— Девушка? — Эшли пинает меня под стойкой.

Я вскрикиваю и отодвигаюсь от неё.

— Это шутка. Это мой сосед по комнате. Майлз. Майлз, Эшли.

Он протягивает руку, чтобы пожать её.

— Приятно познакомиться.

— Очарована, — говорит она, внезапно становясь наследницей Золотого века.

— Что я могу вам предложить? — спрашивает он.

Эшли подпирает подбородок рукой и наклоняется вперёд, чтобы её было слышно:

— Что ты посоветуешь?

Он вытаскивает бумажное меню из ближайшего стаканчика и подталкивает его к нам.

— В кухне уже закончились некоторые вещи, но вот это у нас ещё есть, — он отмечает три из шести небольших блюд, затем переворачивает меню и обводит винные сеты кружочками, рисуя маленькие звёздочки рядом с тем, что он рекомендует.

Он смотрит на меня, ожидая одобрения. Я смотрю на Эшли. Она кивает и почти кричит:

— Всё, что скажет Майлз!

— Я сейчас вернусь, — обещает он, забирая с меню с пометками, но останавливаясь, чтобы что-то пробормотать бармену, прежде чем выскользнуть за дверь.

Эшли поворачивается ко мне.

— Так что это за уморительная «шутка» насчёт того, что ты его девушка?

— Что это за история с тем, что мой сосед по комнате торгует наркотиками?

Она машет рукой.

— Так я просто называю его про себя, из-за его эстетики.

— Его эстетика — продавать-рецептурные-препараты-под-трибунами?

— Больше похоже на эстетику «восьми-кустиков-и-лампы-ультрафиолетового-света-для-растений-в-его-квартире». Но это было до того, как я, ничего не подозревая, забрела в его спальню тридцать минут назад. Теперь я должна полностью пересмотреть его образ в своём мысленном замке.

— Ты имеешь в виду «дворец памяти»? — спрашиваю я.

— Моя очередь задавать вопросы, — в её глазах пляшут дьявольские огоньки. Я раньше не замечала в Эшли такой озорной стороны. Это пугает, когда кажется, что я не могу избежать её любопытства, но в то же время это немного напоминает мне Сэди, и у меня щемит в животе. — Расскажи мне об этой шутке, где ты подружка Горячего Майлза.

— Привет, дамы! — говорит барменша с чёлкой, заставляя нас обеих подпрыгнуть.

— Привет! — хором восклицаем мы с Эшли.

— Майлз скоро вернётся с вашим сетом, а пока я могу вам что-нибудь предложить? — она ставит на стойку два стакана с водой и наполняет их из кувшина.

Мы качаем головами.

— Ну, я Катя, если вам что-нибудь понадобится. Просто крикните, — она похлопывает по стойке и неторопливо уходит.

— Итак? — Эшли подталкивает её. — Шутка?

— Речь шла просто об этой фотографии.

Она выгибает бровь в ожидании. Я сдаюсь, достаю телефон и открываю фотографию, на которой мы с Майлзом, авокадо размазано по моему лицу, наши губы подозрительно близко друг к другу. Она более распутная, чем я помнила. Мой желудок неприятно сжимается.

Эшли смотрит на это, и на её подбородке появляется ямочка.

— Что, потому что вы здесь так похожи на пару? В этом вся шутка?

Я морщусь, размышляя, сколько ещё можно рассказать. Это и есть моя проблема. Я не умею смотреть на вещи поверхностно, но я также не хочу снова и снова открывать неприятные подробности людям, которые просто мимоходом проносятся через мою жизнь. Это истощает. Как и каждый раз, когда я делюсь крупицей своей истории с кем-то, кто не станет неотъемлемой частью моей жизни, частичка меня уносится куда-то, и я никогда не смогу её вернуть.

Ты не можешь забрать у кого-то свои секреты. Ты не сможешь забрать эти деликатные истины, как только поймёшь, что не можешь доверять человеку, которому их передал.

Эшли откладывает мой телефон в сторону.

— Послушай. Если ты не хочешь быть моим другом, я не собираюсь тебя заставлять. Мы работаем вместе больше года, и за это время мне удалось узнать о тебе поразительно мало, и я не давила на тебя, потому что я могу сказать, когда кто-то остаётся закрытой книгой...

— Я не закрытая книга, — протестую я.

—...но чего я не могу понять, — говорит она, — так это зачем сейчас приглашать меня провести время вместе? Если это просто какой-то поступок доброго самаритянина, я бы лучше осталась дома, чем пошла на акцию сочувствия.

