БРИДЖИТ

На следующее утро я просыпаюсь от запаха кофе и чего-то, что может быть блинчиками.

На мгновение я теряюсь, забываю, где нахожусь, как и каждое утро, когда просыпаюсь здесь. Я моргаю, чтобы окончательно проснуться, и на секунду меня охватывает паника от того, что я снова заперта в этом пентхаусе.

Затем я вижу золотое кольцо на своём пальце, отражающее утренний свет, и всё возвращается на круги своя.

Я согласилась выйти замуж за Цезаря Дженовезе. Я его жена, по крайней мере пока. И я больше не пленница.

Просто гостья.

Часы на прикроватной тумбочке показывают, что сейчас чуть больше восьми. Я медленно сажусь, потираю лицо руками, всё ещё не до конца привыкнув к тому, насколько здесь всё роскошно. Простыни невероятно мягкие, одеяло лёгкое, как пёрышко, и шелковистое на ощупь, а за подушки можно умереть. Я собираюсь украсть как минимум две из них, когда наконец уеду отсюда.

Потому что я уеду. В конце концов.

В моей памяти всплывает выражение лица Цезаря, когда он вчера подошёл ко мне в джакузи. Никто никогда не смотрел на меня так, как он, словно он изголодался по мне, словно он отдал бы всё, чтобы хотя бы раз повторить ту ночь, которую мы провели вместе.

Меня опьяняет то, как он на меня смотрит. От этого я теряю самообладание. Это заставляет меня задуматься, насколько плохо может быть, если я уступлю ему ещё раз.

Это чрезвычайно опасно, особенно учитывая, что сейчас все карты у него. Он — единственный, кто меня защищает.

Это должно быть деловое сотрудничество и ничего больше. Практическое соглашение, а не страстное.

Запах еды становится всё сильнее, поэтому я натягиваю халат поверх пижамы и босиком направляюсь на кухню. То, что я обнаруживаю, останавливает меня на полпути.

Цезарь стоит у плиты в темно-серых спортивных штанах и чёрной футболке, его тёмные волосы всё ещё слегка растрёпаны после сна. На одной конфорке стоит сковорода с чем-то, что определенно можно назвать блинами, а на другой шипит бекон. Кофеварка булькает, а на кухонном островке стоит ваза со свежими белыми розами, которой точно не было здесь вчера.

— Доброе утро, — говорит он, не оборачиваясь, словно чувствует, что я стою рядом. — Я не знал, что ты любишь на завтрак, поэтому приготовил всего понемногу.

Я смотрю на кухонный стол, на то, что он приготовил. Здесь есть блинчики, бекон, яичница-болтунья, свежие фрукты, нарезанные идеальными кусочками, апельсиновый сок и чашка горячего чая, который пахнет как «Эрл Грей». Именно такие завтраки можно найти в пятизвёздочных отелях.

— Ты всё это приготовил? — Я пристально смотрю на него. — Ты сказал, что не любишь готовить.

— Обычно я этого не делаю. Но для тебя я сделал исключение. — Он переворачивает блинчик, тянется за чашкой с чёрным кофе, и когда его взгляд скользит по мне с привычным жаром, я чувствую, как по коже пробегают мурашки.

Это просто чертовски несправедливо. Мне и так тяжело сопротивляться ему, напоминать себе, что до того, как я согласилась на всё это, он меня похитил. Этот Цезарь Дженовезе — человек, которому я не могу доверять и которого не должна подпускать к себе, не говоря уже о том, чтобы снова лечь с ним в постель. Перед таким красавцем практически невозможно устоять.

И вот он готовит мне завтрак, и это похоже на коварную атаку на мою силу воли.

— Почему? — Выпаливаю я, не сводя глаз с еды.

— Потому что я так захотел. — Он поворачивается и начинает раскладывать еду на тарелке, якобы для меня. — Садись.

Я сажусь, потому что не знаю, что ещё делать. Я была застигнута врасплох. Я не могу смотреть на него, поэтому смотрю на розы и осторожно касаюсь одного из лепестков.

— Они прекрасны.

— Флорист заверил меня, что они самые лучшие. — Он пододвигает ко мне тарелку и протягивает кружку с чаем. — Я заказал «Эрл Грей». Если тебе не нравится, я закажу что-нибудь другое.

— Всё идеально. Без кофеина? — Спрашиваю я, думая о ребёнке, и он кивает.

Чёрт возьми. Он всё предусмотрел.

Мы завтракаем в почти комфортной тишине, если не обращать внимания на напряжение, которое, кажется, преследует нас повсюду. Цезарь то и дело поглядывает на меня, словно пытается оценить мою реакцию на его домашние старания, и я ловлю себя на мысли, что мне интересно, чего он на самом деле добивается.

Еда восхитительная, это бесспорно. Я съедаю всё до последнего кусочка, и Цезарь улыбается мне, явно гордясь собой.

— Кажется, съедобно, — говорит он, доедая бекон.

— Не зазнавайся. — Я слезаю с барного стула и несу тарелку к раковине. — Я была голодна.

Он тихо присвистывает.

— Тебе трудно угодить.

— Я не просила меня ублажать, так что да. — Я оборачиваюсь и смотрю на него. — Какие у тебя планы на день?

— Работа. — Он делает ещё один глоток кофе. — Я ненадолго задержусь в офисе. После у меня несколько встреч. Я вернусь домой к ужину.

— Ты не обязан. — Я смотрю на него, и он спокойно встречает мой взгляд.

— Мне неинтересно проводить время с кем-то, кроме тебя, — тихо говорит он. — Я могу не успевать вернуться домой к ужину, но это будет связано с работой. А не с кем-то другим.

— Я не просила тебя хранить мне верность, — возражаю я, хотя мысль о том, что он может быть с другой женщиной, вызывает у меня приступ ревности, которого я не должна испытывать. — Этот брак ненастоящий.

— Я дал тебе клятвы. — Цезарь стискивает зубы. — Я намерен хранить их до тех пор, пока они имеют силу.

Я не знаю, что на это ответить. В его лице и голосе есть что-то такое, что заставляет меня замолчать, и всё, что я хотела сказать в ответ, застревает у меня в горле.

— Что ты собираешься объяснять по поводу того, почему ты женился на никому неизвестной женщине из бедного пригорода, а не на одной из этих драгоценных дочек мафиози? — Спрашиваю я наконец, сделав ещё несколько глотков чая и обретя дар речи. Цезарь прищуривается.

