Помадочный — это, по-видимому, приезжий. Человек, который летом отправляется в круиз на север штата, чтобы купить сливочной помадки и посидеть на посредственных пляжах, а затем сбегает до наступления осени. Кажется странным, что Питер никогда не знакомил меня с этим термином, но Майлз отмечает, что Коллинзы сами в прошлом были помадочными, они переехали в своё любимое место отдыха, когда Питер был во втором классе.

Мы едем в темноте минут двадцать, прежде чем Майлз сворачивает на пыльную обочину проселочной дороги, за двумя припаркованными внедорожниками. Нигде не видно ни стоянки, ни указателя, ни начала тропинки, только машины и лес.

— Это частная собственность? — спрашиваю я, выскакивая из машины и направляясь за ним в залитый лунным светом лес, с пакетом картошки фри в одной руке и молочным коктейлем в другой.

— Это национальное побережье озера, — отвечает Майлз. — Охраняемая федеральная земля. Здесь есть более известные участки пляжа, где бывает многолюдно, но лучшие места — это те, о которых тебе должен кто-то рассказать, и только тогда ты их найдёшь.

— О, так это эксклюзивные места, — шучу я.

— Самый популярный клуб Северного Мичигана, — он протягивает мне руку, перешагивая через дерево, упавшее поперёк импровизированной тропинки.

— «Черри Хилл», должно быть, совсем немного отстаёт, — я отпускаю его и перепрыгиваю через другой край бревна. — Там было полно народу.

— У нас всё лето дела идут неплохо, — говорит он. — А вот к зиме мы всё ещё пытаемся приспособиться, — он бросает на меня многозначительный взгляд искоса. — Поэтому в межсезонье я часто подрабатываю.

Я чувствую, что краснею, и резко останавливаюсь в луже лунного света.

Майлз тоже замирает.

— Это было высокомерно, — говорю я. — Замечание о случайных подработках.

Он пожимает плечами.

— Ты ничего такого не имела в виду.

Я не имела. Но Питер, теперь я могу это признать, определённо это подразумевал.

Мы снова идём в тишине.

— Тебе не нужно оправдываться за то, чем ты зарабатываешь на жизнь, — поясняю я после паузы. — Думаю, я просто хотела верить, что у Питера были веские причины считать, будто ты не подходишь Петре. Потому что если ты был каким-то придурком-халявщиком, то Питер, вероятно, просто заботился о своей подруге. Вместо того, чтобы, ну, ты понимаешь...

— Быть влюблённым в неё? — спокойно говорит Майлз.

— Да, — мой голос дрожит. Здесь, в тенистом лесу, так близко к берегу, становится прохладнее. По какой-то причине, когда я говорю об этом, я чувствую себя ещё более уязвимой, слишком уязвимой сейчас, когда мы остались вдвоём.

— Эй, — он легонько подталкивает меня. — Скатертью дорожка, верно?

— Я просто, — говорю я, — чувствую себя очень глупо.

Майлз останавливается.

— Ты не глупая.

Я смотрю на свои ноги, и его свободная рука обхватывает мой локоть, скользя вверх и вниз по моей руке, согревая её.

— Он сказал тебе доверять ему, и ты так и сделала, — настаивает он. — Ты так и должна делать с людьми, которых любишь. Просто они не всегда оправдывают доверие.

Майлз наклоняет голову, чтобы заглянуть мне в глаза, и забавная усмешка изгибает его губы.

— Не хочешь сесть в машину и послушать Адель?

Я смеюсь и вытираю влажные глаза тыльной стороной ладони.

— Нет, мы же договорились, что это ни к чему хорошему не приведёт. С таким же успехом можно хотя бы посмотреть на этот пляж. Если, конечно, пляж там есть, и ты не собираешься просто проводить меня до обрыва.

— Ты бы хотела, чтобы я рассказал тебе, — сухо спрашивает он, — или это испортит сюрприз?

— Я ненавижу сюрпризы.

Он улыбается.

