БРИДЖИТ

Я просыпаюсь от звука голосов в коридоре за дверью моей комнаты — низкий рокот Цезаря и ещё один голос, который я не узнаю. Женский голос, профессиональный и отрывистый. Мой желудок сжимается, когда я вспоминаю, что вчера сказал Цезарь о докторе, который придёт на мой первый дородовой осмотр.

Может быть, это мой шанс.

Эта мысль заставляет меня окончательно проснуться. Врач обязан соблюдать конфиденциальность пациента, не так ли? Даже если Цезарь платит, он должен будет сообщить о похищении, если я расскажу, что происходит. По крайней мере, попробовать стоит.

В худшем случае окажется, что доктор тоже подкуплен, как и полиция, по словам Цезаря, во что я до сих пор не до конца верю, хотя я не настолько наивна, чтобы думать, что полиция Майами хоть немного не коррумпирована. В лучшем случае она мне поможет. Тот факт, что врач — женщина, вселяет в меня надежду: наверняка другая женщина будет более склонна встать на мою сторону и помочь мне понять, как выбраться отсюда.

Я быстро надеваю шёлковый халат, который шёл в комплекте с пижамой, доставленной Цезарем, и провожу пальцами по волосам, стараясь выглядеть презентабельно. Когда в дверь стучат, я сижу на краю кровати, сложив руки на коленях, и стараюсь казаться спокойной, но не настолько милой, чтобы это вызвало тревогу. Цезарь, как всегда, будет ожидать от меня резкости, поэтому мне нужно убедиться, что он не подумает, будто происходит что-то необычное.

— Бриджит? — Голос Цезаря за дверью. — Доктор Эркли хочет с тобой встретиться.

Дверь открывается, и Цезарь отходит в сторону, пропуская женщину. Она средних лет, с каштановыми волосами с проседью, собранными в аккуратный пучок, и в очках с черепаховой оправой. Она несёт чёрную медицинскую сумку, на ней узкие чёрные брюки и изумрудная блузка на пуговицах, а под белым халатом, в котором она выглядит как настоящий врач, скрывается профессиолизм.

В моей груди снова вспыхивает надежда. Эта женщина не похожа на ту, кто работает на мафию. Она выглядит как настоящий врач, как та, к кому я могла бы обратиться, если бы пошла к обычному акушеру-гинекологу. Конечно, она мне поможет. Конечно...

— Мисс Льюис, — говорит она с тёплой улыбкой, протягивая руку. — Я доктор Элизабет Эркли. Как я поняла, вас можно поздравить.

Я с трудом сглатываю и пожимаю ей руку, замечая её профессионально крепкое пожатие и то, как её глаза оценивают меня с неподдельным медицинским интересом. Всё кажется нормальным. Она, кажется, в порядке. Всё будет хорошо. Я знаю, что не должна позволять себе забегать слишком далеко вперёд, но трудно этого не делать. Всю неделю я хотела только одного — выбраться отсюда, и теперь, кажется, у меня появился шанс.

— Спасибо, — выдавливаю я. — Это было… незапланированно. Я всё ещё привыкаю к этой мысли.

Я вижу на лице Цезаря какое-то выражение, которое не могу понять, и он долго смотрит на меня, словно оценивая, действительно ли я готова сотрудничать.

— Я оставлю вас наедине, — говорит он наконец. — Доктор, если вам что-нибудь понадобится, просто дайте знать Марко. Мне нужно выйти, но у вас есть мой номер.

Он закрывает за собой дверь, и я слышу щелчок замка. Доктор Эркли, кажется, ничего не замечает, а если и замечает, то не комментирует. Вместо этого она кладёт сумку на прикроватный столик и достаёт планшет.

— Что ж, — говорит она, усаживаясь в кресло у окна. — Почему бы нам не начать с базовой информации? Когда у вас была последняя менструация?

Я механически отвечаю на её вопросы: о датах, симптомах, истории болезни, вглядываясь в её лицо в поисках признаков того, что она готова выслушать то, что я собираюсь ей рассказать. Она ведёт себя достаточно профессионально, делая пометки в планшете и задавая уточняющие вопросы, которые наводят на мысль, что она действительно знает, что делает. Она спрашивает меня о тестах на беременность, которые я делала: сколько раз, с каким интервалом, в какое время суток, и записывает всё.

Наконец, когда она делает паузу, чтобы свериться с записями, я делаю глубокий вдох.

— Доктор Эркли, — осторожно говорю я, чувствуя, как колотится сердце. Я чувствую, как пульс бешено колотится у меня в горле, если бы она измерила его сейчас, он, вероятно, был бы пугающе высоким. — Я должна сказать вам кое-что важное. Меня держат здесь против моей воли.