— Я собираюсь сказать им, что женился на женщине, на которой хотел жениться, и любой, у кого с этим проблемы, может поговорить со мной напрямую.

В его тоне есть что-то такое, что заставляет меня присмотреться к нему повнимательнее.

— Ты ведь не собираешься отступать, не так ли?

— Нет. — Его тёмные глаза серьёзны. — Я же тебе говорил. Я защищаю то, что принадлежит мне.

Я чувствую, как у меня в горле невольно сжимается комок.

— Я не…

— Да, ты моя. — Он ставит чашку с кофе на стол и не сводит с меня глаз. — Хочешь ты в этом признаться или нет.

А потом он встаёт и выходит из комнаты, оставляя меня одну.

Когда Цезарь уходит, я складываю посуду в раковину, чтобы её забрала уборщица. Хоть раз в жизни мне не придётся убираться, и я собираюсь насладиться этим. А ещё я хочу получше изучить пентхаус. Здесь красиво, хотя, на мой вкус, слишком идеально. Кухня, комната для развлечений и ещё одна комната, которая, похоже, используется как библиотека, просто мечта. Когда Цезарь уходит, я переодеваюсь в спортивную одежду и иду в тренажёрный зал, следуя тщательно продуманному плану тренировок, который подходит для моего положения.

Я читаю в гостиной, когда около пяти возвращается Цезарь, и по его выражению лица я понимаю, что встреча прошла не очень хорошо.

— Всё так плохо? — Спрашиваю я, закрывая книгу.

— Примерно так я и ожидал. — Он ослабляет галстук и садится напротив меня. — Три разгневанных отца требуют объяснить, почему их дочери недостаточно хороши для Дженовезе, а Константин ясно даёт понять, что мой брак — это политическая ошибка.

— Прости. — И я действительно прошу прощения, хотя часть меня хочет указать ему на то, что он сам навлёк на себя эту ситуацию.

— Ты не виновата. — Он проводит рукой по волосам. — Как прошёл твой день?

— Я потренировалась, прогулялась, почитала. — Я заставляю себя не говорить о том, как сильно я хочу быть на работе, и скучаю по грязи под своими ногтями, и запаху горячего металла. — Всё хорошо.

Цезарь прочищает горло.

— Есть ещё кое-что. — Он выглядит почти взволнованным, что странно для человека, который обычно излучает уверенность. — Я кое-что тебе принёс.

Он лезет в карман и достаёт бархатную коробочку. Я смотрю на неё, и мой желудок сжимается, когда я замечаю размер и форму, и гадаю, что же там будет внутри. У меня такое чувство, что я знаю.

— Цезарь, это...

Он открывает её, и на меня смотрит кольцо. Прежде чем я осознаю, что это для меня, я сначала думаю о том, какое оно красивое. Это солитер маркиз на тонкой золотом ободке, самый большой бриллиант, который я когда-либо видела, и я с трудом сглатываю, глядя на Цезаря.

— В этом нет необходимости, — выдавливаю я.

— У тебя должен быть полный свадебный комплект. Если ты не хочешь носить его после... — его голос на секунду срывается, но он продолжает: — ты можешь сохранить его для нашего ребёнка. Если родится мальчик, он сможет однажды подарить его своей невесте. Если родится девочка, возможно, она захочет сохранить это как семейную реликвию. Но это твоё, и делай с этим, что хочешь.

Он держит коробочку на ладони, и я благодарна ему за то, что он, по крайней мере, не пытается сам надеть его мне на палец в какой-то пародии на настоящую помолвку. Я осторожно достаю кольцо из коробочки и надеваю его на палец рядом с золотым обручальным кольцом, и бриллиант ослепительно сверкает на свету.

Оно великолепное... и я бы никогда не надела его в другой ситуации. Я слишком много работаю руками для чего-то подобного. Но сейчас, когда мне больше некуда пойти и нечего делать... должна признать, оно мне идёт. Оно простое и красивое и идеально мне подходит, отчего у меня в животе возникает странное чувство.

Мне оно нравится больше, чем следовало бы.

— Оно идеально тебе подходит, — шепчет Цезарь, протягивая руку, чтобы коснуться моей и повернуть её к свету. Мне приходится приложить все усилия, чтобы не отдёрнуть руку. В ту же секунду, как его пальцы касаются моей руки, по моей спине пробегает дрожь, и я чувствую, как у меня перехватывает дыхание.

Он по-прежнему оказывает на меня влияние, как бы сильно я этого ни хотела.

— Я купил его, потому что хотел, чтобы оно было у тебя, — медленно произносит Цезарь, наконец отпуская мою руку. — Но ещё и потому, что завтра вечером состоится гала-ужин. И мне нужно, чтобы ты пошла со мной.

Я широко раскрываю глаза и поворачиваюсь к нему.

— Прости, что?

— Благотворительный гала-ужин, — объясняет он деловым тоном, который, как я уже поняла, означает, что он не отступит от своего решения. — Важно, чтобы мы появились там вместе, особенно сейчас. Константину и другим боссам нужно показать, что я не отступлю от своего выбора жены.

От того, как он это говорит, у меня сжимается сердце.

— То есть я должна быть твоей женой-трофеем на весь вечер?

— Ты должна быть моей женой, — поправляет он, тщательно подбирая слова. — Во всех смыслах, пока мы женаты. Таково было наше соглашение.

Я хочу поспорить с ним, но он прав. Я согласилась на этот брак, пусть и под давлением. Пусть я и дала понять, что это временно.

— Они будут там? — Спрашиваю я, поджимая губы. — Те женщины, из которых ты должен был выбрать?

Цезарь слегка сжимает челюсти.

— Скорее всего, хотя бы две из них. Изабелла Торино и Элиза Ромеро.

Эти имена ударили меня под дых. Конечно, у них элегантные, изысканные имена. Конечно, они, вероятно, обладают всеми качествами, которых нет у меня: они воспитаны, у них есть связи, они рождены для такой жизни.

Какое мне до этого дело? Никакого. И я напоминаю себе об этом. Я не хотела иметь с этим ничего общего. Если они думают, что они лучше меня, это не имеет значения. Я не хотела здесь находиться и не хочу здесь оставаться.

— Отлично, — бормочу я, снова глядя на кольцо. Теперь оно кажется тяжелее, как будто на моём пальце камень.

— Бриджит. — Его голос звучит мягче, и когда я поднимаю глаза, в его взгляде появляется что-то почти нежное. — Ты моя жена. Это многое значит.