— Там есть пляж.

Мы снова трогаемся с места. По мере того, как мы взбираемся выше, земля становится песчаной. Деревья редеют, пока внезапно мы не достигаем вершины и не оказываемся перед крутым склоном дюны. У её подножия тёмное озеро накатывается на песок, а по всему пляжу в темноте горят несколько костров, и несколько палаток окружают самый дальний из них.

Шум прибоя, разбивающегося о берег, заглушает голоса и смех других ночных посетителей пляжа, и легко представить, что эта случайная группа людей может оказаться последней на земле. Кочевники в духе сериала «Станция одиннадцать». Или, может быть, мы совсем на другой планете, незнакомцы в чужих землях.

— Вау, — шепчу я.

— Второй лучший пляж в городе, — бормочет Майлз.

— Второй лучший? — я поворачиваюсь. — Ты привёл меня на пляж, занявший в твоём рейтинг второе место?

— Никто не знает о другом, — шутит он. — Я не могу вот так просто открыть шлюзы.

— Кому я собираюсь рассказать? — я развожу руками в стороны. — Все, кого я знаю здесь — либо мои смертельные враги, либо близкие друзья или родственники смертельного врага.

— Да, но твой смертельный враг только что бросил тебя, — он легонько толкает меня в плечо. — Если сегодня я отведу тебя на Секретный Пляж, кто знает, вдруг на следующей неделе ты приведёшь туда этого любителя ростков пшеницы?

Я качаю головой.

— Я не возвращаюсь к бывшим. Когда кто-то показывает свою натуру, всё кончено.

Майлз изучает меня, склонив голову набок.

— Что? — спрашиваю я. — Ты не согласен?

— У меня была только одна бывшая, — говорит он. — Мы не сходились снова, но я не уверен, что это идейная позиция.

— Одна бывшая? — я оглядываюсь на него. — Сколько тебе лет?

— Я не большой любитель отношений, — немного смущённо признаётся он. — Петра была для меня исключением, а не правилом. Так что, если бы она захотела снова сойтись? Я не знаю. Но об этом не стоит и думать, поскольку она помолвлена с твоим бывшим парнем.

Моё нутро сжимается. Я поворачиваюсь и смотрю на лунный свет, играющий на волнах, прислушиваюсь к ударам и рёву.

— Кажется, сейчас здесь громче, чем днём.

— Мне всегда это нравилось, — он наклоняет голову, приглашая меня следовать за ним, и мы спускаемся с дюны и сворачиваем налево, подальше от других гостей, которые могут появиться у нас за спиной. Затем мы садимся и втыкаем стаканчики в песок. Майлз достаёт клетчатые бумажные коробки с картошкой фри и кладёт их поверх сплющенного пакета.

Я замечаю, что он наблюдает за мной, когда я откусываю первый кусочек.

— Что? — спрашиваю я с набитым ртом.

Одно плечо приподнимается в тандеме с уголком его рта.

— Просто жду, не застонешь ли ты снова.

Моё лицо вспыхивает, когда я откусываю кусочек халапеньо.

— Я не понимаю, о чём ты говоришь.

— Звук, который ты издала, когда попробовала молочный коктейль, — говорит он. — Я хочу знать, заслуживает ли картошка фри такого же звука.

— Честно говоря, — говорю я, — у меня сейчас во рту всё горит.

Он берёт мой молочный коктейль и подносит его ко мне. Я наклоняюсь над соломинкой и делаю глоток.

— Лучше? — спрашивает он.

У меня начинают стучать зубы.

Майлз смеётся и расстёгивает молнию на своей толстовке, снимает её и бросает в мою сторону. Не столько мне, сколько на меня.

— Спасибо, — говорю я, стягиваю толстовку с лица, а затем накидываю на плечи и обнажённую спину. Меня окутывает запах дыма от камина на винодельне. — Теперь я знаю, откуда берётся твой запах.

Он опешивает.

— От меня пахнет?