Она отрывается от планшета, выражение её лица не меняется.

— Понятно. Не могли бы вы пояснить?

От отсутствия удивления или беспокойства в её голосе у меня сжимается сердце, но я продолжаю.

— Цезарь Дженовезе похитил меня из дома неделю назад. Он держит меня взаперти в этой комнате. Мне не разрешают выходить или с кем-либо связываться.

Доктор Эркли задумчиво кивает, как будто я только что рассказала ей о лёгкой головной боли.

— А как вы переносите беременность? Тошнота, усталость, перепады настроения?

Её небрежное отношение к моим словам бьёт меня наотмашь.

— Вы слышали, что я сказала? Меня похитили. Я в плену.

— Я вас услышала, — спокойно говорит она, продолжая смотреть в свой планшет. — Похоже, вы испытываете стресс, что совершенно нормально на ранних сроках беременности. Гормональные изменения могут вызывать эмоциональную нестабильность и паранойю. Это совершенно нормально. Нам нужно будет наблюдать за вами на предмет послеродовых симптомов, особенно при таких проблемах…

Паранойя. Это слово обжигает меня, как ледяная вода.

— Я не брежу. Я говорю вам правду. — Паника сдавливает мне горло, из-за чего слова звучат сдавленно, и я понимаю, что это не поможет. Почему я думала, что это сработает?

— Конечно, дорогая, — говорит она покровительственным тоном, который обычно используют для истеричных пациенток. — Беременность может быть тяжёлым испытанием, особенно если она незапланированная. Это естественно… чувствовать себя загнанной в ловушку или потерявшей контроль.

Я смотрю на неё, и меня с тошнотворной ясностью осеняет, что происходит. У меня внутри всё обрывается, и меня накрывает такое сильное чувство беспомощности, что на глаза наворачиваются слёзы. Она точно знает, что здесь происходит. Она знает, и ей всё равно. Либо ей заплатили, либо она уже по уши в мафии и не скажет ни слова, что бы я ей ни сказала.

Помощь не придёт извне. На самом деле я понятия не имею, откуда она может прийти сейчас. Но я не могу просто сдаться.

— Мне нужно вас осмотреть, — продолжает она, доставая из сумки медицинские принадлежности. — Не могли бы вы переодеться в это платье?

Осмотр проводится тщательно и профессионально, но к его концу я чувствую себя опустошённой. Каждый её вопрос — ещё один гвоздь в крышку гроба моей надежды на спасение. Я ещё раз пытаюсь сказать ей, что Цезарь привёз меня сюда против моей воли, что я хочу уйти, но она цокает языком и начинает рассказывать об успокаивающих упражнениях, которые можно делать вместо лекарств во время беременности.

Я не хочу успокаиваться. Я хочу её задушить. Но я сижу как вкопанная в изножье кровати и с каждой секундой всё больше понимаю, что отсюда не выберусь.

Закончив, она снимает перчатки и быстрыми движениями собирает оборудование.

— Всё выглядит нормально, — заявляет она. — Вы на сроке примерно в месяц, что соответствует вашим срокам. Я хочу увидеть вас снова через четыре недели для повторного осмотра.

— Не то чтобы у меня был выбор, — бормочу я, садясь и обнимая себя руками. — Конечно. Как угодно.

Она смотрит на меня с чем-то похожим на сочувствие, если бы я не знала наверняка.

— Мисс Льюис, я понимаю, что эта ситуация кажется вам невыносимой. Но вы носите ребёнка от очень влиятельного человека, который заботится о вашем благополучии. Многие женщины сочли бы себя счастливицами.

— Счастливицами, — безапелляционно повторяю я.

— Мистер Дженовезе позаботился о лучшем дородовом уходе, самом лучшем питании и безопасной среде для вас и вашего ребёнка. Могло быть и хуже. — Она делает паузу. — Я видела и похуже. Немного благодарности вам не помешает.

Мне хочется накричать на неё, трясти её, пока она не поймёт, что говорит. Вместо этого я просто киваю и смотрю, как она собирает вещи.

— Я отправлю свой отчёт мистеру Дженовезе, — говорит она, направляясь к двери. — Увидимся через месяц.

Дверь за ней закрывается с тихим щелчком, и я слышу, как защёлкивается замок. Я сижу на краю кровати, чувствуя себя более одинокой, чем когда-либо с тех пор, как начался этот кошмар.

Даже врач, тот, кто должен помогать людям, «не причинять вреда», работает на него. Сколько людей в этом городе получают зарплату от Цезаря? Сколько потенциальных источников помощи уже куплены и оплачены?

