В углу Эшли и Грег-Крейг (не могу с уверенностью сказать, как именно он представился) вовсю целуются. Они примерно шесть минут назад пошли туда, чтобы обменяться номерами.

Все остальные, кто находился в том углу дегустационного зала, с тех пор разбежались. В защиту Эшли и Грега-Крейга могу сказать, что это скорее связано с тем фактом, что сейчас 21:57, а «Черри Хилл» закрывается в десять.

Конечно, сегодня вечер пятницы, но это винодельня в Северном Мичигане, а не тусовка на Ибице, и всем посетителям, вероятно, нужно вставать с утра пораньше, чтобы заняться йогой, покататься на лодке или заняться йогой на лодке.

— Она в состоянии вести машину?

Я поворачиваюсь и вижу, как Майлз проскальзывает через ту часть барной стойки, которая поднимается вверх, держа в одной руке бумажник, телефон и фартук.

— О, она не пьяна, — заверяю я его. — Она не сделала ни глотка из двух последних сетов. Она просто перевозбуждена.

Он мрачно кивает.

— Быть одиноким в лесу тяжело.

В этот момент Эшли извлекает язык изо рта Грега-Крейга и направляется к нам.

— Итак, — бросив украдкой взгляд через плечо, она понижает голос. — Каковы шансы, что ты сможешь поехать домой с Майлзом?

Я смотрю на него.

Он поигрывает ключами.

— Меня это устраивает.

— Слава богу, — Эшли дарит мне короткое, но крепкое объятие с ароматом ванили. — Не превращай это в нечто странное на работе, ладно?

— Что? Тот факт, что я видела, как кто-то лизал твои гланды? — говорю я.

— Рано или поздно это должно было случиться! Возвращайтесь домой целыми и невредимыми, голубки, — она уже направляется обратно к Грегу-Крейгу. Он берёт её за руку и машет, когда она выводит его на улицу.

— Значит, — говорит Майлз, — друг Крейга не соответствовал твоим стандартам?

Мне неловко осознавать, что Майлз стал свидетелем моих мучительных попыток завязать разговор с приятелем Крейга, парнем с таким глубоким V-образным вырезом, что я мельком видела его пупок.

— Это я не соответствовала его стандартам, — говорю я. — Он получил довольно срочное сообщение по работе и удалился с извинениями. Потом я пошла в туалет, а когда проходила мимо него, он сидел в дальнем конце бара и раскладывал пасьянс на своём телефоне.

— Какого хрена, — поражается Майлз.

— В его защиту могу сказать, что я совершенно не умею вести светскую беседу с новыми людьми.

— Я тебе совсем не верю, — отвечает он.

— Не прошло и трёх минут, — сообщаю я, — как я поймала себя на том, что перечисляю, к каким продуктам у меня есть непереносимость. Я думаю, что это похоже на самосаботаж и самозащиту, где я пытаюсь скукой отогнать новых людей.

Майлз выглядит ужаснувшимся.

— Ты должна была сказать мне, что у тебя есть непереносимость отдельных продуктов, прежде чем я сделал заказ за тебя.

— Это не настолько серьёзно, чтобы мне понадобилась ЭпиПен, — говорю я, следуя за ним к двери.

(ЭпиПен — это карманное устройство для быстрых инъекций эпинефрина, средства от аллергии, — прим)

— И всё же, — говорит он. — И если бы я знал, что тебе нужна помощь с Королём Пасьянсов Северного Мичигана, я бы принёс колоду карт из комнаты отдыха. Ты была бы неудержимой.

— В любом случае, я не уверена, что я в настроении быть неудержимой.

Майлз придерживает для меня дверь.

— Что насчёт молочных коктейлей?

— А что насчёт них? — уточняю я.

— Ты в настроении выпить один из них? — спрашивает он. — Потому что я весь вечер думал о «Большом Луи».

— Кто такая эта Большая Луиза? — спрашиваю я, выходя в тихую ночь. — И знает ли она, как много ты о ней думаешь?

— Закусочная Большого Луи? — гирлянды огней, обрамляющие гравийную парковку, мягко освещают его удивлённый взгляд. — Ты никогда не бывала в «Большом Луи»?

— Нет? — отвечаю я.