— Нет, — отвечаю я. — Я имею в виду, я думала, что от тебя пахнет имбирными пряниками. Но ты пахнешь как винодельня. Это приятно.

Он наклоняется ко мне, чтобы понюхать ткань на моём плече.

— Наверное, я слишком привык к этому, чтобы замечать.

— Ну, это часто скрывается за запахом травки, — говорю я.

Он искоса смотрит на меня, поддразнивая.

— Это осуждение, Дафна?

— Просто наблюдение, — отвечаю я.

Он откидывается на песок, опираясь на локти.

— Я был напряжён немного больше обычного, — он смотрит на меня сквозь ресницы. — Не уверен, что ты слышала, но меня бросили.

— Звучит смутно знакомо, — признаю я.

— Я сокращаю употребление, — говорит он.

Именно в этот момент я засовываю руки в карманы толстовки и натыкаюсь на предварительно свернутый косяк. Я со смехом вытаскиваю его.

— Я его как раз искал. — Майлз выхватывает косяк из моих пальцев и засовывает его себе в рот. — Дай прикурить.

— К сожалению, у меня нет, — отвечаю я.

— Нет, я имею в виду, моя зажигалка у тебя, — говорит он. — В другом кармане.

— А-а, — я достаю неоново-оранжевую пластиковую зажигалку и открываю её, закрывая от ветра, пока пламя не разгорится. Майлз наклоняется, чтобы прикурить крошечный косяк. Он затягивается, затем протягивает её мне.

Я колеблюсь, и его губы расплываются в широкой улыбке.

— Что бы там ни говорили тебе на уроках просвещения против наркотиков, я не собираюсь тебя принуждать. Это всего лишь предложение.

Как преданная поклонница контроля, я никогда не увлекалась травкой, но, к сожалению, голос в моей голове, напоминающий мне об этом, принадлежит не мне, а Питеру. И я не хочу, чтобы он был там. Он не имеет права продолжать отдаваться эхом в моей голове.

В течение трёх лет я ела, как он, занималась спортом, как он, неустанно работала, чтобы подружиться с его друзьями и произвести впечатление на его семью, посещала его любимую пивоварню, и всё это время я думала, что это моя идея, моя жизнь. Только теперь, без него в кадре, абсолютно всё остальное не имеет смысла.

Я не уверена, какие части меня принадлежат ему, а какие — мне самой. И я хочу знать. Я хочу познать себя, испытать свои возможности и увидеть, где заканчиваюсь я и начинается остальной мир.

Так что я беру косяк из пальцев Майлза и делаю изрядную затяжку, чувствуя, как меня охватывает будоражащее ощущение. Когда я передаю ему косяк обратно, он делает ещё одну затяжку и тушит его.

— У этого места есть название? — спрашиваю я.

Внизу, у ближайшего костра, группа людей лет двадцати с небольшим чокаются бутылками пива и банками алкогольной газировки, завывая на луну.

— Я не знаю, — отвечает Майлз, — я только слышал, как люди называют это «местечко».

— Местечко, — говорю я, — звучит в точности как место, куда старшеклассники приходят покурить травку.

— Верно, — говорит он, — но мне пока не удалось найти тот участок пляжа, куда тридцатилетние ходят покурить травку.

— О, они все просто дымят вейпами в своих кроватях, смотря HGTV.

(HGTV — канал, посвящённый дизайну, ремонту домов и пр, — прим)

— Только не мы, — говорит он.

— Нет, мы любители приключений, — отвечаю я.

— Ладно, скажи мне кое-что, Дафна, — он поднимает лицо к звёздам.

Я откидываюсь на локти.

— Что?

Он оглядывается, левая половина его лица остаётся в тени.

— Куда ты ходишь, когда тебя нет дома?

— Типа, кроме работы?

— Кроме работы, — кивает он. — Потому что, несмотря на твою впечатляющую приверженность расписанию, на самом деле бывают промежутки времени, когда ты пропадаешь без вести, но я никогда не вижу тебя вне дома. И ты никогда не бывала ни в «Черри Хилле», ни в «МЯСОКОМБИНАТЕ», ни здесь. Так куда же ты ходишь?