— Это не акция сочувствия! — говорю я. — По крайней мере, не с моей стороны. И мне жаль, что я не приложила больше усилий, чтобы узнать тебя получше. Дело не в тебе.

Эшли многозначительно смотрит на меня.

— Ладно, может быть, дело немного в тебе, — признаю я.

Она разражается искренним смехом, который заставляет меня улыбнуться.

— Что, ты думаешь, я страшная?

— Ну да, — отвечаю я. — Но в хорошем смысле! Скорее, из-за того, что ты всегда опаздываешь.

Ещё один смешок.

— Боже, ты ведь не из Мичигана, не так ли?

— Нет, а что? — интересуюсь я.

— Эта честность, — говорит она. — Так непривычно. Значит, ты не хотела дружить со мной, потому что я всегда опаздываю на работу?

— А ты не хотела дружить со мной из-за того, что у меня в заднице огромный кол? — предполагаю я.

Она хихикает.

— Нет, на самом деле дело не в этом. Скорее, ты была счастлива в отношениях. Развод для меня всё ещё слишком больная тема, чтобы находиться рядом с кем-то, у кого в глазах мультяшные сердечки, а птички несут за их спиной длинную кружевную вуаль.

Я никому на работе не рассказывала о расставании, не прямым текстом. Но когда у тебя запланирован трёхнедельный отпуск на медовый месяц, а потом ты бесцеремонно отменяешь этот запрос, люди начинают перешёптываться.

— Ну, даже до моего расставания, — говорю я ей, — у меня не было ни того, ни другого.

— Из-за кола в заднице? — шутит она.

Моя улыбка становится шире.

— Потому что птички никогда не прилетают вовремя, и это может показаться банальным, но когда люди всегда опаздывают, я не ожидаю, что на них можно положиться, и я определённо не думаю, что они заинтересованы в том, чтобы сближаться со мной.

Она задумчиво кивает.

— Справедливо. Но, как бы то ни было, я всегда опаздываю, потому что у меня есть ребёнок. Так что мне хотелось бы думать, что мои друзья могут на меня положиться, но если уж на то пошло, то да, я всегда выбираю Малдера.

Если я закрытая книга, закованная в цепи и запертая на висячий замок, Эшли Рахими, возможно, только что сказала то единственное, что могло бы послужить ключом.

— Тоже справедливо, — говорю я.

— Итак, — говорит она. — Заслужила ли я рассказ о происхождении этой «шутки»?

— Есть кое-что, о чём я не рассказала всем в библиотеке, — говорю я, чтобы выиграть время. — О моём расставании. Кое-что... унизительное.

У неё отвисает челюсть.

— Ты изменила ему с Майлзом.

— Что? Боже! Нет! — я оглядываюсь в поисках подслушивающих. Если я собираюсь произнести это вслух ещё раз, я бы хотела, чтобы это осталось в этой комнате. — Откуда мне знать, что эта история не разлетится по офису со скоростью лесного пожара?

У неё хватает такта не выглядеть оскорблённой. Вместо этого она поджимает губы, размышляя.

— Позволь мне спросить тебя вот о чём: я когда-нибудь рассказывала тебе что-нибудь о Лэндоне?

— Кроме того, что вы двое заключили пари на то, какой я фрик?

— Скажем так, — отвечает она, — когда ты заставишь его поставить на паузу альбом My Bloody Valentine, ты поймёшь, как легко было бы снять об его семье полноценный телесериал в стиле «Короны». И всё же ты ничего не знаешь. Я умею хранить секреты.

— Возможно, ты всё это выдумываешь, — замечаю я.

— Конечно, — говорит она. — Но это не так. Я недавно развелась и провожу большую часть времени с одиннадцатилетним ребёнком. Я не собираюсь раскрывать чужие секреты. Мне просто нравится слушать о драмах! Засуди меня!

— Если ты разгласишь то, что я собираюсь тебе рассказать, — говорю я, — я реально могу подать в суд.

— По рукам! — восклицает Эшли, хлопая обеими руками по барной стойке. Она кладёт на неё свою огромную сумку и роется в поисках телефона. — У меня на спине ужасная сыпь. Я пришлю тебе фотографию.

— Пожалуйста, не надо, — говорю я.

— Это может послужить залогом, — говорит она.

— Что, если — просто послушай — ты всего лишь расскажешь мне что-нибудь о себе? — предлагаю я.

— Хм, — она прищуривает глаза. — Что-то вроде старомодного подхода «по-настоящему узнать друг друга»?

— Именно так, — отвечаю я.

— Что ты хочешь узнать?