Я всё ещё сижу там, чувствуя оцепенение и поражение, когда примерно через час возвращается Цезарь. Он несёт контейнер с едой на вынос и две бутылки воды, которые ставит на комод. В другой руке у него два больших пакета из магазина, на которые я смотрю с отвращением. Мне не нужно больше одежды, он уже купил мне столько, что я не смогу всё это носить. Но, полагаю, для него излишества — это нормальный образ жизни.

— Я принёс тебе сэндвич и картошку фри из бистро неподалёку, — говорит он, закрывая за собой дверь. — У них отличная еда. Как прошла встреча?

— Хорошо, — сухо отвечаю я, не глядя на него. Я не собираюсь делиться подробностями, которые его не касаются. Мне неинтересно обсуждать это с ним.

— Доктор Эркли сказала, что всё выглядит нормально. — Он явно чему-то рад, и мне хочется чем-нибудь в него запустить.

— Она тебе всё рассказала, да? — Спрашиваю я ровным тоном, не в силах выдавить из себя хоть какие-то эмоции. — Хотя это должно быть конфиденциально.

— Конфиденциальность между врачом и пациентом — это роскошь, — спокойно говорит он, и этот звук начинает меня раздражать. — Когда дело касается моего ребёнка, секретов нет.

Я смеюсь, издавая резкий фыркающий звук.

— Правда выходит наружу. Ты так старался называть ребёнка нашим, но ты оговорился, Цезарь. Ты сказал «твой ребёнок».

Он поджимает губы, и я вижу вспышку раздражения в его взгляде.

— Конечно, он наш. Но я несу ответственность за его защиту.

— От чего? — Я качаю головой. — От основных прав человека?

Вместо ответа он указывает на пакеты с покупками.

— Я кое-что тебе принёс.

— Мне от тебя ничего не нужно. — Я отвожу взгляд и слышу его вздох.

— Тебе это пригодится. Я приглашаю тебя сегодня на ужин.

Это привлекает моё внимание. Я резко поворачиваюсь к нему.

— На ужин? То есть за пределами этого здания?

— Да, — Цезарь смотрит на меня, явно размышляя, не совершил ли он ошибку. — Мы выйдем из пентхауса на несколько часов.

В моей груди борются надежда и подозрение. С одной стороны, выйти из этой комнаты, вдохнуть свежий воздух, увидеть других людей — это похоже на рай. Я никогда не была душой компании, но неделя, проведённая в этой комнате, где не с кем было поговорить, кроме Цезаря, его прихвостня Марко, а теперь ещё и бесполезного доктора, заставила меня немного помешаться и захотеть общения с людьми.

С другой стороны, мы говорим о Цезаре. Он ничего не делает без задней мысли.

— Почему? — Подозрительно спрашиваю я, прищурившись.

— Потому что ты сказала, что хочешь подышать свежим воздухом, — спокойно отвечает Цезарь. — И я хочу показать тебе, что дам тебе всё, что ты попросишь, Бриджит, если это в моих силах. Я также хочу показать тебе, какой могла бы быть наша совместная жизнь. Жизнь, которой ты будешь жить со мной.

Мы. Как будто в этом есть какое-то «мы».

Я киваю, потому что даже прогулка под присмотром лучше, чем ещё одна ночь взаперти в этой комнате. Даже несколько часов в компании Цезаря лучше, чем это... и, может быть, я придумаю, как сбежать. Мы будем на людях. В ресторане. Наверняка... наверняка у меня будет возможность, если я буду искать её.

— Хорошо, — говорит он с довольным видом. — Всё, что тебе нужно, в пакетах. Я забронировал столик на восемь. — Он смотрит на пакеты с едой, а потом на меня. — Пожалуйста, поешь, Бриджит, — говорит он наконец и выходит, закрыв за собой дверь.

Я голодна, хочу я в этом признаваться или нет. Я пока не трогаю пакеты и рассматриваю сэндвич, который он принёс. Он восхитительно пахнет: все ингредиенты сэндвича на толстом хлебе из закваски, с хрустящей картошкой фри и чесночным айоли, в который можно макать. Как бы мне ни хотелось, чтобы он не думал, будто мне нравится то, что он мне принёс, я всё равно ем, не в силах остановиться. Мне было трудно соблюдать голодовку. Во-первых, я не хочу навредить ребёнку и знаю, что мне нужна питательная пища.

Во-вторых, как бы мне ни было неприятно это признавать, я никогда в жизни не ела ничего подобного тому, что приносит мне Цезарь. Это невероятно вкусно, и если я когда-нибудь выберусь отсюда, то вернусь к дешёвым спагетти и бургерам из говяжьего фарша, купленного по акции.

Доев и выпив бутылку воды, я иду мыть руки и возвращаюсь, чтобы изучить пакеты с покупками. В них я нахожу поразительное количество, ну... всего, что мне может понадобиться для роскошного вечера, как и сказал Цезарь.