Майлз резко останавливается, глядя на меня с откровенным потрясением.

— Это закусочная с бургерами? — спрашиваю я.

Он фыркает.

— Это закусочная с бургерами? — он сворачивает налево, к своему ржавому грузовичку.

— Майлз, я даже не знаю, да это или нет, — говорю я.

Он вручную открывает пассажирскую дверь.

— Это значит «Садись в машину, Дафна; я не собираюсь удостаивать эти слова ответом».

Я забираюсь на сиденье и наклоняюсь, чтобы открыть дверь со стороны водителя, пока Майлз обходит капот.

Как только он заводит машину, «The Tracks of My Tears» в исполнении Смоки Робинсона и the Miracles звучит на полную катушку.

Обманчиво радостно звучащая песня о том, что такое невероятная депрессия.

Я пытаюсь подавить смех, но безуспешно.

Майлз смущённо улыбается.

— Понятия не имею, как это включилось.

— В этом грузовике, вероятно, водятся призраки, — соглашаюсь я.

— Точно, — он выезжает на гравийную дорожку. — И если заиграет саундтрек к фильму «Звезда родилась», просто не пугайся. Потому что призраку это тоже нравится.

— С каждой секундой этот призрак становится всё трагичнее, — говорю я.

— Он в полном порядке, спасибо, — говорит Майлз.

— Процветает? — спрашиваю я.

— Процветает, — соглашается он.

— Что ж, если у него есть какие-нибудь советы для остальных, — говорю я, — пусть свяжется со мной.

— Дафна, — говорит он. — Первый совет, который кто-либо даст тебе, чтобы улучшить твою ситуацию — это сходить к «Большому Луи». Как это возможно, что ты живёшь здесь уже...

— Тринадцать месяцев, — подсказываю я.

— Целых тринадцать месяцев, — говорит он, — и не ела картошку фри Петоски?

— Что такое картошка фри Петоски? — спрашиваю я.

Он хмыкает.

— Неудивительно, что ты в такой депрессии.

— Это заведение в Петоски? Мы что, полтора часа будем ехать за картошкой фри?

— Нет, они названы в честь камней Петоски.

— А это...?

Проселочная дорога подходит к перекрёстку, требующему остановки, и Майлз, по сути, сворачивает на обочину, чтобы посмотреть на меня.

— Дафна.

— Такой разочарованный вид. Каждый раз, когда ты произносишь моё имя.

— Питер держал тебя запертой в бункере? — спрашивает он.

— Просто расскажи мне об этих камнях, Майлз.

— Это окаменевшие кораллы, — говорит он, как будто это должно быть очевидно. Он отпускает тормоз, и мы проезжаем пустой перекресток.

Я спрашиваю:

— И это как-то связано с картофелем фри?..

— С натяжкой, — отвечает Майлз. — Но она восхитительна. Я имею в виду картошку фри. Она посыпана сыром и халапеньо.

— Ну, это объясняет, почему я это никогда не пробовала, — говорю я. — Питер не большой любитель острого и жареного. Он больше из тех парней, которые пьют смузи из ростков пшеницы и нежирное мясо после дня тренировки ног.

— Что? — спрашивает Майлз, слегка забавляясь. — Тебе не разрешалось есть без Питера?

Я закатываю глаза.

— Дело было не в том, что «мне не разрешалось». Я не умею готовить. Он умеет.

На нашем втором свидании он приготовил мне ужин. Лосось со спаржей и салат из макарон, подходящий для кето-диеты. Я была бы менее впечатлена, узнав, что он был олимпийским чемпионом. Пока я росла, мама не занималась кулинарией. Мы питались едой на вынос и еженедельно ели начом. Но Питер начинал каждый день с зелёного смузи и почти каждый вечер готовил ужин с нуля. На мой взгляд, это был пик домашней жизни.

Через пару месяцев совместной жизни он попытался научить меня основам, но я всегда слишком тормозила процесс, поэтому вернулась к обязанностям по мытью посуды.

— Ростки пшеницы, — Майлз качает головой. — Вы ведь были той парой, которая вместе ходит в спортзал, верно?

— Я имею в виду, — говорю я, — что мы были парой, и у нас были абонементы в спортзал.

