Пятница, 24 мая

85 дней до того, как я смогу уехать

В следующую пятницу я играю в свой самый нелюбимый вид тетриса за столом дежурного библиотекаря: выбираю, какие осенние релизы купить для нашего филиала. Переставляю их и меняю приоритеты, убирая книгу за книгой, пока стоимость не впишется в наш бюджет.

Каждый раз, когда я убираю книгу, в моём воображении мелькает очередное лицо, ребёнок или дети, для которых я специально выбирала эту книгу.

Книга с картинками о супергероях для Архама. Первая книга о русалках для восьмилетней Габби Эстевес. Увлекательное подростковое фэнтези, напомнившее мне о том, как я впервые прочитала Филипа Пуллмана, для Майи, подростка в брекетах, с нашивкой Smiths на рюкзаке и уровнем чтения настолько выше её возраста, что она начала давать мне рекомендации. Она настолько застенчива, что потребовались месяцы, чтобы заставить её по-настоящему откликнуться на мои попытки завести светскую беседу о книгах (единственная светская беседа, на которую я способна). Но теперь она с удовольствием по сорок минут болтает о книгах, которые мы обе прочитали и полюбили — неформальный книжный клуб для двоих. Я пыталась убедить её присоединиться к одной из подростковых книжных клубов, но она очень вежливо сообщила мне, что ей не нравятся «групповые занятия» и что она «более независимая натура».

По сути, она — это я в двенадцать лет, будь я в девятьсот раз круче. Вплоть до того, что я единственный ребёнок перегруженной работой, но милой матери-одиночки со склонностью к британскому готическому року восьмидесятых. В течение учебного года Майя проходит небольшое расстояние от средней школы до библиотеки, и мама забирает её отсюда, когда у неё заканчивается смена помощника юриста.

Новое фэнтези в твёрдом переплёте, которое я подобрала для неё — самая дорогая книга в списке, но я не могу позволить себе убрать это издание. Обычно я обсуждаю подобные вопросы с Харви, менеджером филиала, но он ушёл пораньше, чтобы отпраздновать окончание медицинской школы своей младшей дочерью (две другие дочери уже врачи; он, очевидно, породил армию отличников).

Вернувшись в офис, который мы все делим, библиотекарь взрослого отдела, Эшли Рахими, разговаривает по телефону, и из-за закрытой двери её слова звучат глухо.

На столе мой собственный телефон издаёт звуковой сигнал с уведомлением от Сэди. Внутри у меня всё сжимается в ожидании, но только для того, чтобы уйти в пятки, когда я вижу, что вместо сообщения или даже комментария она просто лайкнула мою последнюю фотографию.

Ту самую, на которой я, кажется, в миллисекундах от того, чтобы лизнуть Майлза в щёку, пока он нависает надо мной, обвивая рукой мою грудь.

Я захожу в аккаунт Сэди и тут же жалею об этом. Она пользуется социальными сетями так же редко, как и я, а это значит, что здесь, в верхнем ряду фотографий, тремя кадрами назад, есть её фотография, на которой они с Купером, я и Питер готовим пиво в пивоварне «Чилл-Кост» во время их последнего визита. Пиво — единственное, ради чего Питер нарушает свою низкоуглеводную диету.

Лично я терпеть не могу пиво. Очевидно, Петра его обожает. Она — ходячая фантазия, а я библиотекарь, которая в самом деле носит много пуговиц и твида.

Из-за двери кабинета доносится раздражённый вопль-стон. Не полноценный крик, но звук достаточно громкий, чтобы дети, игравшие в компьютерном зале, дружно повернулись к столу.

— Всё в порядке, всё в порядке! — я машу им рукой.

Позади меня распахивается дверь, и Эшли, ростом около полутора метров, с пучком волос на макушке размером с дыню, вылетает наружу.

— Никогда не дружи с мамами, — говорит она мне, прежде чем направиться к своему креслу на колесиках.

— Ты же сама мама, — напоминаю я.

Она резко разворачивается ко мне.