Внутри одной из больших сумок есть сумка поменьше, в которой, как я выяснила, есть всё необходимое для макияжа: тональный крем, консилер, тени для век, тушь и подводка для глаз, помада. Мне трудно поверить, что Цезарь сам всё это выбрал, скорее всего, он просто показал мою фотографию продавцу и попросил подобрать то, что, по её мнению, мне подойдёт. Но кто бы это ни сделал, он отлично справился. Обычно я не пользуюсь косметикой, но то, что лежит в сумке, похоже на то, что я выбирала в те редкие случаи, когда пользовалась: нейтральные тона и матовое покрытие.

Я достаю вторую, более объёмную сумку и откидываю папиросную бумагу, ощущая, как шёлк скользит по моим пальцам. У меня чуть не отвисает челюсть, когда я достаю платье.

Оно великолепное, из нежного кремового шёлка с цветочным узором в акварельном стиле, который выглядит так, будто цветы нарисованы. Бретели тонкие и хрупкие, вырез драпируется, а с одной стороны есть разрез, который, как мне кажется, будет очень высоким. Я долго смотрю на него, ненавидя себя за то, как сильно оно мне нравится. У меня никогда не было ничего настолько прекрасного. Это произведение искусства из ткани, и я почти боюсь его надевать.

Положив платье на кровать, я перехожу к следующей сумке. Я нахожу в коробке туфли… от Dior — пару нюдовых балеток с бледно-розовым жемчугом на мысках, образующим изящный цветочный узор. Я на мгновение задерживаю туфли в руках, стараясь не радоваться тому, что Цезарь не ожидал, что я буду носить каблуки. Что он, по крайней мере, уделил мне достаточно внимания, чтобы понять, что я не умею ходить на каблуках, даже если от этого зависит моя жизнь.

Я осторожно ставлю туфли на место и заканчиваю рыться в сумках. Я нахожу пару серёжек — фиалки из синей эмали с жемчужиной в центре и золотой окантовкой, и подходящее к ним коктейльное кольцо. Всё это прекрасно, всё это я никогда не представляла на себе, но хочу надеть, несмотря ни на что. Я откладываю украшения, ненавидя тот трепет волнения, который пробегает по моей спине при мысли о том, чтобы их надеть.

Я не девочка-припевочка. Я всю жизнь носила джинсовые шорты и комбинезон механика… но, глядя на роскошную одежду, обувь и украшения, разбросанные по моей кровати, я не могу не задаваться вопросом, как я буду выглядеть во всём этом.

Я также не могу представить, сколько всё это стоит. Для меня это, наверное, целое состояние, но для Цезаря, скорее всего, сущие пустяки. Пропасть между нами кажется ещё шире, когда я снова провожу пальцами по шёлковому платью.

Мне всё это безразлично, говорю я себе, но не могу отрицать, что мне любопытно. У меня никогда не было ничего настолько красивого, я никогда не носила одежду, которую не купила бы на распродаже или в комиссионном магазине. Каково это — надеть что-то, что стоит больше, чем арендная плата большинства людей?

Я скоро узнаю. В половине седьмого я принимаю душ, затем сушу волосы феном и трачу огромное количество времени на то, чтобы нанести макияж, нанося его лёгкими движениями, пока не почувствую, что всё получилось как надо. Я нахожу стринги телесного цвета в нижнем белье, которое Цезарь купил мне вскоре после того, как я приехала сюда, я всё ещё чувствую себя неуютно, зная, что он это сделал, и выхожу без лифчика, потому что я ни за что не смогла бы надеть его под шёлковое платье.

Когда я надеваю платье через голову, оно струится по мне, как вода, идеально облегая фигуру. Оно сидит на мне так, словно было сшито специально для меня, и, глядя на своё отражение в зеркале, я не могу поверить, что девушка, смотрящая на меня, — это я.

Я уже много лет не надевала платье. Я никогда не носила ничего подобного. Я красивая, думаю я, глядя на своё отражение. Я выгляжу… дорого. Изысканно. С утончённым вкусом.

Я выгляжу так, будто мне здесь самое место, и от этой мысли у меня по спине бегут мурашки.

Туфли на удивление удобные. Я надеваю их, украшения и ещё раз проверяю причёску, прежде чем слышу, как поворачивается ключ.

— Ты прекрасно выглядишь, — говорит Цезарь от двери, и что-то в его голосе заставляет меня обернуться.

Он смотрит на меня так, словно никогда раньше не видел, и в его голубых глазах горит огонь, от которого, несмотря ни на что, у меня учащается пульс. Он переоделся в другой костюм, на этот раз угольно-серый, идеально сшитый и подчёркивающий мышцы под облегающей тканью.