— Нет, не значит. — Я с трудом сглатываю. — Это не по-настоящему. Это ничего не меняет. — Я поднимаю руку, и в бриллианте вспыхивают разноцветные огоньки.

На мгновение на его лице мелькает что-то, может быть, боль или разочарование. Но это проходит так быстро, что могло и показаться.

— Тебе нужно что-то надеть, — говорит он вместо ответа. — Завтра я пришлю несколько вариантов.

И на этом разговор заканчивается. Он встаёт, поправляя пиджак, а я остаюсь сидеть с бриллиантовым кольцом на пальце и с нарастающим ощущением, что меня вот-вот бросят на произвол судьбы, независимо от того, хочет этого Цезарь или нет.

На следующее утро коридор выглядит так, будто здесь взорвался элитный бутик. На переносной вешалке висит по меньшей мере дюжина платьев, и каждое выглядит дороже предыдущего.

Шкатулки с драгоценностями лежат в отдельной сумке, а в другой сумке — коробки с обувью на мой выбор. Всё это ждёт, когда я отнесу это в свою комнату и разберусь, что надену сегодня вечером.

Я в растерянности смотрю на всё это. У меня никогда в жизни не было ничего настолько дорогого, а теперь я должна выбрать, что надеть, чтобы пообщаться с криминальной элитой Майами. Я не упускаю из виду иронию ситуации.

Я останавливаюсь на тёмно-изумрудном платье, которое выглядит элегантно, но не слишком броско. Оно облегает мои изгибы в нужных местах, а цвет подчёркивает красоту моих глаз. Вырез достаточно скромный, чтобы я не чувствовала себя полностью обнажённой: глубокий вырез в форме сердца с рукавами, спускающимися с плеч. Я дополняю образ простыми серьгами с бриллиантами и браслетом в тон, стараясь не думать о том, сколько они, вероятно, стоят. Я игнорирую все туфли на каблуках, которые прислал мне личный стилист Цезаря, и выбираю балетки, которые он купил мне раньше. Я не собираюсь выставлять себя дурой, надевая туфли на каблуках, что бы там ни думали другие женщины.

Макияж и причёска остаются простыми — мягкие локоны и светлые тона шампанского, которые идут моей коже. Когда я смотрю на себя в зеркало, я едва узнаю женщину, которая смотрит на меня в ответ. Она выглядит утончённой, ухоженной, так, будто принадлежит миру Цезаря. От этой мысли у меня сжимается сердце.

Я не хочу быть здесь своей. Это не мой мир, и никогда им не будет. Я не хочу, чтобы это был мир нашего ребёнка.

Цезарь ждёт меня в гостиной, когда я спускаюсь, и от того, как темнеют его глаза при виде меня, у меня внизу живота разливается тепло. На нём идеально сшитый чёрный костюм, подчёркивающий его широкие плечи и мускулистую фигуру, и мне приходится напоминать себе, что нужно дышать.

Мне приходится напоминать себе, что он мне не нужен. Что это не по-настоящему, и что я больше никогда не позволю ему прикоснуться ко мне.

— Ты прекрасно выглядишь, — бормочет он хриплым голосом, снова скользя по мне взглядом. — Отличный выбор.

Он подходит ближе, его рука касается моего плеча, и он смотрит на меня тем самым напряжённым взглядом.

— Я выбрал тебя не потому, что ты хорошо трахаешься, — шепчет он. — И никто не усомнится в моём выборе, когда увидит тебя.

От его слов у меня мурашки по коже. Я чувствую запах его одеколона — дымный, древесный аромат, от которого меня снова бросает в жар. Мне хочется прижаться к нему и одновременно сделать шаг назад, но я заставляю себя стоять на месте и не отступать.

Мне предстоит провести с ним всю ночь. Я не могу сейчас дрогнуть.

— Готова? — Спрашивает он, предлагая мне руку.

Я киваю, не доверяя своему голосу, и позволяю ему проводить меня до лифта. По дороге в гараж мы молчим, между нами искрит напряжение. Я знаю, что он тоже это чувствует, судя по тому, как он держится на некотором расстоянии от меня. Я не смею взглянуть на него, пространство слишком тесное, слишком замкнутое, чтобы я снова увидела этот жар в его глазах.

Он ведёт меня к «Феррари», и я отгоняю от себя все грязные мысли, которые он вызывает, и заставляю себя не смотреть ниже его бёдер, чтобы не узнать, говорил ли он правду, когда сказал, что его возбуждает один только вид машины, когда он вспоминает, что мы на ней делали.

Дорога сливается в размытое пятно городских огней. Я стараюсь сосредоточиться на пейзаже за окном, а не на том, как его руки лежат на руле или как напрягаются мышцы его бёдер, когда он переключает передачи. Мы подъезжаем к огромному особняку из белого камня с просторной зелёной лужайкой, ухоженной так, что во Флориде это стоило бы целое состояние. Женщины в дизайнерских платьях выходят из таких же дорогих машин, опираясь на руки мужчин в дорогих костюмах, а парковщики снуют вокруг, забирая ключи. Мне кажется, что я попала в кино.

— Помни, — шепчет Цезарь, когда мы подходим ко входу, и его рука тепло ложится мне на поясницу, — твоё место здесь. Ты моя жена.

Я хочу сказать ему, что моё место не здесь и никогда им не будет, но времени нет. Мы заходим в просторное фойе, вокруг нас собирается толпа, Цезарь провожает меня через прихожую и по коридору, пока мы не доходим до большого бального зала. Из двустворчатых дверей доносится струнная музыка, и я с благоговением смотрю по сторонам, когда мы входим внутрь.

Бальный зал великолепен: хрустальные люстры отбрасывают тёплый свет на мраморные полы, а из окон от пола до потолка открывается вид на сады по другую сторону просторного помещения. В углу играет струнный квартет, а официанты в белых пиджаках разносят шампанское и закуски.

— Цезарь! — Женский голос перекрывает окружающий шум, и я оборачиваюсь, чтобы увидеть приближающуюся к нам потрясающую блондинку. Она высокая и стройная, двигается с непринуждённой элегантностью, которая приходит с годами, проведёнными в привилегированных условиях. У неё идеальная фигура, облачённая в обтягивающее красное шёлковое платье, которое, вероятно, стоит больше, чем я заработала за полгода в мастерской. Даже больше. Она вся в бриллиантах, её макияж и причёска идеальны, а красота настолько безупречна, что я могу только представить, сколько стоит быть такой великолепной.