— Я знаю! — кричит она. — И это значит, что у меня есть всего один вечер раз в две недели, когда я могу повеселиться с другими взрослыми людьми, вот только все остальные взрослые, которым я привыкла звонить — тоже родители, а во многих случаях ещё и супруги. Так что в половине случаев планы срываются из-за того, что кого-то тошнит, или он падает с батута, или забывает, что к завтрашнему уроку естествознания ему нужно соорудить сраный вулкан!

— Эшли! — шиплю я, кивая головой в сторону ряда подростков-геймеров.

Она следит за моим взглядом и отвечает на их тупые взгляды:

— Что?

Они поворачиваются обратно к своим экранам.

— Я хочу сходить куда-нибудь, — говорит она. — Я хочу выглядеть привлекательно на публике, пить алкоголь и говорить о чём-нибудь другом, кроме «Подземелий и Драконов».

И пока она это говорит, я представляю себя дома, в одиночестве, смотрящей телик и наблюдающей за тем, как счастливые пары покупают или ремонтируют дома своей мечты, точно так же, как я делала в прошлую пятницу вечером, и в позапрошлую пятницу вечером, и практически каждую ночь после расставания, если не считать моей пьяной эскапады в «МЯСОКОМБИНАТ» с Майлзом.

Тем временем в социальных сетях Питера и Петры в режиме реального времени можно увидеть, как они с Питером целуются, обнимаются и делают селфи, прогуливаясь по нашим привычным местам с нашими старыми друзьями в Арбор-парке.

Его привычные места, поправляю я себя. Его друзья. Так же, как Арбор-парк — это его район.

Я думала, что мы строим что-то постоянное вместе. Теперь я понимаю, что просто влилась в его жизнь, оставив себя без своей собственной.

Я чувствую, как слова застревают у меня в горле, а затем выплёскиваются в пространство между нами:

— Я свободна сегодня вечером.

Эшли смотрит на меня широко раскрытыми глазами. Как будто меня только что вырвало на её туфли. Или как будто меня вырвало целым ботинком.

Я ищу изящный способ вернуть свои слова обратно.

Я натыкаюсь на что-то вроде: «О, чёрт, я забыла! Я собираюсь заняться организацией своей электронной читалки», когда она резко пожимает плечами и говорит:

— Почему бы и нет? Напиши мне свой адрес, и я заеду за тобой по дороге в «Чилл-Кост».

— «Чилл-Кост»? — я уверена, что моё лицо только что сменило цвет с помидорно-красного на молочно-белый.

К счастью, Эшли смотрит в свой телефон.

— Это пивоварня, — говорит она, набирая текст. — В Арбор-парке? Моя подруга, которая только что отменила планы, сказала, что там очень мило и есть большой внутренний дворик.

Я ни за что не смогу поехать в «Чилл-Кост». Вэнинг-Бэй и без того достаточно мал, мне не нужно забредать в самое сердце Питервилля.

— Если только... — Эшли замечает мою нерешительность. — У тебя на примете не было другого места?

Конечно, у меня нет другого места на примете. Я не думаю, что Эшли полюбит «МЯСОКОМБИНАТ».

Но я должна что-то сказать, поэтому называю первое место — единственное, которое приходит на ум:

— «Черри Хилл».

Она оценивающе приподнимает тёмную бровь.

— Это винодельня.

— Это та, где есть горячий бармен-наркоторговец, или та, что дальше по улице, где играют только Тома Петти?

— Хм, — говорю я. — На самом деле я знаю... только про вино.

В том смысле, что я знаю, что у них есть вино.

После продолжительной паузы Эшли говорит:

— Хорошо. «Черри Хилл».

— Отлично! — говорю я.

Она возвращается к просмотру книг.

— Ты собираешься пойти в этой одежде?

Я опускаю взгляд на свою коричневую рубашку на пуговицах с высоким воротом.

— Нет?

* * *

— Мы с коллегой собираемся сегодня вечером заглянуть в «Черри Хилл», — сообщаю я Майлзу с порога, пока он чистит зубы в нашей крошечной ванной, отделанной розовой плиткой.

Он встречается со мной взглядом в зеркале, и изо рта у него течёт пена от зубной пасты.

— Почему ты сказала это так? — спрашивает он.

— Как так?

— Угрожающе, — он сплевывает в раковину и открывает кран. — В духе «мы с моим другом собираемся нанести тебе небольшой визит, и у нас могут быть с собой бейсбольные биты».