— Никуда, — отвечаю я. — Я скучная.

— Ты не скучная, — говорит он. — Ты хранишь секреты.

Я вспоминаю слова Эшли: «Закрытая книга».

Было время, когда у меня неплохо получалось заводить друзей. Но это было, наверное, четыре или пять переездов назад. В конце концов, мне показалось, что это того не стоит: раскрываться, впускать кого-то только для того, чтобы через несколько месяцев этого человека или людей ожесточённо выдернули, когда маму снова переведут в другое место.

— Честно говоря, — говорю я, — если меня нет дома или на работе, я обычно просто читаю где-нибудь в другом месте. На пляже — общественном пляже — или в кафе «Одинокая лошадь» на Мортимер-авеню. А если я не читаю, то, вероятно, работаю над какой-нибудь программой. Много раз ходила в магазины «Мейер» и «Все по 1 доллару».

Его глаза сощуриваются из-за его расплывающейся улыбки.

— Ты думаешь, что всё это звучит довольно скучно, не так ли? — говорю я.

Майлз смеётся.

— Нет, — говорит он, пожалуй, чересчур горячо. Увидев, как я скорчила гримасу, он смягчается. — Ладно, немного. Но то, что мне это кажется скучным, вовсе не означает, что я считаю тебя скучной.

— Да, но ты также выдержал пятнадцатиминутный разговор с Крейгом о налогах на недвижимость, так что, по-моему, у тебя исключительно низкие социальные стандарты.

— Он был хорошим парнем, — говорит Майлз.

— Я остаюсь при своём мнении.

— Мне нравится большинство людей. Разве это так плохо?

— Это совсем не плохо, — говорю я. — Это определённо работает в мою пользу. Просто мне сложно реально оценить, насколько я большая неудачница.

— Ты вовсе не неудачница, — говорит он решительно.

Я закатываю глаза. Майлз приподнимается, и его лицо становится серьёзным, несмотря на расширенные зрачки.

— Я серьёзно. Этот придурок уже отнял у тебя дом. Не позволяй ему подрывать твою самооценку.

— На самом деле это жильё не принадлежало мне, — говорю я. — Оно было оформлено на его имя.

— Это всё равно был твой дом, — говорит он.

Это слово не задевает меня так сильно, как обычно.

Травка приятно расходится по моему телу, ночное небо великолепно, а воздух пахнет елями, дымом и свежей водой с лёгким привкусом имбиря. Правда кажется более приемлемой. Я хочу справиться с этим.

— Но именно это я осознаю, — говорю я ему, плотнее закутываясь в толстовку. — Это место никогда не было моим домом. Если вычеркнуть Питера из расписания, то мало что остаётся. Вэнинг-Бэй не принадлежит мне так, как ему.

— Я отдам ему дом, — говорит Майлз. — Но он не заберёт этот город.

Я искоса смотрю в его сторону.

— Ты спокойно относишься к тому, что можешь столкнуться с ними в любой момент? Тебя не беспокоит, что, покупая туалетную бумагу и «Алка-Зельцер», ты можешь столкнуться лицом к лицу с родителями Петры?

Он пожимает плечами.

— В этом не было бы ничего страшного, — он садится. — Подожди... ты подумываешь уехать?

— Скорее, мечтаю об этом, — я ежедневно просматриваю портал вакансий Американской библиотечной ассоциации.

— Ты бы вернулась в Ричмонд? — спрашивает Майлз.

А вот и тот небольшой укол боли, который не вызвало упоминание дома.

Это была моя первая мысль, когда улеглась пыль. Я могла бы вернуться. В мой старый город, на мою старую работу, к моим старым друзьям.

Затем, через несколько дней после большого выяснения отношений, я, наконец, вытащила себя из пучины отчаяния настолько, чтобы ответить на один из телефонных звонков Сэди.