— Я знал, что это платье тебе подойдёт.

— Оно хорошо сидит, — осторожно говорю я, с трудом сглотнув. Я не хочу, чтобы он видел, как этот взгляд действует на меня, как от него у меня закипает кровь. Это напоминает мне о том, как я стояла на коленях на холодном бетоне, как проводила по нему языком, как он заставлял меня чувствовать то, о чём я и не подозревала до той ночи.

— Идеально, — говорит он, подходя ближе. — Ты выглядишь потрясающе, красавица.

Я выдавливаю из себя улыбку, чувствуя, как дрожу. Потому что сегодня я могу найти способ сбежать от него, твёрдо говорю я себе. Не из-за того, как он на меня смотрит, и не из-за того, как меня окутывает его одеколон, когда я подхожу ближе. В нём чувствуется слабый аромат апельсина, который напоминает мне о солнечных днях во Флориде. Не из-за чего-то другого, кроме предвкушения наконец-то обрести свободу.

Он ведёт меня вниз, и я ещё раз оглядываю пентхаус. В прошлый раз я была так взбешена и зла, что почти ничего не замечала, но на этот раз я оглядываюсь по сторонам, пока Цезарь ведёт меня к входной двери. Он огромный, с открытой планировкой, с отделкой кожей и блестящей латунной фурнитурой, полированными полами из тёмного дерева и железной лестницей, ведущей на первый этаж. Похоже, что его оформлял профессионал, без каких-либо личных штрихов. Всё выглядит идеально, слишком идеально, как в каталоге.

— Ты купил его недавно? — Спрашиваю я, невольно испытывая любопытство. — Или он достался тебе по наследству?

— Я купил его как раз перед тем, как вернуться. Забрал ключи как раз перед тем, как купил «Феррари». — Цезарь бросает на меня многозначительный взгляд, и от осознания того, что он имеет в виду, у меня по спине бегут мурашки. Этот взгляд напоминает мне о том, чем мы занимались вскоре после этого.

Я вопреки всему надеюсь, что он возьмёт другую машину, наймёт водителя или вызовет Uber. Но то ли он особенно привязан к этой машине, то ли просто хочет помучить меня, он ведёт меня к «Феррари», и я заставляю себя не думать о том, как я лежу на капоте, и о том, как его губы касались меня, как его член...

Цезарь открывает мою дверь как раз в тот момент, когда я чуть не спотыкаюсь, он бросает на меня ещё один многозначительный взгляд, от которого мои щёки краснеют.

— Я очень привязан к этой машине, — говорит он с ухмылкой на губах, и я с трудом сдерживаюсь, чтобы не дать ему пощёчину.

— Не стоит, — сухо говорю я, садясь на пассажирское сиденье. — Она явно неисправна.

Он ухмыляется и наклоняется, чтобы закрыть мою дверь.

— Один только взгляд на неё напоминает мне, как хорошо мне было с тобой, красавица. И каждый раз, когда я выезжаю на ней, я так возбуждаюсь, что не могу ясно мыслить.

Цезарь отступает, закрывая дверь, и по моей спине пробегает волна нежелательного жара. С той ночи, когда он меня похитил, он стал совсем другим человеком по сравнению с тем, кто соблазнил меня в первую ночь: более холодным, сосредоточенным, высокомерным, целеустремлённым преступником, который соответствует моему представлению о мафиози. Но на секунду, когда он закрывал мою дверь, я снова увидела того мужчину из первой ночи — дерзкого, сексуального, ухмыляющегося мужчину, который уговорил меня встать на колени быстрее, чем кто-либо другой.

И это привело меня сюда, мрачно напоминаю я себе, пытаясь избавиться от покалывания в коже, когда Цезарь садится за руль. В «Феррари» пахнет тёплой кожей и его цитрусовым одеколоном, и у меня сводит желудок от того, как близко он сидит ко мне в тесном салоне спорткара.

Не так уж сложно вспомнить, что я здесь против своей воли. Но почему-то, когда он так близко, когда вокруг меня всё напоминает о том, что мы делали, и я чувствую его запах, меня необъяснимо тянет придвинуться к нему, вдохнуть его запах, прикоснуться к нему.

Я напрягаюсь, сжимаю пальцы на коленях и изо всех сил стараюсь не смотреть на него.

Машина урчит, и Цезарь выезжает из гаража, направляясь на улицы Майами. Мы едем в тишине, а я упрямо смотрю в окно машины и наблюдаю за проплывающим мимо городом. Дорога недолгая, вскоре мы останавливаемся перед великолепным зданием из белого камня на берегу. К нам подходит парковщик, чтобы забрать ключи у Цезаря, который выходит из машины и открывает мою дверь.