— Потому что мы с моей подругой собираемся нанести тебе визит, — говорю я, — и у нас могут быть с собой бейсбольные биты.

Он засовывает голову прямо в раковину, под струю воды, чтобы ополоснуться. Когда он выпрямляется, то хватает полотенце с вешалки и утыкается в него лицом.

— Я просто подумала, что будет странно, если я появлюсь, не упомянув об этом, — говорю я.

Он смотрит на меня, опираясь рукой и бедром о раковину.

— Я польщён, что ты запомнила, где я работаю.

— Мне нужно было какое-нибудь крутое место, чтобы произвести впечатление на Эшли, и это просто вырвалось у меня из подсознания, — признаюсь я.

— Она была впечатлена? — спрашивает он. — Ей нравится наше вино?

— Понятия не имею, — отвечаю я. — Но она думает, что один из ваших барменов — наркоторговец. Или часто включает Тома Петти.

Он хмурится.

— Она, должно быть, не пробовала пино.

Я удивлённо смеюсь.

— Ты оскорблён?

— Немного, — признаётся Майлз, пожимая плечами. — Оно дважды выигрывало золото. Обязательно попробуйте его сегодня вечером.

— Я сделаю всё, что в моих силах, — говорю я.

Секунду мы просто стоим там.

Майлз машет в сторону двери, которую я загораживаю.

— Точно! — я отступаю в сторону, и он проносится мимо, обдавая меня своим тёплым, слегка пряным ароматом. — Увидимся позже, — бросаю я через плечо, закрываясь в своей комнате, чтобы продолжить свой — пока что непродуктивный — выбор наряда.

Шерсть, твид, атлас, выдающий себя за шёлк, каждая деталь легко сочетается с любой другой, и всё это немного старомодно, по-профессорски, даже моя повседневная летняя одежда. Сэди часто говорила, что мой образ находится на перекрестке Личного Стиля как Заявления о Характере и Не Смотри На Моё Тело, что по сути соответствует действительности.

Быстрый поиск в Google по запросу «что надеть в винодельню» показывает множество ярких и воздушных вещей, которые как будто сошли со страниц романа Элин Хильдербранд. Мой собственный гардероб в основном состоит из кремовых, бежевых, верблюжьих и коричневых тонов. Я могла бы просто надеть джинсы и футболку, но я подозреваю, что если выбор стоит между «одеться слишком красиво» и «одеться слишком просто», то последнее было бы бОльшим грехом для Эшли, а я хочу произвести хорошее впечатление.

Поэтому я подавляю свою гордость и надеваю облегающее чёрное платье с открытой спиной, которое купила для нашей с Питером вечеринки в честь помолвки.

С тех пор я его не надевала, что глупо, потому что оно стоило намного дороже, чем я обычно тратила (его купил Питер), и оно мне очень идёт.

В начале восьмого кто-то стучит в дверь. Я не удивлена, что Эшли опаздывает. Я удивлена, что она подошла к двери. Я думала, что в моём распоряжении будет три лестничных пролёта, чтобы справиться с нервами от общения с малознакомым человеком, прежде чем я столкнусь с ней лицом к лицу.

Прошло много лет с тех пор, как у меня появлялся новый друг. Я имею в виду, с тех пор, как я на самом деле заводила нового друга, а не просто унаследовала его от Питера или Сэди, которые всегда были более общительными, чем я.

Я разглаживаю перед своего платья, как нервная шестнадцатилетняя девчонка, которая вот-вот узнает, действительно ли у неё есть кавалер на выпускной, или другие ребята собираются облить её свиной кровью.

Когда я открываю дверь, Эшли слегка подпрыгивает, потому что она смотрела в свой телефон.

— Тебе не обязательно было подниматься, — говорю я. — Ты могла бы написать мне из машины.

— Я выпила Pedialyte по дороге сюда, и мой мочевой пузырь разрывается, — говорит она. — К тому же я практически ничего о тебе не знаю, так что это был хороший шанс выяснить, полно ли в твоём доме оборудования для наблюдения.