— Всё, что ты захочешь мне рассказать, — отвечаю я.

— Ну что ж, — она вздыхает, глядя на выступающие потолочные балки, и размышляет. — Мой ребенок был зачат в машине, припаркованной позади YMCA. Это помогает?

(YMCA — это волонтёрская организация молодых христиан, целью которой является укрепление нравственного и физического здоровья людей, объединение их для общественно-полезной деятельности, воспитание уважения к общечеловеческим ценностям, — прим)

У меня вырывается смешок.

— О! — она подвигается вперёд, и я ещё никогда не видела её такой оживлённой. — В шестом классе, когда я стояла у доски, салфетка, которую я засунула в лифчик, выпала у меня из-под блузки.

— Боже мой, — говорю я. — Так ты Данте. Ты прошла весь путь до девятого круга Ада.

— Что ещё? — она снова поднимает глаза к потолку. — О! Когда у меня впервые появился Малдер, я в девяноста процентах случаев понятия не имела, что с ним делать, пока Дюк был на работе. Поэтому я приводила его в библиотеку на собрание мам, находила самых спокойных родителей и спрашивала, могут ли они присмотреть за ним, пока я схожу в туалет. Потом я запиралась внутри, ставила таймер и в течение пяти минут рыдала так сильно, как только могла.

— Эшли! Это душераздирающе! — кричу я, но она теперь тоже смеётся.

— Это было ужасно! — соглашается она. — Каждый день я просыпалась, и у меня была, типа, одна секунда покоя. Потом я вспоминала: «О, чёрт, я же чья-то мама». Я шесть месяцев была в раздрае. Но это убедило меня вернуться на учебу и стать библиотекарем, а Малдер, по сути, мой лучший друг, так что оно того стоило.

Моё сердце сжимается при мысли о моей собственной матери. Как, несмотря на долгие часы, которые она проводила на работе, она находила время, чтобы вручную сшить костюмы на Хэллоуин, сопровождать меня на экскурсии и кое-как помогать мне с алгеброй. Она так усердно трудилась, чтобы обеспечить мне лучшую жизнь, на какую была способна, и я ничего из этого не принимаю как должное.

Я просто всегда думала, что наша семья из двух человек будет расти, и однажды у меня будет дом, полный тихих голосов, глубокого смеха и бесконечной любви. Я думала, что самая лучшая мама на свете станет самой лучшей бабушкой в мире, и я подарю кому-то другому ту же любовь, что и она мне, но с другой жизнью. Полный дом, где они не проводили бы большую часть ночей в одиночестве, ожидая, когда вернётся их перегруженная работой мама или когда по большей части отсутствующий отец соблаговолит зайти в гости.

— Что думаешь? — Эшли хлопает ресницами. — Я заслужила немного информации?

Я поднимаю палец и делаю большой глоток воды.

— О-о-о, ей нужно сначала попить, — говорит она. — Должно быть, это нечто эпичное.

Я ставлю стакан на стол.

— Я собираюсь сказать это быстро и предпочла бы не задерживаться на этом слишком долго.

— Поняла, — говорит она.

— Питер бросил меня ради его лучшей подруги детства, которая чисто случайно оказалась девушкой Майлза, и вот так мы и стали жить вместе, — выпаливаю я на одном дыхании.

У неё отвисает челюсть.

Я делаю ещё глоток.

— А потом я случайно сказала Питеру, что мы с Майлзом теперь встречаемся, и мы сделали это фото, чтобы ложь была более убедительной.

Губы Эшли складываются в идеальный круг.

— Ты шутишь.

Я закрываю лицо руками.

— Не шучу.

— Я в восторге, — восклицает она. Я понимаю, что громкость — главный показатель эмоций Эшли. Ну, и неожиданный лающий смех, который иногда вырывается у неё ещё до того, как она успевает улыбнуться.

— От чего мы в восторге?

Я открываю глаза и вижу, что Майлз расставляет перед нами бокалы с вином.

— От ваших фальшивых отношений, — говорит Эшли.

— Ну, я не в восторге, — говорю я. — Теперь нет хорошего способа избавиться от этого. Я имею в виду, что когда мы «расстанемся», Питер почувствует самодовольство и превосходство по этому поводу.

— Это не проблема, — говорит Майлз, наливая каждой из нас по бокалу белого вина. — Всё, что нам нужно сделать — это пожениться, а затем оставаться вместе до тех пор, пока они не разойдутся. И если у них будут дети, пусть у нас будет на одного больше, чем у них. Если они заведут собаку, у нас будет собака симпатичнее. Если они купят новый дом, у нас будет особняк.