— Изабелла, — говорит Цезарь, стараясь говорить нейтрально. — Прекрасно выглядишь.

Изабелла Торино. Одна из женщин, которых ему предлагали в качестве потенциальной жены. У меня сжимается сердце, когда она целует воздух у щеки Цезаря, а её рука задерживается на его руке чуть дольше, чем нужно. Я стараюсь не пялиться, но это сложно. Я не могу представить, чтобы мужчина отказался от такой женщины. Она — то, чего хочет каждый мужчина.

— А ты, должно быть, Бриджит, — говорит она, поворачиваясь ко мне с улыбкой, которая не затрагивает её глаз. — Как… интересно наконец-то с тобой познакомиться.

То, как она произносит слово «интересно», ясно даёт понять, что она имеет в виду совсем другое. Я выдавливаю из себя улыбку.

— И тебе привет.

— Должна сказать, твоя свадьба стала для меня полной неожиданностью, — продолжает Изабелла лёгким тоном, но с какой-то резкой ноткой. — Так внезапно. Никто из нас не ожидал такого.

— Для нас это тоже было неожиданно, — спокойно говорит Цезарь, собственническим жестом касаясь моей поясницы. Я вижу, как Изабелла бросает на него взгляд, а её губы сжимаются в тонкую линию. — Но я не мог игнорировать свои чувства к Бриджит.

Лицо Изабеллы остаётся невозмутимым, но я вижу, как сжимаются её челюсти, и замечаю в её глазах гнев. Она бросает взгляд на мой живот, и я заставляю себя сохранять спокойствие и нейтральное выражение лица. Я понятия не имею, говорил ли Цезарь о ребёнке, но я не хочу сообщать эту новость этой женщине. Тем более что для того, чтобы мы узнали о моей беременности, мы должны были быть вместе до того, как он начал за ней ухаживать.

Это та тема, к которой я не хочу даже близко подходить.

— Прошу прощения, — говорит Цезарь, уже уводя меня. — Я хочу познакомить Бриджит с другими людьми.

Пока мы уходим, я чувствую на себе взгляд Изабеллы.

— Она кажется милой, — бормочу я.

Цезарь приподнимает уголок рта.

— Она… настойчивая.

Следующий час проходит в череде знакомств и светских бесед. Я встречаюсь с Константином Абрамовым, человеком, который, по словам Цезаря, возглавляет криминальные семьи здесь, в Майами, и который не одобряет наш брак, а также с его женой Валентиной, великолепной женщиной с иссиня-чёрными волосами и пронзительным взглядом, при виде которой мне становится немного страшно.

— Раньше она была наёмной убийцей, — шепчет Цезарь, когда мы отходим от них, и мне приходится заставлять себя не оборачиваться и не смотреть на неё в испуге. Хотя… то, что я почувствовала, глядя на неё, вполне объяснимо.

— Наёмной убийцей? — Шепчу я себе под нос, когда мы отходим подальше, и Цезарь смотрит на меня сверху вниз с непонятным выражением лица.

Он кивает.

— Да, — тихо говорит он. — Та информация, которую ты нашла об убийстве моего отца? Те загадочные обстоятельства? Это была Валентина. — Его губы слегка сжимаются. — Константин не пытался скрыть это от меня, когда я вернулся домой.

Я широко раскрываю глаза и не могу удержаться, чтобы не посмотреть в ту сторону, куда ушла Валентина.

— Что? — Шепчу я. — Как ты можешь… ты просто собираешься… ужинать с ней? После…

Цезарь поджимает губы.

— Это сложно объяснить, Бриджит. Но я не скорблю по своему отцу.

Затем Цезарь знакомит меня с Тристаном О'Мэлли, который пришёл со своей женой Симоной, красивой брюнеткой. Она сдержанная и спокойная, а Тристан довольно приятный, но я чувствую напряжение между ним и Цезарем. Они явно недолюбливают друг друга, и Тристан смотрит на меня оценивающим взглядом, который мне не нравится.

Я вижу, как симпатичная брюнетка смотрит на Цезаря с другого конца зала, и думаю, не является ли она ещё одной потенциальной невестой, но не спрашиваю. Я не уверена, что хочу это знать. Все женщины, которых я встречала до сих пор, красивы, сдержанны, великолепны и совершенны, а я чувствую себя гадким утёнком. Не потому, что я считаю себя уродливой, я знаю, что это не так, а потому, что я чувствую себя не в своей тарелке.

Никто здесь не захотел бы пожать мне руку, если бы я не была замужем за Цезарем. Они бы даже не стали иметь со мной дело. Я недостаточно хороша, чтобы чинить их чёртовы машины, не говоря уже о том, чтобы выйти за одного из них замуж. И я чувствую это в каждом их слове, в каждом взгляде: они слишком лицемерны, чтобы посмотреть мне в глаза и сказать, что они думают о нашем браке.

Мне почти хочется, чтобы это было по-настоящему, просто чтобы я могла послать их куда подальше без всякого лицемерия.

К тому времени, как мы рассаживаемся за ужином, у меня уже голова идёт кругом от попыток запомнить имена, лица и сложную сеть взаимоотношений между этими людьми. Я сижу между Цезарем и пожилым мужчиной, который рассказывает мне о своей яхте в мучительных подробностях.

Изабелла сидит прямо напротив меня, рядом с отцом. Я чувствую на себе её взгляд на протяжении всего ужина, пока заставляю себя ковыряться в еде. Это восхитительно: первое блюдо — салат «Цезарь» и тыквенный суп-пюре, затем идеально приготовленное филе, жареная стручковая фасоль и кабачки, с восхитительным пловом. Но мне трудно проглотить хоть кусочек, пока эта роскошная блондинка сверлит меня взглядом.

— Конечно, если ты не рождён для этой жизни, тебе может быть непросто приспособиться. — Голос Изабеллы прерывает мои размышления, и я понимаю, что пропустила первую часть разговора, но нет никаких сомнений в том, что она адресована мне.

— Я уверена, что Бриджит прекрасно адаптируется, — мягко вставляет Валентина Абрамова, хотя что-то в её тоне говорит о том, что она не совсем в этом уверена.

— О, я в этом уверена, — соглашается Изабелла. — Хотя, думаю, это должно быть непросто. Ожидания, ответственность, постоянный контроль. Не каждый для этого подходит.

Я чувствую, как Цезарь напрягается рядом со мной, как его рука находит мою под столом и нежно сжимает. Это должно меня успокоить, но я могу думать только о том, как права Изабелла. Я для этого не подхожу. Я механик из маленького рабочего городка недалеко от Майами, а не какая-нибудь мафиозная принцесса, рождённая для такой жизни.