— И вы ходили туда вместе, — говорит он. — По регулярному расписанию.

Мы так и делали. Это был один из немногих положительных моментов в завершении наших отношений — я больше не чувствовала вины за то, что не сходила в спортзал. Питер занимался практически всеми видами физических упражнений, но я была медленнее и менее координированной, чем он, поэтому те несколько раз, когда мы пытались отправиться в поход или покататься на велосипедах, это скорее вызывало досаду, чем приносило пользу. В тренажёрном зале мы могли заниматься каждый своими делами, но всё равно проводить время вместе. Учитывая, насколько напряжённой была его работа, это время было ценным.

— Мы оба очень организованные люди, — говорю я. — Мы всё делали по расписанию.

Майлз бросает на меня взгляд. У меня мурашки бегут по спине.

— Хорошо, да, это мы тоже делали по расписанию, — говорю я.

— В этом нет ничего плохого, — говорит он. — Жизнь может быть очень занятой.

Я пристально смотрю на него, пытаясь понять, действительно ли он в это верит или считает меня уморительно скучной. Возможно, Питеру это тоже показалось скучным.

Неверно истолковав выражение моего лица, Майлз говорит:

— Нет, у нас не было расписания. Но это могло бы быть полезно. Иногда мы с ней начинали жить своими собственными жизнями. Но я не против расписания. Просто я против ростков пшеницы.

Я случайно фыркаю, немного не веря своим ушам.

Глаза Майлза сужаются в усмешке.

— Я никогда в жизни не пробовал ростки пшеницы. Я не уверен, что даже с ножом у горла смог бы сказать, что такое ростки пшеницы.

— Никто не смог бы, — отвечаю я. — Но я говорю о календаре.

— О календаре?

— Да, о календаре.

Он изображает на лице невинное замешательство.

— Ты случайно не имеешь в виду ту доску размером во всю стену, на которой ты отслеживаешь свою зарплату, телефонные звонки маме и свой менструальный цикл?

— Нет, — говорю я, — я говорю о твоём полном нежелании планировать заранее и придерживаться графика. Это указывает на то, что ты против расписания.

— Я просто не понимал, насколько важно для тебя знать, где я, — поддразнивает он. — Может, мне поделиться с тобой местоположением своего телефона?

— Нет, всё в порядке. Я бы не хотела подрезать тебе крылья, подавлять твой дух и всё такое.

— Я занесу свои дела в календарь, — говорит он. — Если это действительно важно.

Я пожимаю плечами.

— Всё в порядке. Только не сердись, если я приду домой, когда ты будешь развлекать даму... о боже мой. Это действительно песня из «Звезда родилась»!

— Правда? — вежливым тоном спрашивает он. — Странно.

— Значит, ты ещё не перешёл к фазе гнева, — говорю я.

Он пожимает плечами.

— Я не знаю, есть ли во мне эта фаза.

— Серьёзно? — удивлённо спрашиваю я. — Я неделями не выходила из этой фазы...

— Злость никогда ничего не исправит, — говорит он.

— Как и хандра.

— Я не хандрю. Я просто люблю грустную музыку.

Глядя на него, я не могу в это не поверить. За вычетом нескольких тяжёлых дней и одного напряжённого телефонного разговора, который я подслушала через дверь его спальни, Майлз после расставания казался более или менее нормальным, даже весёлым. В то время как я жила в состоянии постоянного страдания.

Он сворачивает с дороги в сторону ярко освещённого авто-окна закусочной с бургерами.

По обе стороны приземистого здания ряд парковочных мест примыкает к меню, прикрепленному к динамикам. Между двумя рядами в цементном дворике расставлено несколько синих металлических столиков для пикника. Заведение переполнено загорелыми подростками, они сидят на столиках и выстраиваются в очередь к окошку для заказов.

Ни один из разносчиков еды с красными пластиковыми подносами не выглядит старше семнадцати лет. Интересно, а Питер, Скотт и Петра общались здесь в старших классах? Это место явно напоминает пятидесятые годы, всё выцветшее наводит на мысль, что оно всегда было здесь, с незапамятных времен служило местом встречи голодных, пьяных и озабоченных.

Майлз опускает стекло.

— Чего ты хочешь?