«Я так зла на Питера, что, честно говоря, готова была ударить его по лицу», — сказала она мне.

Она извинялась, утешала. Но затем невысказанное стало явным: «Вы оба так много значите для нас. Мы не выбираем ту или иную сторону».

Как будто это баскетбольный матч, и они с Купером решили не делать плакаты и не выбирать определённую часть трибун. Как будто всё так или иначе должно было закончиться, и тогда кто-то просто выиграет, а кто-то другой проиграет.

Я сказала ей, что никогда не хотела бы, чтобы она выбирала чью-то сторону.

Но, честно говоря, я не хотела, чтобы это вообще воспринималось как выбор. Я хотела, чтобы она знала свою позицию. Проблема в том, что она больше не была моей лучшей подругой. Она и Купер были нашими лучшими друзьями.

Они были одним целым, а мы — другим целым, и именно так мы взаимодействовали друг с другом.

Я не могла вспомнить, когда в последний раз мы с Сэди делали что-то вдвоём.

И в те дни, когда я оплакивала себя, Питер устранял последствия. Так что, если наш разрыв не был баскетбольным матчем, то, возможно, это была гонка, и я оказалась слишком медлительной.

После того звонка мы с Сэди почти не разговаривали, и я переживала эту потерю не меньше, а то и больше, чем разрыв моих романтических отношений.

— Только не в Ричмонд, — говорю я Майлзу. Это может оказаться даже хуже, чем быть здесь, а это о чём-то да говорит. — Надеюсь, в Мэриленд.

Майлз по-лабрадорски наклоняет голову.

— А что в Мэриленде?

— Моя мама, — отвечаю я.

— Вы действительно близки, — говорит он, наполовину констатируя, наполовину задавая вопрос.

Я подтягиваю колени к груди и обхватываю их руками.

— Они с моим отцом расстались, когда я была совсем маленькой, так что мы всегда были только вдвоём. Не в грустном смысле. Она самая лучшая. Что насчёт тебя? Ты близок со своей семьёй?

Он почесывает затылок и смотрит на воду.

— Да, с моей младшей сестрой. Мы переписываемся практически каждый день. Она живёт в Чикаго.

— А твои родители? — спрашиваю я.

— В часе езды от Чикаго, — больше он ничего не рассказывает. Впервые я чувствую, что есть что-то, о чём он предпочел бы умолчать.

Я чувствую лёгкое разочарование. Майлз умеет сделать так, чтобы человеку было легко открыться. Хотела бы я знать, как сделать то же самое.

— В любом случае, — говорит он, — я не думаю, что тебе стоит переезжать в Мэриленд.

— Я не перееду, пока ты не найдёшь другого соседа по комнате, — говорю я.

— Дело не в этом, — возражает он. — Ты переехала сюда из-за Питера. Не позволяй ему ещё и заставить тебя уехать.

— То есть ты хочешь сказать, что я должна остаться ему назло, — говорю я.

— Я просто думаю, что было бы дерьмово дважды ломать всю свою жизнь ради этого парня, — говорит он.

— Майлз, — говорю я. — Я только что рассказала о том, на что похожа вся моя жизнь, и наблюдала, как в твоих глазах умирает частичка твоей души.

— Всё было не так, — говорит он.

— Именно так, — отвечаю я.

— А как же твоя работа?

Уголек в моей груди разгорается.

— А что с ней?

— Ты, типа, постоянно учишь детей делать кормушки для птиц и устраиваешь конкурсы костюмов. Это явно много значит для тебя.

— Это действительно много значит для меня, — соглашаюсь я. — Иногда, когда я веду «Час Историй», я буквально на полпути вспоминаю, что мне платят за то, что я люблю, и мне кажется, что я сплю. Как будто я могу проснуться и понять, что опаздываю на свою смену в бутике одежды.

