Потому что я бы хотела, чтобы мой партнёр был таким. Он всегда старается обеспечить нашу безопасность. Он уверен, что сможет это сделать, если я ему позволю, как сейчас. И когда Цезарь нажимает на педаль газа чуть сильнее, когда я вижу выражение его лица и улыбку на его губах, я чувствую что-то, чему могла бы дать название, если бы позволила себе. Я знаю, что чувствую к Цезарю Дженовезе в этот момент… и знаю, что не могу позволить себе признаться в этом.

Не вслух. И уж точно не при нём.

Но этот мужчина… тот, с кем я прямо сейчас? Это мужчина, которого я могла бы полюбить.

Я понимаю, какой он на самом деле. Не жестокий криминальный авторитет и не чрезмерно заботливый похититель, а тот, кто полон адреналина, свободы и желания раздвигать границы просто потому, что может. Это мужчина, которого я встретила… и это мужчина, которого я хочу. Если бы только я могла удержать его.

— Вот, — внезапно говорит он, снижая скорость и сворачивая на грунтовую дорогу, ведущую в лесную чащу. — Здесь сойдёт.

Я удивлённо смотрю на него.

— Сойдёт для чего?

Но он уже останавливает машину и тянется ко мне, и внезапно мы снова целуемся, отчаянно и жадно. Ковшеобразные сиденья не совсем подходят для того, что мы пытаемся сделать, но Цезарь не даёт мне времени на раздумья. Мои джинсы снова спущены, уже второй раз за час, и на этот раз вместе с трусиками. Он засовывает в меня пальцы, другой рукой поглаживая себя, и целует меня так, словно отчаянно хочет снова ощутить мой вкус.

Когда он откидывает спинку сиденья и укладывает меня так, что мои ноги оказываются у него на плечах, я вижу звёзды. Я чувствую запах соли, его одеколона и тёплой кожи, жар нашей кожи и запах секса, и я так дико возбуждена, что не знаю, как вообще смогу снова сказать этому мужчине «нет».

Его рот между моих ног, его язык в действии доводят меня до оргазма быстрее, чем я могла себе представить, и я едва успеваю подумать о том, что думает его охрана и где она находится. Это так приятно, всё, что он делает, приятно, и я сжимаю его волосы одной рукой, когда меня накрывает оргазм, и я выкрикиваю его имя. Он не останавливается, пока я не обмякаю и не начинаю задыхаться, а затем усаживает меня к себе на колени, откидывается на спинку сиденья, насаживает меня на свой член и безжалостно входит в меня.

— Я не могу, чёрт возьми, остановиться, — стонет он, уткнувшись лицом мне в шею, покусывая и облизывая чувствительную кожу зубами и языком. — Я не могу перестать трахать тебя. Каждый раз, когда я не внутри тебя, я думаю о том, когда смогу войти снова. Когда я могу кончить так, как могу кончить только с тобой. Когда я почувствую, как твоя идеальная киска обхватывает меня, словно была создана специально для меня. — Он сжимает мои бёдра, покачивая меня на своём члене, и снова впивается в мой рот, издавая голодный, нуждающийся звук глубоко в горле. — Боже, я всегда так сильно кончаю из-за тебя… Бриджит...

Мне нравится, когда он произносит моё имя. Мне больше всего нравится, когда он говорит это так, словно эти слова вырываются из него, настолько они полны желания и удовольствия, что я не могу думать ни о чём, кроме того, как сильно я не хочу, чтобы всё это заканчивалось.

Мгновение спустя он кончает, пульсируя внутри меня, его рука запутывается в моих волосах, пока он наполняет меня во второй раз за этот вечер. И я знаю, что если позволю ему, то мы будем делать это снова и снова, пока не закончится ночь.

Я так измотана, что уже начинаю сомневаться, смогу ли ходить, но я не хочу останавливаться. Потому что рано или поздно всё это закончится.

Он обнимает меня, прижимает к себе, как будто не хочет, чтобы я сейчас уходила. И я не хочу. Я хочу прижаться к его крепкой груди, почувствовать его внутри себя, притвориться, что каждый день может быть таким, как этот.

Я что-то чувствую к нему. Что-то глубокое и настоящее, чего я никогда ни к кому не испытывала. Но это не меняет того, кто он есть. Это не меняет того, насколько опасен его образ жизни и насколько опасен его мир, и это не меняет того, что я не вписываюсь в эту картину… и не хочу вписываться.

И я не могу смириться ни с чем из этого.

Особенно когда частью этого мира становлюсь не только я. В опасности буду не только я.

В опасности будет и наш ребёнок.