— Бриджит вполне способна справиться с любыми трудностями, — говорит Цезарь, и в его голосе слышится предупреждение, от которого улыбка Изабеллы слегка дрогнула. Я чувствую, как предательски колотится моё сердце при этих словах, при мысли о том, что он заступается за меня.

Сегодня он само искушение в сшитом на заказ костюме, и из-за того, что он меня защищает, я легко забываю, что именно из-за него я здесь.

— Я в этом уверена, — язвительно отвечает она, но её взгляд остаётся холодным.

Разговор переходит на другие темы, но я едва могу сосредоточиться. Кажется, что стены смыкаются, а роскошное блюдо во рту кажется опилками. Мне нужен воздух. Мне нужно побыть одной. Мне нужно уйти от колкостей Изабеллы и от всех этих взглядов, устремлённых на меня.

— Извините, — бормочу я, резко вставая. — Мне нужно найти дамскую комнату.

Я не жду ответа, просто прохожу через бальный зал и поднимаюсь по парадной лестнице на второй этаж. Большинство гостей внизу, так что здесь блаженная тишина. Я нахожу балкон с видом на сад и выхожу на него, глубоко вдыхая прохладный ночной воздух, пахнущий цветами и солью.

Снизу доносятся звуки вечеринки: смех, разговоры, звон бокалов. Всё это кажется таким далёким, словно я наблюдаю за чужой жизнью через окно. Мне здесь не место, и никогда не будет. Цезарь поступил глупо, женившись на мне, а не на ком-то вроде Изабеллы, нравится она ему или нет.

Честно говоря, я не могу представить, чтобы она кому-то действительно нравилась.

— Сбежала?

Я не оборачиваюсь, хотя от голоса Цезаря по моей спине пробегает знакомая дрожь.

— Просто дышу свежим воздухом.

Он подходит ко мне и опирается руками на перила балкона.

— С Изабеллой бывает… сложно. Не обращай на неё внимания. Она ничего не значит.

— Она стерва. — Я с трудом сглатываю, глядя на сады. — Думаю, я знала, что всё будет именно так.

— Она ревнует.

Я, наконец, смотрю на него, удивлённая уверенностью в его голосе.

— Ревнует? Из-за чего?

— Из-за этого. — Он жестом указывает между нами. — Потому что я твой.

Я фыркаю, качаю головой и отворачиваюсь.

— Ты не мой. Если бы она знала, насколько фиктивен этот брак, что он закончится, как только всё уладится, она бы не ревновала.

— Я не уверен, что это правда.

Его мягкий голос пугает меня, и я снова смотрю на него.

— Что ты имеешь в виду?

Он придвигается ко мне, и внезапно воздух наполняется напряжением. Он ближе ко мне, чем следовало бы, и я вдруг отчётливо осознаю, что мы здесь одни, и как хорошо он выглядит в этом костюме, когда пиджак обтягивает его мускулистые руки, а лунный свет освещает резкие черты его лица.

— Бриджит... — Он бормочет моё имя, и у меня по спине снова пробегает дрожь.

Мне следует отойти. Мне следует спуститься вниз и встретиться с остальными участниками вечеринки. Я не должна стоять здесь, на этом балконе, со своим мужем, мужчиной, которому с каждой минутой становится всё труднее сопротивляться.

— Цезарь...

— Ш-ш-ш. — Он обхватывает моё лицо рукой, прижимает большой палец к подбородку и притягивает меня к себе. — Просто ни о чём не думай.

Он наклоняется, прежде чем я успеваю собраться с мыслями, и его губы прижимаются к моим. Его губы мягкие, полные и тёплые, а другая рука лежит у меня на пояснице, притягивая меня к себе, и на мгновение я теряю способность мыслить. Все мои чувства сосредоточены на нём: на ласке его губ, аромате его одеколона, вкусе вина на его губах. Его тело, твёрдое и мускулистое под костюмом, прижимается к моему бедру, пока он разворачивает меня так, что я оказываюсь спиной к балкону.

— Мы не будем заходить дальше, — шепчет он мне в губы, его рука скользит по моему бедру, когда он со стоном гладит меня. — Просто позволь мне поцеловать тебя, Бриджит. Позволь мне...

Его губы снова прижимаются к моим, и я протягиваю руку, чтобы оттолкнуть его, но вместо этого мои пальцы вцепляются в его пиджак, а тело выгибается навстречу ему. Он целуется лучше всех, кого я знаю. Его губы творят чудеса с моими губами, его язык скользит по моим губам, и мне кажется, что у меня нет другого выбора, кроме как впустить его.

И ощущение его тела рядом с моим… твёрдого, мускулистого и невероятно мужественного... Я чувствую, как подкашиваются мои ноги, как я поддаюсь тому, чему, как я знаю, должна сопротивляться. На мгновение я забываю, где мы находимся. Я забываю об Изабелле и её колкостях, об ожиданиях и пристальном внимании. Есть только Цезарь и то, что он заставляет меня чувствовать: желанной, защищённой, необходимой.

Взрыв смеха внизу разрушает чары, и я отстраняюсь, тяжело дыша. Глаза Цезаря потемнели от желания, его волосы слегка растрепались и завились от влажности.

— Бриджит. — Моё имя на его губах звучит хрипло от желания, и меня охватывает жар. Я чувствую, как моё сопротивление слабеет, как с каждой секундой растёт искушение прикоснуться к нему.

— Нам нужно вернуться, — шепчу я, но не делаю ни шагу в сторону от него.

— Нужно? — Его голос звучит грубо, а рука всё ещё лежит на моём бедре, большой палец рисует маленькие кружочки, из=за которых трудно сосредоточиться.

— Мы пропустим вечеринку.

— Тебе не всё равно? — Он смотрит мне в глаза, и если я скажу «нет», он поймёт, что я лгу.

— Ты привёл меня сюда, чтобы похвастаться, а не прятаться на балконе.

— Они тебя уже видели. — Он приподнимает мою юбку, и я понимаю, что его обещание не заходить дальше тоже под угрозой.

Если я сейчас не остановлю его, мы зайдём слишком далеко. Я жажду его, мои тонкие шёлковые стринги прилипают к коже от того, насколько я мокрая, и я собираюсь позволить ему сделать то, о чём потом пожалею. Я уже представляю себе эту картину: Цезарь на коленях, моя нога у него на плече, его рот между моих бёдер, мои руки сжимают перила, когда он наклоняет меня над ними, а его толстый член с пирсингом входит в меня так, как я отчаянно хочу прямо сейчас.