— А ещё есть девочка Майя, которая приходит раз в неделю. Лет двенадцати-тринадцати. Настоящая маленькая чудачка. Она читает всё подряд — заглатывает по пять книг в неделю. И у нас с ней неформальный книжный клуб, где я выбираю то, что, на мой взгляд, ей понравится, и кладу это в стопку, а потом она возвращается через неделю, и мы просто обсуждаем это в течение часа, пока я занимаюсь административными делами. Она супер-умная. У неё сложности в школе, но можно с уверенностью сказать, что когда-нибудь она станет великой писательницей или, скажем, кинорежиссёром.

— Ты любишь это, — говорит Майлз.

— Я люблю это, — признаюсь я. Это та часть моей жизни, которая по-прежнему кажется мне правильной, даже после того, как Питер исчез из кадра.

— Тогда не отказывайся от этого, — говорит Майлз. — Только не из-за него.

— Конечно, бывают дни, когда мне приходится по часу болтать по телефону с одним из наших постоянных клиентов, потому что он хочет, чтобы я нашла любовное стихотворение и произнесла по буквам каждое его слово, — говорю я.

— Зачем? — спрашивает Майлз.

— Иногда работа библиотекаря заключается в том, чтобы просто не спрашивать. В любом случае, я слежу за объявлениями о работе в других городах, но я не могу уехать ещё восемьдесят пять дней.

— Это... чрезвычайно специфично — говорит он.

— Тогда состоится «Читательский Марафон», — объясняю я.

— А-а, — он дразняще улыбается. — Подготовка к «Читательскому Марафону»: по вторникам с двух до трёх часов дня.

— У тебя фотографическая память? — спрашиваю я.

— Конечно, — говорит он. — Кроме того, с тех пор, как ты переехала, у тебя в расписании было постоянное окно под эту задачу.

— Ты всё же читал его, — говорю я, не в силах скрыть своего ликования.

— Конечно, читал. Кстати, что такое «Читательский Марафон»?

— Сбор средств, — отвечаю я. — Это ночь чтения для детей, с конкурсами, призами и тому подобным. По сути, это мероприятие для финансирования других мероприятий, потому что у нас нет денег. Вэнинг-Бэй никогда не делал такого, но я ходила на подобные мероприятия в детстве, и это было очень весело. Я работаю над этим с тех пор, как приехала сюда.

Майлз приподнимает бровь.

— И это состоится в конце лета?

— В середине августа, — подтверждаю я.

Через мгновение он говорит:

— Хорошо, вот что мы собираемся сделать. Я буду твоим гидом.

— Я не стану употреблять с тобой кислоту, Майлз, — говорю я.

— Приятно слышать, — отвечает он, — но я не о таком гиде говорю. Я собираюсь показать тебе Вэнинг-Бэй. Мы можем встречаться по воскресеньям, когда у нас обоих выходной. Начиная со следующей недели. А потом, если к концу июля ты всё ещё захочешь пойти поиграть в «Золотых Девочек» со своей мамой...

— Ты хоть понимаешь, какая уютная атмосфера в «Золотых Девочках»? — перебиваю я, достигая стадии весёлого опьянения. — Если бы я могла переехать на съёмочную площадку «Золотых Девочек», я бы так и поступила.

— Это ты сейчас так говоришь, — возражает Майлз, — но к концу лета ты будешь по уши влюблена в это место, Дафна. Просто подожди и увидишь.

— Да, да, да, — отвечаю я.

— Я серьёзно, — говорит он.

— О, ты серьёзно? — переспрашиваю я. — Ты серьёзно собираешься провести всё лето, таская за собой практически незнакомку, чтобы она не уехала?

— Ты не незнакомка, — он прижимается ко мне своей ногой. — Ты моя серьёзная, моногамная девушка, помнишь?

Я хихикаю, и от этого ощущения кайф, кажется, разливается по моим венам.

Его лицо остается глубоким, болезненно серьёзным.

— Я не хочу, чтобы ты уезжала. Ты мне нравишься.

— Тебе все нравятся, — напоминаю я ему. — Меня чрезвычайно легко заменить.