(Pedialyte — это порошок, который разводят в воде, чтобы восполнить водный баланс и электролиты; в данном случае скорее всего для предотвращения похмелья, — прим)

Я озадаченно моргаю.

— Оборудование для наблюдения?

— Мы с Лэндоном заключили пари о том, не работаешь ли ты в ФБР, — любезно сообщает она.

Я искоса смотрю на неё.

— И вы думаете, что я в ФБР, потому что...?

— Я не думаю, — говорит она. — Это Лэндон так думает. Моя версия — программа защиты свидетелей.

Есть просто неумение вести светскую беседу, а есть такой уровень замкнутости, что ваши коллеги предполагают, будто вы недавно давали показания против главаря мафии, и я никогда не подозревала, насколько тонка грань между этими двумя понятиями.

В свою защиту могу сказать, что Лэндону девятнадцать лет, и он почти всегда слушает шугейз в своих AirPods на громкости запускаемой ракеты, так что не похоже, что у нас было много возможностей сблизиться.

(Шугейз — это направление альтернативного и инди-рока, — прим)

— Уборная в той стороне, — говорю я, ведя её внутрь.

Эшли вовсю глазеет по сторонам, следуя за мной, и, по-видимому, её не беспокоит отсутствие оборудования для наблюдения.

Мы останавливаемся перед входом в коридор, где комната Майлза, ванная и моя комната примыкают к гостиной.

— Милое местечко, — говорит она.

— Спасибо, — говорю я, хотя, честно говоря, всё это место — заслуга Майлза, причудливая смесь предметов из секонд-хэндов пятидесятых-семидесятых годов, шик Лорел-Каньона.

Эшли закрывается в уборной — вполне возможно, думаю я, чтобы порыться в моём шкафчике с лекарствами — а я возвращаюсь на кухню за ещё одним стаканом воды. В колледже я очень близко к сердцу принимала плакаты, которыми были увешаны наши комнаты в общежитии: «ОДИН К ОДНОМУ, ЕСЛИ УЖ НА ТО ПОШЛО» — говорилось на них, под изображением бутылки пива рядом со стаканом воды. Привычка закрепилась.

(Судя по всему, плакат предлагает пить столько же воды, сколько вы выпили алкоголя, — прим).

Из кухни я слышу, как со скрипом открывается дверь ванной, и возвращаюсь в гостиную, но Эшли там нет.

— Ты катаешься на сноуборде? — кричит она из-за угла, дальше по коридору.

— Что? — я прохожу через дверной проём и вижу её не справа, в своей комнате, а слева, в комнате Майлза. Она бродит по комнате, как по музею, переходя от сноуборда и потрёпанных хоккейных клюшек в углу к растениям и подставкам для благовоний на подоконнике.

— Это комната моего соседа по квартире, — говорю я ей.

Она читает крошечный текст по краю рекламного плаката в рамке, но моё внимание приковано к фотографии Майлза и Петры в рамке на его комоде. Они стоят перед озером, она обнимает его за талию, и он, менее потрёпанный, с обожанием смотрит на неё сверху вниз. Она стройная и милая, а он поджарый и обаятельный, и невозможно ненавидеть эту её версию, ту, которая делала его таким счастливым. Пока до меня не доходит, что теперь она делает Питера таким счастливым.

Я всегда думала, что нам с ним было так хорошо вместе. Он был стабильным, надёжным и целеустремлённым человеком. У него был план на пять лет, причем не скучный. Мы собирались вместе посмотреть на цветение сакуры в Японии, посетить Дубай, увидеть Эйфелеву башню. Но мы также собирались откладывать деньги на пенсию и устраивать ежемесячные обеды с его семьёй.

Короче говоря, Питер был полной противоположностью моему отцу, который иногда был любящим отцом, но редко присутствовал в моей жизни.

Мне потребовалась длительная терапия, чтобы перестать тяготеть к эмоционально недоступным мужчинам, которые в одну неделю делают с тобой одинаковые татуировки, а в следующую уже встречаются с твоей соседкой этажом выше. Я испытала огромное облегчение, когда наконец влюбилась в того, кто действительно хотел любить меня в ответ.

Парень, который стремился к отношениям, которые были у его родителей. Который любил рутину, отвечал на сообщения в разумные сроки и делился со мной своим календарём.