— Я здесь турист, — говорю я. — Что бы ты порекомендовал?

— Шоколадно-вишнёвый молочный коктейль и картофель фри Петоски, — говорит он.

Я одобрительно киваю, и когда из динамика раздаётся очень хриплый голос, он именно это и заказывает для каждого из нас.

— Так что случилось с тем пьяным парнем в баре? — спрашиваю я его.

Майлз несколько секунд изучает меня.

— О. С ним, — говорит он, когда до него доходит. — Он просто пытался заказать ещё один винный сет, несмотря на то, что больше не мог стоять. Такое случается постоянно. Просто нужно было разрядить обстановку.

— И как ты это сделал? — спрашиваю я.

— Сказал ему, что, если он сядет в такси, которое мы для него вызвали, то два его последних напитка будут за счёт заведения, и мы не запретим ему дальнейшее посещение винодельни.

— Ого, — говорю я.

— Ого, что?

— Ты установил правила, — говорю я, — и твоя улыбка даже не дрогнула.

— Всё проходит гладко, если ты не позволяешь людям выводить тебя из себя, — отвечает Майлз. — Если ты дашь им возможность контролировать свои чувства, они всегда будут этим пользоваться.

— Наконец-то я вижу твою циничную сторону, — говорю я.

Он улыбается, но его челюсти плотно сжаты, и улыбка не касается его глаз.

— Это не цинично. Если ты не будешь перекладывать ответственность за свои чувства на других людей, у тебя могут быть нормальные отношения с большинством из них.

Честно говоря, это не так уж далеко от моих мыслей. Только для меня никогда не было важно контролировать сами чувства. Я бы не знала, с чего начать. Это скорее контроль ожиданий, которые ты возлагаешь на тех или иных людей.

Если человек подводит тебя, самое время пересмотреть то, о чём ты его просишь.

Во внутреннем дворике бургерной шумные подростки начинают собирать свои вещи, вытряхивая подносы в мусорный бак, после чего слишком много людей залезает в пару припаркованных рядом драндулетов. Минуту спустя девушка в джинсовых шортах и футболке «ПЕРЕКУСИ У БОЛЬШОГО ЛУИ» выходит из закусочной с бумажным пакетом и двумя бумажными стаканчиками, на которых узорчатым рядом нанесены маленькие бирюзовые очертания Мичигана.

Майлз наблюдает за моей реакцией на первый глоток. После первой порции «обморожения мозга» я ощущаю вкус, и у меня вырывается тихий стон. (Обморожение мозга — это шуточное название болезненного ощущения в области лба, которое возникает от слишком быстрого потребления холодных напитков или мороженого, — прим). Только тогда Майлз делает свой глоток и ставит свой молочный коктейль в подстаканник машины.

— Знаешь, что нам следует сделать?

— Я не хочу рыдать вместе с Бриджит Джонс, — говорю я.

— В лучшем случае, это были медленные струйки слёз, — возражает он. — И это не то, что я собирался сказать, но если ты собираешься вот так просто меня отшить...

— Нет, нет! — я хватаю его за локоть. — Прости. Давай послушаем. Что нам делать?

— Нам нужно пойти на пляж, — говорит он.

— Разве пляж не закрывается после наступления темноты? — спрашиваю я.

Он прищуривается.

— На какие пляжи ты ходила?

Я пожимаю плечами.

— На тот, что напротив библиотеки? С фургончиками с едой, киоском мороженого и площадками для волейбола на песке.

— Тот крошечный пляж, на который ходят все помадочные? — переспрашивает Майлз. — С бирюзовыми шезлонгами? Да там песок, наверное, даже не местный. Держу пари, его привозят на грузовиках из Флориды.

— Что такое «помадочные»? — спрашиваю я.

— Дафна, — говорит он. — Дафна, Дафна, Дафна.

— Дай угадаю: я невежественная дура, — подсказываю я.

Майлз заводит машину.

— Нет, просто милая, наивная, прекрасная маленькая невинность, выросшая в неволе у человека, который любит ростки пшеницы.

— Значит, пляж не закрывается с наступлением темноты? — уточняю я.

Майлз задним ходом выезжает с неровной парковки.

— Ни один из хороших пляжей — нет.