Майлз закатывает глаза.

— Ты действительно думаешь, что раскусила меня, не так ли?

— Я ошибаюсь? — спрашиваю я.

Он выдерживает мой взгляд, почти не улыбаясь. Мы оба вздрагиваем, когда у него в кармане звонит телефон. Он вынимает его, и его лицо освещается экраном, когда он читает сообщение, и между бровями пролегает морщинка.

— Всё в порядке? — спрашиваю я.

Он прикусывает нижнюю губу.

— Петра.

— Серьёзно? — говорю я. — Вы двое до сих пор общаетесь?

— Не часто, — он почёсывает подбородок.

Я думаю о напряжённом разговоре, который подслушала за дверью его спальни, и задаюсь вопросом, возможно ли, что он разговаривал с ней, и что бы Питер подумал об этом.

— Очевидно, Катя рассказала ей, что мы были вместе в «Черри Хилл», — говорит он.

Я неловко ёрзаю.

— И она написала тебе об этом?

— Она рада за нас, — говорит он тихим и бесстрастным голосом.

— Что ж, это хорошо, — бесстрастно произношу я. — Счастье Петры всегда было моей главной заботой.

Майлз смотрит на меня и постепенно начинает смеяться.

От этой травки моё сердце становится похожим на размягчённое масло, хотя в животе всё кипит от злости. На Петру и Питера, на этот раз не только от моего имени, но и от имени Майлза. Этот невероятно милый человек, который без лишних вопросов позволил мне переехать к нему — даже не взял плату за аренду за первый месяц — и сегодня вечером подавал мне еду за счёт заведения, и купил молочный коктейль, и сводил меня на пляж, где я никогда не была, и одолжил мне свою толстовку.

Предложил провести со мной всё лето, просто чтобы я никуда не уезжала.

После того, как мы дважды провели время вместе.

В целом, я не придаю особого значения чьему-либо обаянию, но думаю, что он, возможно, тот редкий искренний человек. По-настоящему добрый человек, который любит всех и заслуживает большего, чем записка на прилавке и опустошённый гардероб Петры, занимавший полноценную комнату.

Я протягиваю руку за его телефоном. Майлз на секунду задумывается, затем вкладывает его в мою ладонь.

— Иди сюда, — говорю я, открывая камеру.

Его брови удивлённо приподнимаются.

— Куда?

Я отодвигаю остатки картошки фри подальше и расчищаю пространство между нами.

— О, вот так? — уточняет он. — На тридцать сантиметров левее?

Он не спрашивает почему, просто удерживает мой взгляд и придвигается, пока не оказывается вплотную ко мне.

— Так?

Моё нутро совершает кульбит от близости его голоса.

— Вот так хорошо.

Я держу его телефон перед нами, включаю вспышку камеры и наклоняюсь к нему. Он обнимает меня одной рукой и улыбается как-то печально, не в силах изобразить настоящую радость. В последнюю секунду, повинуясь внезапному порыву, я поворачиваюсь и целую его в щеку, и снимок наконец-то получается.

Его лицо поворачивается к моему, наши носы почти соприкасаются, участки его подбородка и щёк скрыты за отсветом вспышки.

— Просто подумала, что мы могли бы сделать Петру по-настоящему счастливой, — говорю я.

— Очень заботливо с твоей стороны, — говорит он, и уголки его рта приподнимаются.

— Да, что ж, — говорю я, — я подумывала о том, чтобы снять видео, на котором я танцую у тебя на коленях, но у меня нет ничего, на что можно было бы закрепить твой телефон, так что это был лучший вариант.

— Дафна, я с радостью вернусь в лес, найду несколько веток и сооружу тебе штатив-треногу, — говорит он.

Я смеюсь, делаю ещё один глоток молочного коктейля и тут же начинаю дрожать от ледяного холода.

— Вот, — Майлз притягивает меня к своей груди так, что мы почти прижимаемся друг к другу, как будто собираемся прокатиться на санях. Он сзади, я впереди, и его руки обхватывают мои, защищая от ветра.