Возможно, если бы мы не переехали сюда, мы всё ещё были бы вместе.

С другой стороны, может быть, через пять лет он всё равно бросил бы меня ради Петры. Может быть, они действительно созданы друг для друга, как он убеждён. Меня тошнит от мысли, что, возможно, её место там, в том доме, который я считала своим, в то время как мне нет места нигде.

Эшли указывает на две с половиной пары кроксов (да, это пять отдельных кроксов), стоящие на полке шкафа.

— Прошу прощения, — говорит она. — Сколько кроксов у этого человека?

— Ну, — отвечаю я. — Как минимум эти и те, которые, как я полагаю, сейчас на его ногах.

Она смотрит на кроксы.

— Работник сферы услуг, медбрат или обычный чудак?

— Из сферы услуг, — подтверждаю я, а затем с нежностью добавляю: — Но ещё и чудак. Кстати, сегодня вечером мы должны попробовать пино.

— Почему это напомнило тебе о пино? — спрашивает она, но, когда я поворачиваюсь, чтобы уйти, я забываю, что она спрашивала.

Мой желудок переворачивается при виде стены за изголовьем кровати Майлза.

Я никогда раньше этого не замечала, потому что бывала здесь всего один раз.

Десятки полароидных снимков развешены аккуратными столбцами. Более аккуратными, чем они были бы в исполнении Майлза. Вероятно, они сохранились со времен его эры Петры.

Что имеет смысл, учитывая, что они очень чётко рассказывают историю их отношений. Три года праздничных тортов. Три года маленьких рождественских ёлок, украшенных мишурой. Три года паддлбординга, прыжков со скал, потягивания вина на фоне заката, катания на мопеде на фоне, как я полагаю, Средиземного моря. Три года улыбок друг другу в губы, запустив руки в волосы друг друга.

Они выглядят такими счастливыми.

Я чувствую себя незваной гостьей, видя их такими, не говоря уже о том, чтобы позволять моей коллеге пялиться на свидетельства его неудавшихся отношений.

— Нам пора идти, — говорю я, быстро уводя Эшли обратно в коридор и закрывая за нами дверь.

«Примет ли он её обратно? — я ловлю себя на том, что задаюсь этим вопросом, прежде чем плавно перейти к вопросу: — Приму ли я Питера обратно?»

— Определённо нет, — говорю я вслух.

— Что? — спрашивает Эшли.

— Ничего! — говорю я. — Пойдем выпьем вина.

Эшли следует за мной до входной двери, крутя головой из стороны в сторону.

— Ты видишь призраков или что-то в этом роде?

— Или что-то в этом роде, — спрашиваю я.

— Что ж, Винс, — говорит она. — Может, ты и не из ФБР, но ты определённо интереснее, чем кажется по всему этому твиду.

— Моя фамилия Винсент, — сообщаю я ей.

— Видишь? — говорит она. — Целый слог, о котором я ничего не знала. Ты полна сюрпризов.

— Ненавижу сюрпризы, — говорю я ей.

* * *

«Черри Хилл», как и большинство местных виноделен, находится на полуострове, который вдаётся в бескрайнюю северную излучину озера Мичиган. Виноградники раскинулись на пологих холмах по обе стороны длинной гравийной дороги, которая ведёт к самой винодельне, состоящей сплошь из гладкого стекла, бальзового дерева и гофрированного металла. Парковка забита людьми, окружающие её сады пышут яркими цветами, которые заходящее солнце окрашивает в розоватый цвет.

За цветами и живыми изгородями на лужайке расставлены белоснежные столики, посетители с бокалами на изящных ножках прогуливаются от площадки для игры в бочче на одном конце до пруда с утками на другом. Над зоной отдыха висят светильники в виде шаров, которые только и ждут наступления темноты, чтобы зажечься.

— Это великолепное место, — говорю я, вылезая из потрёпанного хэтчбека Эшли. Уже холодает, и я жалею, что не захватила куртку.

Она искоса смотрит на меня.

— А ты разве здесь не бывала?

Думаю, моё откровенное восхищение выдало меня.

— Питер не был любителем вина.