— Нам нужно спуститься, — повторяю я, протискиваясь мимо него. Я не хочу возвращаться на вечеринку, но и здесь оставаться не хочу, особенно когда Цезарь так близко и между нами такое напряжение. Только не тогда, когда я так близка к тому, чтобы умолять его о том, чего, как я ему сказала, я никогда ему не позволю.

— Тогда ладно, — голос Цезаря звучит хрипло от разочарования, но он берёт меня за руку и ведёт обратно по коридору. Мы спускаемся вниз, и я чувствую на себе взгляды, когда мы входим в бальный зал. Ужин окончен, струнный квартет снова играет, и Цезарь ведёт меня на танцпол. Я благодарна отцу за то, что он научил меня немного танцевать, когда я была маленькой. Мы кружились по гостиной под классическую музыку, и я балансировала, упираясь ногами в его ноги. По крайней мере, я не опозорюсь окончательно, хотя это совсем другое дело.

Цезарь хорошо танцует, уверенно и слаженно ведя меня за собой. Его рука тепло лежит у меня на спине, и я чувствую силу его объятий, когда он кружит меня. На несколько минут я позволяю себе раствориться в музыке и в том, как он смотрит на меня, словно я единственная женщина в комнате. Словно я единственная женщина для него.

Но я чувствую на себе тяжесть чужих взглядов. Константин наблюдает за нами с непроницаемым выражением лица, а Валентина что-то шепчет ему. Тристан старается сохранять невозмутимость, но что-то в его глазах говорит о том, что ему не нравится то, что он видит.

Мимо нас проплывает Изабелла в объятиях какого-то смазливого мужчины. Выражение её лица холодно. Когда наши взгляды встречаются, она поднимает бокал с шампанским в шутливом тосте, её улыбка резка и угрожающа.

— Они все смотрят на нас, — шепчу я на ухо Цезарю, стараясь не думать о том, как приятно от него пахнет. Как приятно ощущать его так близко. Он всё ещё возбуждён, я чувствую это каждый раз, когда наши тела соприкасаются. Это наводит меня на непристойные мысли. То, что я никогда бы не сделала на публике, но о чём не могу не фантазировать.

— Хорошо, — сухо говорит он, снова поворачивая меня. — Пусть смотрят.

Но я вижу напряжение в его плечах, то, как сжимается его челюсть, когда он замечает неодобрительный взгляд Константина. Дело не только в нас, дело в его положении, его власти, его будущем. А я — непредсказуемая переменная, которая может всё разрушить.

Одна ночь. Одна беспечная ночь может всё для него разрушить. Я не понимаю, почему он меня не ненавидит. Вместо этого он, кажется, хочет, чтобы я осталась с ним. Чтобы я показывала средний палец всем вокруг, кто не хочет, чтобы этот брак продлился долго.

Песня заканчивается, и Цезарь уводит меня с танцпола. К нам подходят другие люди — деловые партнёры, как я думаю, люди, чьё одобрение, я уверена, важно. Я улыбаюсь, киваю и поддерживаю светскую беседу, но мне кажется, что я играю в спектакле, где не знаю своих реплик.

— Ты отлично справляешься, — шепчет Цезарь во время короткой паузы в разговоре.

Но я не чувствую, что отлично справляюсь. Я чувствую себя так, будто плыву по течению, будто играю роль, для которой никогда не была предназначена. Каждая улыбка кажется натянутой, каждый смех — пустым. Я веду себя сдержанно, потому что не знаю, что можно говорить. Провести так всю жизнь… это кошмар, но вести себя так, как ведут себя эти люди, не менее отвратительно.

Когда к нам подходит Элиза, на этот раз с группой других женщин, я понимаю, что у меня проблемы.

— Бриджит, мы только что говорили о предстоящем благотворительном аукционе, — говорит она с милой улыбкой, которая не отражается в её глазах. — Я уверена, что ты захочешь принять в этом участие. Для жён очень важно поддерживать эти начинания.

— Конечно, — выдавливаю я из себя, хотя понятия не имею, о каком благотворительном аукционе она говорит. И, если мне повезёт, я разведусь до того, как это произойдёт.

— Изабелла возглавляет комитет, — продолжает Элиза. — Я уверена, она будет рада привлечь тебя к работе. Не так ли, Изабелла?

Изабелла улыбается, и её улыбка остра, как бритва.

— Я буду рада. Но должна тебя предупредить, это серьёзное обязательство. Мы ожидаем от членов нашего комитета определённого уровня... преданности делу.

— Я уверен, Бриджит найдёт способ внести свой вклад, — спокойно говорит Цезарь, но я слышу предостережение в его голосе.

— О, я уверена, что так и будет, — соглашается Изабелла. — В конце концов, у каждого из нас есть свои... сильные стороны. — Она презрительно оглядывает меня, и её намёк предельно ясен. Я чувствую, как мои щёки горят от смущения и гнева. Я хочу высказать ей всё, что думаю о ней и её комитете, но прикусываю язык. Ссора никому не поможет, особенно Цезарю.

Разговор продолжается, но мне кажется, что я нахожусь под водой, голоса звучат приглушённо и отдалённо. У меня сдавливает грудь, и я не могу вдохнуть полной грудью. В комнате слишком жарко, слишком многолюдно, слишком шумно. И на этот раз мне недостаточно просто выйти на балкон.

— Мне нужно уйти, — шепчу я Цезарю, когда женщины уходят.

Он пристально смотрит на меня, замечая моё бледное лицо и то, как я сжимаю клатч, словно спасательный круг.

— Ты в порядке?

— Я просто… мне нужно домой. Пожалуйста. — Я никогда ни о чём его не просила, но сейчас мне всё равно. Мне нужно выбраться отсюда.

На мгновение мне кажется, что он будет возражать, скажет, что нам нужно остаться. Но что-то в моём выражении лица, должно быть, убеждает его, потому что он кивает.

— Конечно, — говорит он, уже извиняясь перед новой группой подошедших гостей. — Бриджит нехорошо себя чувствует. Ранний срок, знаете ли.