— Отличный план, — говорю я. — Почему я об этом не подумала?

Он пододвигает к нам бокалы с вином.

— Пино блан. Оно цитрусовое с приятной кислинкой, с нотками груши, и хорошо сочетается с птицей и морепродуктами. Кстати, я шучу насчёт свадьбы.

— Да ладно, — отвечаю я, делая глоток.

— Что думаешь? — он подаётся вперёд, нетерпеливый, сосредоточенный.

Я позволяю вкусу перекатываться по языку, прежде чем проглотить его.

— На вкус как весна.

Он улыбается.

— Именно так.

— Мне кажется, с моим что-то не так, — говорит Эшли. — На вкус как вино.

— Вот, — Майлз наливает ещё. — Попробуй ещё.

Эшли делает глоток, затем причмокивает губами.

— О, да. Знатная весенняя атмосфера.

Катя с чёлкой зовёт Майлза. Он оглядывается через плечо. Парень средних лет с зачёсанными назад волосами и глазами, скрывающимися в глубине лица, пьяно перегнулся через стойку и что-то требует у барменов.

Майлз отталкивается от стойки.

— Я сейчас вернусь.

Он направляется к пьяному парню, на его лице застыла спокойная и вежливая улыбка, хотя что-то в его глазах разгладилось, изменилось. Как будто он смотрит сквозь сильно тонированные стекла.

Эшли поворачивается ко мне.

— Как ты думаешь, если я и дальше буду вести себя невежественно, он будет продолжать наливать мне добавку, или это была разовая акция?

Я наблюдаю, как он обменивается несколькими словами с мужчиной. Майлз кивает, затем наклоняет голову к Кате, они тихо переговариваются, она слегка кладёт руки ему на плечи и приподнимается на цыпочки, чтобы дотянуться до его уха.

Они оба одновременно смотрят в нашу сторону, и я поворачиваюсь к Эшли, допивая свой напиток.

— Я думаю, ты можешь просто попросить ещё, — говорю я, — и он, вероятно, даст тебе это.

— Я чувствую себя знаменитостью, — говорит она. — У меня никогда раньше не было таких связей.

— Что ж, если то, что моё сердце разбито самым унизительным способом, который только можно вообразить, может кому-то помочь, я приму это.

— Прости, милая, — говорит Эшли, крутя в руках бокал, — но если бы Питер собирался разбить тебе сердце, он бы всё равно в итоге сделал это.

— То есть, что? — говорю я. — Питер и Петра — родственные души, и это должно было рано или поздно случиться?

— Родственные души? — она смеётся. — Нет. Я хочу сказать, что твой бывший — это маленький мальчик, который заглядывает кому-то через плечо, пытаясь понять, есть ли у ребёнка рядом с ним обед получше. Только коробка для ланча закрыта, и, хотя он знает, что его родители приготовили для него что-то вкусненькое, он всё равно променяет это на то, чтобы открыть маленькую ржавую коробку для ланча с Бэтменом.

— Что это за метафора, Эшли? — спрашиваю я.

— В этом есть смысл, — говорит она. — Он любит менять ланч-боксы, и неважно, был ли это ржавый металлический ланч-бокс с Бэтменом или покрытый плесенью ланч-бокс на молнии с «Тачками 2». Он все равно в какой-то момент собирался обменять свой ланч.

— Просто чтобы внести ясность, я здесь — ланч-бокс? — уточняю я.

— Дело не в боксе, детка, — говорит она. — Дело в том, что внутри.

— То есть, я бумажный пакетик с золотым сердцем внутри.

— Ты могла бы быть сбалансированным обедом из трёх блюд с симпатичным десертом, и это не имело бы значения. Он знает тебя, и поэтому его внимание привлечёт обед, которого он не знает. Извини, я только что поняла, что очень голодна, так что это, вероятно, отчасти объясняет... О, слава богу.

Майлз вернулся и ставит перед нами наш заказ: блюдо с тремя местными сортами сыра, разнообразными маринованными овощами и консервами производства Вэнинг-Бэй, а также корзинку с хлебом из городской пекарни.

— Итак, — говорит он, — небольшая загвоздка.

— Что, у вас закончился виноград? — говорю я.

Его взгляд скользит вниз, когда он достаёт из-под стойки следующую бутылку.

— Катя, моя коллега... — он прочищает горло, наливая нам ещё по одной. — Она слышала новости от Петры. О моей новой девушке.

— О, нет, — говорю я.

Он морщится.

— Мне... правда жаль, Дафна.

— Она только что спросила, я ли это, не так ли? — говорю я. — Я ли твоя новая девушка.