Я выхожу, и тёплый ночной воздух обдувает мои щёки. Цезарь берет меня за руку. Я почти уверена, что это попытка удержать меня от побега, но в этот момент я слишком увлечена открывающимся передо мной видом, чтобы даже думать о побеге.

Глупая, ругаю я себя, пока мы идём к выходу. У меня был шанс, когда Цезарь отдавал ключи. Я могла бы выскользнуть и сбежать, но я была слишком потрясена красотой ночного города, чтобы вспомнить, что мне нужно валить отсюда к чёртовой матери.

Я говорю себе, что у меня будет ещё один шанс, когда мы заходим внутрь и направляемся прямо к стойке администратора, где Цезарь называет своё имя стоящей там милой брюнетке. Она ведёт нас через ресторан, и я не могу удержаться, чтобы не оглядеться по сторонам. Светильники с голубым оттенком заливают всё вокруг океанским сиянием, а интерьер выполнен в белых тонах с использованием тёмного дерева и каменной плитки на полу. Нас проводят в дальнюю часть зала с видом на воду. Стены и потолок полностью стеклянные, что позволяет любоваться заливом и ночным небом.

Цезарь отодвигает для меня стул, и я сажусь, прищурившись, когда он садится рядом.

— Ты пытаешься притвориться джентльменом, но меня не проведёшь.

Он щёлкает языком и усмехается, протягивая руку за винной картой.

— Я могу быть джентльменом, Бриджит. Ты просто предпочитаешь этого не замечать.

— Джентльмены не похищают женщин.

Его губы кривятся.

— Ты, должно быть, не читала много исторических любовных романов.

Я фыркаю на это. Я ничего не могу с собой поделать.

— А ты читал?

— Моя мама любила их. — Он приподнимает бровь, и я понимаю, что он пытается вывести меня из себя. — Может, я и заглядывал разок-другой, когда был подростком. Хотя в основном я получал сексуальное образование более… практическим путём.

Я закатываю глаза.

— Я уверена, что так и было. Ты сам выберешь, что я буду пить, или мне можно посмотреть?

— Конечно. — Он протягивает мне буклет, и я быстро просматриваю безалкогольные варианты, которых оказывается гораздо больше, чем я ожидала. Когда подходит официант, Цезарь заказывает бокал белого вина, а я прошу безалкогольный вариант спритца.

— На закуску я бы порекомендовал салат «Капрезе», — говорит Цезарь, бегло просматривая меню, как будто он уже бывал здесь. — У них отличная паста с лобстером, как и филе, если ты не любитель морепродуктов.

— Я живу во Флориде. Не любить морепродукты — это, по-моему, преступление.

— Нет. Если бы это было так, я бы знал. — Он ухмыляется, и я понимаю, что он пытается пошутить. Он ведёт себя так, будто это свидание… настоящее свидание, и я смотрю на него, удивляясь, как он может быть таким тугодумом.

— Ты же понимаешь, что я не хочу быть здесь с тобой, верно?

Цезарь поджимает губы и не отвечает, пока официант не принесёт нам напитки и не примет заказ на закуску: мне — крабовый суп, а ему — карпаччо из лосося с трюфелем.

— Ты могла бы насладиться вечером, Бриджит. Я пытаюсь... — он медленно вздыхает. — Я пытаюсь дать тебе то, чего ты хотела. Провести вечер вне дома. На свежем воздухе. Поужинать в одном из самых красивых и эксклюзивных ресторанов Майами. Почему ты постоянно ссоришься?

— Потому что я ни о чём таком не просила, — тихо шиплю я сквозь зубы, прежде чем взять свой напиток и сделать глоток. Это намного лучше, чем должно быть, и я вижу, как Цезарь наблюдает за мной, и в его глазах мелькает веселье, когда я не могу притвориться, что мне не нравится.

— Можешь попробовать, — тихо говорит он, а затем снова опускает взгляд в меню. — Лосось здесь тоже хорош.

Я смотрю в своё меню, но на самом деле не думаю о том, что собираюсь съесть. Вместо этого я краем глаза пытаюсь найти выход, понять, где находятся туалеты, и выяснить, есть ли отсюда путь к отступлению. Лучший план, который я могу придумать, это в какой-то момент во время ужина пойти в дамскую комнату, а затем попытаться сбежать оттуда. К тому времени, как он поймёт, что происходит, я уже буду далеко от него. А потом… А потом я не знаю. У меня нет ни мобильного телефона, ни денег на такси. По словам Цезаря, если я пойду в ближайший полицейский участок, меня отправят обратно к нему. Может, мне поможет больница.

Я разберусь с этим позже. Сейчас мне просто нужно сбежать как можно скорее.