О. Думаю, все знают о беременности. Я прикусываю губу, жалея, что меня не посвятили в эту историю, но сейчас не время об этом думать. Цезарь уверенно поддерживает меня за спину, ведя сквозь толпу к выходу. Мы прощаемся с Константином и Валентиной, с Тристаном и Симоной. Изабелла смотрит нам вслед с той же холодной улыбкой, и я знаю, что она уже планирует, как использовать это против нас. Я не сомневаюсь, что в какой-то момент она снова попытается создать мне проблемы.

По дороге домой мы молчим, слышен только гул двигателя «Феррари». Цезарь то и дело поглядывает на меня, но я смотрю в окно на проплывающие мимо огни, пытаясь осмыслить всё, что только что произошло.

Когда мы подъезжаем к пентхаусу, не говоря ни слова, я направляюсь прямиком к лифту. Я чувствую на себе взгляд Цезаря, но не оборачиваюсь, когда мы заходим в квартиру, демонстративно отворачиваясь от него. Я не могу. Если я посмотрю на него сейчас, то могу окончательно расклеиться, а я не позволю ему увидеть, как я сдаюсь. Эта ночь и без того была ужасной.

В своей комнате я аккуратно вешаю красивое платье и убираю дорогие украшения. Каждое из них кажется мне костюмом, который я снимаю после роли, на которую меня никогда не приглашали. Когда я смотрю на себя в зеркало после того, как переоделась в пижаму и смыла макияж, я снова становлюсь собой — просто Бриджит, дочерью механика, которая попала в передрягу.

Я опускаюсь на кровать и наконец позволяю себе прочувствовать весь груз прошедшего вечера. Резкие замечания Изабеллы, неодобрительные взгляды, постоянное ощущение, что меня осуждают и считают недостойной. Такова теперь моя жизнь, пока длится этот брак. Вот на что я подписалась.

От этой мысли мне хочется плакать, но я слишком измотана даже для слёз. Я просто хочу вернуться домой, в свой настоящий дом, в свою мастерскую, к той жизни, которую я понимала. Но эта жизнь теперь кажется невероятно далёкой, как сон, который я когда-то видела.

Я слышу шаги Цезаря в коридоре, слышу, как он останавливается у моей двери. На мгновение мне кажется, что он может постучать, может попытаться войти и поговорить о том, что произошло сегодня вечером. Но спустя долгую минуту его шаги стихают в коридоре, ведущем в его собственную комнату.

Я должна чувствовать облегчение. Я должна радоваться, что он даёт мне свободу. Но вместо этого я чувствую себя более одинокой, чем когда-либо, запертой в золотой клетке, не зная, как выбраться.

* * *

В течение следующих нескольких дней Цезарь, кажется, был полон решимости доказать, что он может быть идеальным мужем. Каждое утро я просыпаюсь рядом с букетом свежих цветов, не всегда роз, но иногда тюльпанов, лилий или маргариток, как будто он пытается понять, что я предпочитаю. Почти каждое утро он готовит завтрак, а когда не готовит, заказывает еду в ресторанах, о которых я никогда не слышала, но где подают самые невероятные блюда, которые я когда-либо пробовала.

Он покупает мне больше книг, когда замечает, что я читаю, приносит домой принадлежности для рисования, когда я упоминаю, что скучаю по наброскам, которыми обычно занималась в свободное время. Примерно через день в комнате для гостей появляются новые предметы гардероба, не модные дизайнерские вещи, а джинсы, футболки и сарафаны моего размера и расцветок, которые мне действительно нравятся. Здесь много зелёного, как будто он хочет, чтобы я поняла, что он помнит мой любимый цвет.

Это продуманно. Слишком продуманно.

— Ты не обязан продолжать это делать, — говорю я ему однажды вечером, когда мы ужинаем на крыше. Он попросил кого-то накрыть стол в стиле бистро, поставить свечи и принести несколько блюд из итальянского ресторана высокой кухни, расположенного неподалёку.

— Что делать? — Он откладывает вилку и смотрит на меня через весь стол, уставленный закусками. Мясные деликатесы, салат «Капрезе», самый вкусный болоньезе, который я только могу себе представить. Я знаю, чего он добивается, и я полна решимости не дать ему этого сделать, хотя чувствую, как в моей броне появляются крошечные трещины.

Потому что, по правде говоря, кое-что из этого мне нравится. Я никогда не знала, каково это, когда тебя балуют, угощают, дарят цветы и каждое утро удивляют изысканными завтраками. Ни один мужчина никогда так со мной не обращался, и мне трудно вспомнить, как всё начиналось, как в какой-то момент Цезарь держал меня в заточении в этом доме.

Это самое настоящее заискивание, постоянный поток бессловесных извинений, и мне трудно сохранять невозмутимость перед лицом этого. Особенно когда я так скучаю по своей прежней жизни, что иногда не могу не думать о том, что буду скучать и по этому, когда всё закончится.

— Это. — Я указываю на изысканное блюдо. — Подарки, романтические ужины, постоянное внимание. Я не собираюсь влюбляться в тебя только потому, что ты добр ко мне. И я не останусь здесь только потому, что попробовала лучшие блюда в своей жизни.

Цезарь на мгновение замолкает, крутя вилкой пасту.

— А что, если я просто пытаюсь убедить тебя остаться?

Я прищуриваюсь.

— Прости за то, как всё началось. — Он откладывает вилку и смотрит на меня прямым взглядом, который я не могу до конца понять. — Я похитил тебя, Бриджит. Я держал тебя в плену, пытался принудить тебя к браку. И я сожалею об этом, и о том, что всё вышло из-под контроля. Я знаю, что не могу это исправить, но, может быть, я смогу показать тебе, что я не просто тот, кто совершил эти поступки.

Честность в его голосе застаёт меня врасплох.

— Цезарь…

— Я хочу, чтобы ты была счастлива, — продолжает он. — Даже если это продлится всего лишь пока ты здесь. Даже если ты уедешь, как только всё закончится. Я хочу, чтобы у тебя остались хорошие воспоминания наряду с плохими... Но в действительности, я очень хочу чтобы ты осталась.

Я не знаю, что на это ответить. Часть меня хочет злиться, возводить стены и помнить, что всё это временно. Но другая часть меня, та, что с каждым днём становится всё сильнее, тронута его стараниями.

— Я счастлива, — тихо говорю я. — Или, по крайней мере, я не несчастна. Тебе не нужно так стараться.

Он пожимает плечами и снова опускает взгляд в тарелку.

— Может, я хочу стараться изо всех сил.

* * *

В пятницу вечером он приглашает меня на ужин в ресторан, столик в котором нужно бронировать за несколько месяцев, а потом мы идём в театр. Я никогда раньше не была на настоящем театральном представлении: с оркестровой ямой, бархатными креслами и программками толщиной с журнал.