— Питер? — переспрашивает она. — Это твой бывший, верно?

Я выдавливаю из себя «угу».

Эшли закидывает свою огромную сумку на плечо и подтягивает подол мини-юбки к голенищам замшевых сапог до колен, направляясь к входной двери.

— А как насчёт твоих друзей? Среди них тоже нет любителей вина?

Я не говорю ей, что все наши друзья были общими.

Я не говорю ей, что формально это означает, что у меня не было друзей. Даже после всех тех романов Фрэнка Герберта, которые я прочитала, просто чтобы было из-за чего сблизиться со Скоттом.

— Думаю, что нет, — отвечаю я. — А как насчёт тебя? Ты ведь бывала здесь раньше, верно?

— Всего дважды, — говорит она. — Дюк тоже не был любителем вина.

— А Дюк...? — я открываю дверь.

— Здоровенный конь, — говорит она. — А ты как думаешь, Дафна? Он мой бывший муж.

— Полагаю, я могла бы догадаться, — признаю я и следую за ней внутрь.

Когда мы входим в тускло освещённое помещение, до нас доносится запах тлеющего кедра. Вдоль левой стены тянется изящный современный бар, стена за ним полностью из матового стекла, а за ней стоят массивные винные бочки, мягко сияющие в золотистом свете. Три другие стены тоже стеклянные, но они выходят на виноградники, и вдоль них установлена узкая деревянная стойка, чтобы люди могли любоваться закатом, потягивая вино. В центре зала расположены высокие столешницы, а в стене с окнами напротив бара расположен огромный камин из шифера, достигающий сводчатого потолка, в котором потрескивают и прыгают языки пламени.

Эшли хватает меня за руку.

— Пошли... похоже, эти люди уходят, — она уводит меня в дальний угол бара, что требует некоторого маневрирования, потому что, несмотря на тёплую погоду, внутри этого заведения ещё оживлённее, чем на лужайке. Она проскальзывает между двумя мужчинами средних лет в рубашках для гольфа, чтобы занять один из недавно освободившихся стульев, кладёт свою сумочку на другой и машет мне рукой. Она не убирает свою сумку, пока я практически не сажусь на неё.

Под гул разговоров играет сексуальная музыка, низкий, хрипловатый голос идеально сочетается со стуком вилок и деликатным звоном бокалов.

За стойкой работают два человека, но тут дверь в комнату, скрытую стеной из бочонков, распахивается, и Майлз входит, неся деревянный поднос, уставленный бокалами.

Это гипнотизирует — замысловатый танец между ним и другими барменами, или сомелье, или кем бы они там ни были. Они обмениваются быстрыми фразами и едва заметными прикосновениями, отходя в сторону, чтобы он мог пополнить их запасы. Одна из барменш меняется с ним местами, и после быстрого обмена кивками она исчезает за той же дверью, из которой только что появился Майлз.

Несмотря на свою несколько поношенную и дырявую футболку и рабочие брюки, он выглядит здесь как дома, а тёплое освещение за стойкой создаёт ему образ скорее ремесленника, нежели выгоревшего человека.

Он перегибается через стойку, чтобы послушать, что говорит симпатичная рыжеволосая девушка, затем смеётся и достаёт из ведёрка со льдом открытую бутылку белого вина, слегка покручивая её, пока наливает ей ещё один бокал.

— Видишь? — говорит Эшли, наклоняясь, чтобы быть услышанной. — Крутой наркодилер.

Мой взгляд скользит по ней, а затем возвращается к дальнему концу бара.

— Майлз торгует наркотиками? — вскрикиваю я.

При звуке своего имени он резко поворачивает голову. Он приподнимает подбородок в знак приветствия, и уголок его рта растягивается в улыбке.

— Подожди, ты его знаешь? — вопрошает Эшли.

Он ставит бутылку обратно в ведёрко со льдом и направляется к нам.

— Закажи пино, — быстро говорю я Эшли.

— Я реально в замешательстве, Дафна. Ты бывала здесь или...

Майлз кладёт руки на глянцевую деревянную стойку бара.

— Так, так, так, — говорит он достаточно громко, чтобы его было слышно в окружающем шуме. — Разве это не моя обожаемая девушка?