— Бриджит? — Голос Цезаря прерывает мои размышления. — Ты какая-то рассеянная.

— Просто наслаждаюсь происходящим, — мило говорю я, возвращаясь к своему меню. — Не каждый день жертву похищения приглашают на ужин в пятизвёздочный ресторан.

Его челюсть слегка напрягается, но он не поддаётся на провокацию.

— Заказывай, что хочешь.

В итоге я выбираю королевского лосося, а Цезарь заказывает пасту с лобстером. Официант доливает ему вина и приносит мне ещё один бокал спритца после того, как мы съели закуски. Цезарь смотрит на мой суп, подцепляя тонкой рыбной вилкой кусочек размером с лист бумаги.

— Вкусно? — Спрашивает он, когда я ем, и я не могу заставить себя солгать.

Это лучшее, что я когда-либо пробовала. Суп кремовый, бархатистый, с кусочками крабов, которые восхитительно сладкие, и специями, которые я не узнаю, но которые каким-то образом превращают всё это в такое совершенство, что, я уверена, спагетти из продуктового магазина уже никогда не будут такими вкусными. Проглотив, я перевожу дыхание и смотрю на Цезарь.

— Всё в порядке.

Он закатывает глаза и откусывает ещё кусочек своей пасты. Несколько мгновений мы едим в тишине, честно говоря, я так сосредоточена на еде, что не думаю, что смогла бы что-нибудь ответить, даже если бы захотела. Наконец Цезарь смотрит на меня и тянется за своим бокалом вина.

— Как долго ты работаешь в мастерской?

Я чуть не роняю ложку. Вопрос ошеломляет. Я не ожидала, что он спросит о чём-то настолько личном, и не сразу проглатываю, прежде чем отложить ложку и посмотреть на него.

— Может, это не твоё дело.

Цезарь медленно втягивает воздух через ноздри, и я понимаю, что испытываю его терпение. Хорошо. Может, я начну его так раздражать, что он задастся вопросом, зачем вообще меня захотел. Может, он откажется от меня и ребёнка, потому что просто не сможет больше меня выносить.

— Я пытаюсь узнать тебя получше, Бриджит.

— Думаю, время для этого прошло. — Я ем ещё ложку супа, но удовольствие от него уже не такое сильное, и это ещё больше злит меня. — Время для этого было до того, как ты меня похитил. На самом деле, до того, как ты оскорбил меня, предложив стать твоей любовницей, пока ты женишься на другой.

— Но ты не хочешь выходить за меня замуж.

— Это из-за похищения.

Мы смотрим друг на друга поверх тарелок. На шее Цезаря бьётся жилка, и я сжимаю руку на коленях, чтобы не потянуться и не коснуться её. Меня всё ещё влечёт к нему, несмотря ни на что, и я чувствую, как борюсь с искрами между нами, которые не угасли, как бы я к нему ни относилась.

Нам приносят еду, и Цезарь снова замолкает, приступая к трапезе. Лосось просто невероятный, мягкий и нежный, с лимонно-сливочным соусом, и я не против есть в тишине, пока он снова не заговорит.

— Ты так и не ответила мне.

Я вздыхаю и поднимаю на него глаза. Выражение его лица говорит мне, что он не оставит это без внимания.

— Технически, я думаю, я работаю там с тех пор, как стала достаточно взрослой, чтобы отец научил меня различать гаечные ключи и подавать ему инструменты. — У меня внезапно щиплет в глазах, и я опускаю взгляд в тарелку, с трудом сглатывая. — Я не хочу сейчас об этом говорить.

Я ожидаю, что Цезарь будет настаивать, требовать большего. Но, к моему удивлению, он просто кивает.

— Хорошо.

Мы продолжаем есть в тишине, пока я не выдерживаю. Я проглатываю кусочек лосося, бросаю салфетку на стол и встаю.

— Извини, — я стараюсь говорить как можно спокойнее. — Я пойду поищу дамскую комнату.

Я почти ожидала, что он предложит мне свою помощь или пойдёт за мной, но Цезарь просто кивает. У меня внутри всё переворачивается, он ведь не может не знать, что я попытаюсь сбежать, когда он не будет следить за мной, верно?

Может, он и правда такой высокомерный. Может быть, он настолько уверен, что никто в этом городе мне не поможет. Но его долго не было. Неужели все, кто мог бы помочь, у него в кармане?

Я заставляю себя идти обычным шагом, просто ещё одна посетительница, направляющаяся в дамскую комнату. Я не знаю, следит ли за мной Цезарь, но я не хочу давать ему повод для подозрений, повод думать, что я делаю что-то, чего делать не следует.