Я снова дрожу, прижимаясь к нему спиной и делая ещё несколько снимков.

Честно говоря, у меня кружится голова от всех этих незнакомых ощущений, и я не уверена, продолжаю ли я фотографировать по какой-либо другой причине, кроме как из-за нежелания осознавать, как приятно прижиматься к Майлзу. Я так давно ни к кому не прижималась.

— Ты не обязана этого делать, ты же знаешь, — говорит он.

Я опускаю телефон перед собой и оглядываюсь на него через плечо.

— Я знаю это.

— Наверное, ты была права, — говорит он. — Они, наверное, даже не ревнуют. А даже если и ревнуют, что с того? Как оказалось, это не заставляет меня чувствовать себя менее дерьмово.

— Это заставляет меня чувствовать себя менее дерьмово, — говорю я.

Он скептически приподнимает бровь.

— Правда?

— Ладно, не совсем, — признаю я. — Но меня бесит, что она, типа, думает, что тебе нужно её одобрение, чтобы двигаться дальше или что-то в этом роде. Если она была так влюблена в Питера, ей не следовало вводить тебя в заблуждение, но она это сделала и бросила тебя самым ужасным образом, а потом просто настаивала на том, чтобы ты относился к ней по-доброму — пыталась сделать так, чтобы ты не сердился, вместо того, чтобы просто позволить тебе двигаться дальше... это эгоистично.

— Так что, возможно, это незрело и глупо. Но мне становится немного легче от мысли, что, может быть, она увидит эти фотографии и вспомнит, что даже если она в целом не такая уж и сволочь, она была сволочью в этом сценарии, и она не ценила тебя, а должна была. Даже если всё, что для этого требовалось — это отпустить тебя до того, как сказать моему парню, что она в него влюблена, а не держать тебя как запасной план на случай, если Питер ей откажет.

— Мне становится капельку легче от мысли, что она может увидеть фотографию, на которой я сижу у тебя на коленях и с обожанием смотрю на тебя, и вспомнить, что ты с самого начала заслуживал этого.

Его улыбка медленно растекается от одного уголка рта по всем губам. После долгой паузы Майлз наклоняется и целует меня в висок.

— Спасибо, — говорит он, крепче обнимая меня.

Моё тело согревается, как будто я попала в бассейн с подогревом.

— Это чистая правда, — я перевожу взгляд на воду, и моя кровь бурлит от волнения.

Мы закончили фотографироваться, но никто из нас не двигается с места. Это так приятно — быть заключённым в чьи-то объятия, защищённым от ветра, слушать лёгкий ритм озера, чувствовать, как Майлз дышит в такт с ним, пока моё дыхание не начинает тоже звучать в такт, даже без усилий с моей стороны.

— Это здорово, — говорю я как бы мечтательно и совершенно непреднамеренно. Те несколько раз, когда я курила травку, это всегда было основным эффектом: ощущение, что связь между моим мозгом и ртом перерезана, и я не контролирую то, что говорю.

Майлз кивает, касаясь моей головы.

— Да, — соглашается он.

— Майлз, — говорю я.

— Хм?

Я и травка говорим ему:

— Я думаю, ты, наверное, самый хороший человек, которого я когда-либо встречала.

— Я не пытаюсь быть хорошим, когда говорю тебе не уезжать, — говорит он. — Мне нравится проводить с тобой время. И ты, безусловно, лучший сосед по комнате, который у меня когда-либо был.

— Ты хочешь сказать, что я чистоплотная, — говорю я.

— Учись принимать комплименты, — отвечает он.

— Видишь? — говорю я.

— Что видишь? — спрашивает он.

Я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на него.

— Даже когда ты пытаешься быть грубым, ты хороший.

Кажется, его глаза искрят, когда он улыбается.

— Я буду стараться ещё больше.

Мы снова сидим там, прикасаясь друг к другу, наблюдая за танцем костров и журчанием воды.