Но перед этим мы посетили ресторан при театре.

В этом ресторане не указывают цены в меню, а само заведение похоже на дворец: мрамор, хрусталь, кожа, а на одной из стен — огромный аквариум с экзотическими рыбками. Цезарь купил мне новое платье, несмотря на то, что мой шкаф ломится от одежды: весенне-зелёное кружевное платье, которое идеально мне подходит, и жемчужные украшения в тон.

Еда невероятная. Я пробую лосося с трюфелем, пасту с чернилами кальмара и гребешок с каким-то воздушным кремом, который взбивают прямо на тарелке. Блюдо за блюдом, они больше похожи на произведения искусства, чем на еду. Это красиво и вкусно, но я не могу отделаться от ощущения, что всё это снова притворство. Я никогда не смогу вписаться в такие места. Мне не суждено было жить такой жизнью.

Но в кои-то веки я стараюсь не показывать, что чувствую. Что-то внутри меня хочет, чтобы Цезарь не думал, что этот вечер — очередная неудача. Хочется сберечь его чувства, и это меня пугает. Когда я начала заботиться о его чувствах?

Спектакль в театре идёт на другом языке, но мне всё равно нравится это зрелище. Я потягиваю газированную воду, пока Цезарь наслаждается бокалом вина. Он то и дело поглядывает на меня во время представления, и я понимаю, что он пытается понять, нравится ли мне. Во время антракта, когда он принёс мне шампанское и газировку, он наклонился ко мне с ухмылкой на губах и прошептал на ухо:

— Знаешь, что мне в этом нравится?

Я заставляю себя не поворачивать голову. Если бы я это сделала, наши губы оказались бы слишком близко друг к другу.

— Что?

Цезарь довольно хмыкает.

— Ты больше не пытаешься сбежать.

— Я не убегаю, потому что бежать некуда, — говорю я, стараясь, чтобы мой голос звучал непринуждённо. — Ты сам об этом позаботился.

Он откидывается на спинку кресла, делает глоток шампанского и не сводит с меня глаз.

— Это единственная причина?

Я вздыхаю, глядя на него… на этого мужчину, который, как я начинаю понимать, гораздо сложнее, чем я думала. Когда я была его пленницей, всё было просто. Он был придурком, который меня похитил, а я хотела вырваться на свободу. Но теперь он мой муж. Он покупает мне украшения и придумывает интересные свидания, несмотря на мои заверения, что всему этому рано или поздно придёт конец, он дарит мне цветы и готовит для меня.

А ещё он жестокий преступник, который совершал такие вещи, о которых я даже не подозреваю и которые не могу себе представить.

— А это важно?

Цезарь поджимает губы.

— Для меня это важно.

Второй акт начинается до того, как я успеваю ответить, но его слова остаются со мной до конца вечера. По дороге домой мы сидим в тишине и смотрим, как за окном проносятся городские огни. Я ловлю себя на мысли, что мне становится всё легче.

Слишком просто. Я начинаю с нетерпением ждать утра. Чтобы узнать, какие цветы появятся на прилавке. Я начинаю гадать, какие планы у Цезаря на вечер. То, что он делает, может, и не работает так, как он задумал, но на меня это как-то действует, и мне нужно сбавить обороты.

Я поворачиваюсь к нему, когда мы поднимаемся в наши комнаты, и моё сердце бешено колотится при мысли о том, как легко было бы пойти в одну комнату. Сделать последний шаг и притвориться, что это не то, чем является на самом деле.

— Цезарь, — я делаю паузу и с трудом сглатываю, глядя на него в тусклом свете коридора. — Всё это, ужины, подарки, забота… ничего не изменит.

Выражение его лица невозможно прочесть.

— Что ты имеешь в виду?

Как будто он не знает. Я резко вздыхаю.

— Я имею в виду, что всё равно уйду, когда всё закончится. Я всё равно разведусь. Я всё равно вернусь к своей настоящей жизни. — Я прикасаюсь к жемчужному ожерелью на шее, к подвеске в форме капли, окружённой бриллиантами. — Я не хочу, чтобы ты думал, будто, если ты будешь добр ко мне, я передумаю.

Цезарь вздыхает и проводит рукой по волосам.

— Я знаю, — тихо говорит он.

— Знаешь? Потому что иногда мне кажется, что ты пытаешься соблазнить меня, чтобы я осталась.

Он долго молчит, а когда говорит, то его голос звучит осторожно.

— Сработало бы? Если бы я это делал?

— Нет. — Это слово звучит резче, чем я хотела. — Это не по-настоящему, Цезарь. Этот брак, эта жизнь, всё это лишь временное решение, чтобы обеспечить мою безопасность. Я не позволю себе забыть об этом, сколько бы цветов ты мне ни купил.

Повисшая между нами тишина кажется напряжённой, она дрожит, как натянутая нить, готовая порваться. Он медленно кивает.

— Спокойной ночи, Бриджит.

— Спокойной ночи.

Я захожу в свою комнату и закрываю за собой дверь. Моё сердце бешено колотится, пока я слушаю, как его шаги затихают в коридоре. Кулон кажется тяжелее, чем обычно, и я с трудом сдерживаюсь, чтобы не снять его.

Потому что, по правде говоря, его усилия приносят свои плоды. Не дорогие ужины или билеты в модный театр, от них я чувствую себя так, будто он пытается меня купить. Но мелочи, заботливые жесты, цветы, домашние ужины и то, что он помнит мой любимый цвет… всё это действует на меня.

Было бы так легко поверить, что это по-настоящему. Притвориться, что мы просто обычная пара, которая полюбила друг друга, поженилась и строит совместную жизнь. Забыть о похищении и принудительном браке, и обо всех причинах, по которым это никогда не сработает.

Но я не могу себе этого позволить. Потому что, в конце концов, Цезарь Дженовезе всё ещё преступник. Он по-прежнему руководит организацией, которая причиняет боль людям, по-прежнему решает свои проблемы с помощью насилия, по-прежнему живёт в мире, где таким людям, как я, не место.

И мой ребёнок родился бы в этом мире. Вырос бы в нём. Под влиянием обстоятельств стал бы таким же мужчиной, как Цезарь, Константин или Тристан, или такой же женщиной, как Изабелла.

Никакие продуманные подарки или романтические ужины не могут этого изменить.

И он ничего не может сделать, чтобы я осталась.