Направляясь по коридору, я проскальзываю в почти пустой женский туалет. Я захожу в одну из кабинок, чтобы отдышаться, но не могу оставаться здесь надолго. Каждая прошедшая секунда, это ещё одна секунда, когда Цезарь начнёт что-то подозревать.

Я выхожу через пару минут, бросаю взгляд на своё отражение в зеркале и радуюсь, что на мне балетки, а не туфли на каблуках. Так я смогу двигаться быстрее. Я попробую обратиться в больницу, говорю я себе, выходя из ванной и направляясь по коридору к боковому выходу. Наверняка они не у Цезаря в кармане, даже если полиция...

Я почти дошла до конца коридора, когда чья-то рука схватила меня за плечо.

— Куда-то идёте, мисс Льюис?

Я узнаю голос Марко ещё до того, как оборачиваюсь и вижу его. Он стоит прямо за мной и крепко держит меня за руку — достаточно крепко, чтобы я не могла сдвинуться с места, но не настолько, чтобы было больно. Его лицо бесстрастно.

— Я... — я с трудом сглатываю. — Я заблудилась. Я искала дамскую комнату.

— Конечно, искала. — Он даже не моргает. — Давайте вернёмся за столик.

Его рука не сжимается, он осторожен со мной, но ясно, что на этом мои возможности сбежать сегодня закончились. Марко идёт со мной обратно к столику, размеренно и непринуждённо, держа меня за руку так, чтобы никто другой не догадался, что что-то не так. Когда мы заходим в зал, я вижу, что Цезарь наблюдает за нами с выражением, которое трудно прочесть.

— Всё в порядке? — Спрашивает он, когда я сажусь обратно. Марко уходит, не сказав ни слова, и я знаю, что даже если я снова попытаюсь пойти в дамскую комнату, он, скорее всего, будет наблюдать за мной.

— В порядке, — сухо говорю я. — Я просто заблудилась.

— Планировка этого места может сбить с толку, — Цезарь говорит это так непринуждённо, словно соглашается со мной, но что-то в его взгляде говорит мне, что он точно знает, что я пыталась сделать.

Остаток ужина проходит в тишине. Цезарь несколько раз пытается завязать светскую беседу, но я не в настроении. Я заказываю ещё один спритц, отчаянно желая выпить чего-нибудь покрепче, и ковыряюсь в десерте, который он заказывает, чтобы завершить трапезу. Я могу думать только о том, насколько сильно я в ловушке, даже в ресторане, полном людей, я полностью в его власти.

Когда мы наконец уходим, мне кажется, что я возвращаюсь в клетку.

Цезарь поглядывает на меня, пока мы едем обратно. Обстановка в машине напряжённая, даже у него, я вижу, что вечер прошёл не так, как он надеялся.

— Тебе понравился ужин?

— Еда была превосходной, — говорю я нейтральным тоном. Я едва взглянула на него с тех пор, как мы сели в машину. Я смотрю на проезжающие мимо огни, гадая, что бы он сделал, если бы я открыла дверь и выскочила из машины… но я не могу из-за ребёнка.

Я не могу, несмотря ни на что. Я бросаю взгляд на замки и вижу, что он их защёлкнул. Значит, он мне совсем не доверяет. Я не против.

— Но?

— Но это ничего не меняет, — решительно говорю я ему. — Ты можешь наряжать меня в дорогие одежды и водить в изысканные рестораны, но я всё равно твоя пленница. Ты не купишь моё сотрудничество красивыми вещами.

— Я и не пытаюсь купить твоё сотрудничество, — вздыхает Цезарь. — Я пытаюсь показать тебе, какой могла бы быть твоя жизнь. Какой могла бы быть жизнь нашего ребёнка.

— Нет, это ты так пытаешься мной манипулировать, — поправляю я. — И это не работает.

Он молчит до конца поездки, а когда мы добираемся до пентхауса, без единого слова провожает меня до комнаты. Я жду, что он что-нибудь скажет, начнёт очередной спор, но он просто выходит, заперев за собой дверь. В комнате тихо и темно, если не считать сияния над горизонтом Майами, и я чувствую, как у меня необъяснимо падает сердце, когда он уходит.

Я не понимаю почему. Я не хочу быть рядом с ним. Но в тот момент, когда за ним закрывается дверь, я чувствую себя одинокой.

Я сижу на кровати, всё ещё в дорогом платье и с бриллиантовым ожерельем, и чувствую себя в ловушке как никогда. Сегодняшний вечер должен был показать мне, что я могу получить от него, но всё, что он сделал, — это укрепил меня в мысли, что он полностью контролирует каждый аспект моей жизни.

Даже одетая как принцесса, я всё равно всего лишь пленница в очень красивой клетке.

И я начинаю задаваться вопросом, найду ли я когда-нибудь выход.