Он кивает, и отблески чайных ламп, освещающих барную стойку, освещают румянец на его шее.

— И ты подтвердил, — говорю я.

Румянец становится ещё ярче.

— Я не знаю, что на меня нашло.

Эшли запрокидывает голову и хохочет. Мужчина слева от неё поворачивается на звук и бросает на неё кокетливый взгляд, который она в своём восторге совершенно не замечает.

— Мне это так нравится, — она хлопает в ладоши, подчёркивая каждое слово хлопком.

— Я больше никогда не буду врать, — говорю я.

— Если только Катя не подойдёт к тебе и не скажет: «Эй, ты спишь с Майлзом, верно?» — шутит он. — Потому что, если ты скажешь правду, всё это будет очень неловко.

— Ты сказал ей, что мы спим вместе? — говорю я.

— Да, она спросила: «Это твоя девушка?» и я такой: «Мы занимаемся сексом, и мы любим друг друга. Когда-нибудь, когда у нас будет ребёнок, мы назовем его Сью Эллен в честь моей мамы». Нет, Дафна. Я не говорил ей, что мы спим вместе. Петра сказала ей, что я живу со своей новой девушкой. Я просто предполагаю, что Катя могла бы сделать какие-то дедукционные выводы. Но если ты хочешь, чтобы я пошёл и спросил, думает ли она, что мы занимаемся сексом, я могу.

— Как скоро все в Вэнинг-Бэй услышат эту ложь? — стону я.

— Я уверен, что папарацци уже собираются, пока мы разговариваем, — отвечает Майлз. — Кстати, это шардоне 2020 года. Люди думают, что ненавидят шардоне, потому что в основном пили дерьмовое шардоне. Это неправильно понятое вино.

— Оу, — воркует Эшли, хватаясь за сердце. — Маленькое неправильно понятое вино.

— Не расстраивайся из-за этого, — бормочу я. — Похоже, у него хватает обожателей.

Майлз бросает на меня дразнящий, предостерегающий взгляд и продолжает:

— Наше довольно сдержанное.

— Ладно, я беру свои последние слова обратно, — говорю я.

— Видишь ли, Дафна, — говорит он, отвечая на мой вопрос с подчёркнутой серьёзностью, — сам по себе сорт шардоне довольно нейтральный. Вот почему, на вкус многих любителей вина, в нём может быть слишком много дуба. Но у нашего вина приятный персиковый вкус, и эта щепотка лимонной цедры, и лёгкая тёплая дубоватость, но не настолько, чтобы перебить вкус вина.

— У него действительно прекрасный вкус, — говорит Эшли.

— Спасибо, я тоже так думаю, — Майлз поворачивается ко мне спиной, явно ожидая, что я попробую вино.

Я демонстративно кручу бокал в руках и рассматриваю с разных сторон, затем очень-очень медленно подношу к губам и делаю один крошечный глоток.

И всё же от одного этого глотка во рту становится как будто солнечно. Как будто я только что ощутила вкус дня на побережье Мичигана.

— Ух ты, — говорю я.

Майлз выпрямляется, ухмыляясь.

— Хорошее, правда?

— Хорошее, — отвечаю я.

Слева от нас вспыхивает яркая вспышка, и я бросаю взгляд на Эшли, пока перед глазами у меня всё ещё пляшут разноцветные круги.

— Оу, — говорит она, опуская взгляд на свой телефон. — Первый естественный снимок новой пары.

Мужчина позади неё хлопает её по плечу.

— Если вы хотите сфоткаться все втроём, — перекрикивает он музыку, которая с наступлением темноты становится всё громче, — я с радостью сделаю фото.

— Всё в порядке, — пытаюсь крикнуть я в ответ, но Эшли с энтузиазмом кивает.

— Я проверяю нового парня моей подруги, — говорит она ему. — Разве они не милые?

— Если уж на то пошло, — говорю я Майлзу, — мы всё ещё проверяем её.

Он оглядывается, и улыбка его становится шире.

— Я предлагаю оставить её с нами.

— Кто будет её кормить и выгуливать? — вопрошаю я.

— Я буду, — настаивает он. — Каждый день. Я обещаю.

Эшли пододвигает свой табурет к моему и садится на него, прислонившись ко мне, пока её поклонник достаёт свой телефон, чтобы сделать снимок. Майлз перегибает локоть через стойку, наклоняется ко мне с другой стороны и кладёт подбородок мне на плечо.

— Все скажите «вино», — говорит мужчина, подмигивая. Эшли бормочет себе под нос: — Я могу закрыть на это глаза.