Воскресенье, 19 мая

90 дней до того, как я смогу уехать

Я пытаюсь собраться с мыслями, перевести дыхание и прочистить горло, чтобы не отвечать сдавленным карканьем.

Конечно, я не обязана отвечать.

Но я впервые за несколько недель получаю весточку от Питера, и от одной мысли о том, что я не услышу того, что он скажет, и буду просто вечно гадать, меня подташнивает.

Шучу, за тошноту ответственны шоты с Джиллом.

Имя Джилла всплывает у меня в голове, как гром среди ясного неба, и в памяти появляется образ его седой бороды, заплетённой в косички.

Я прижимаю телефон к уху и подхожу к окну, чтобы подышать свежим воздухом. На улице прохладно, скорее весна, чем лето.

— Привет! — говорю я: слишком громко, слишком напористо и слишком жизнерадостно. Редкое сочетание.

— Дафна? — мягкий голос Питера наполняет мою голову, как гелий.

— Да? — отзываюсь я.

Возникает пауза.

— Ты говоришь по-другому.

— Я чувствую себя по-другому, — отвечаю я. Понятия не имею, почему у меня это вырвалось.

— О, — на другом конце провода повисает молчание.

— Итак, — говорю я.

Ещё одна пауза.

— Итак, я получил твой ответ на приглашение?

Я прижимаю ладонь ко лбу и сильно давлю на больное пульсирующее место.

— Да.

— И, наверное, я просто... — он переводит дыхание. — Я хотел убедиться, что всё в порядке.

— В порядке?

У меня такое чувство, что я снова на уроке математики в старших классах, случайные фрагменты уравнений и чисел бессмысленно кружатся вокруг меня: в них есть какой-то смысл, но у меня не хватает мозгов, чтобы его интерпретировать.

— Да, я имею в виду... — тихий вздох. — Знаешь, тебе не обязательно приходить.

Мой смех больше похож на кашель.

— Я имею в виду, конечно, мы будем рады тебя видеть, — поспешно продолжает он.

Одного звука «мы» достаточно, чтобы содержимое моего желудка перевернулось, как будто я проглотила суп из моллюсков, а потом прокатилась на американских горках. Когда-то мы были теми самыми «мы», о которых он говорил.

— Я просто хотел убедиться, что ты понимаешь, что с нашей стороны нет никакого давления, — говорит он.

Наша сторона. Мы.

Давайте выскажем все самые болезненные слова и убедимся, что каждое из них буквально сочится снисходительностью.

Хуже всего то, что даже после всего этого я не уверена, что не люблю его. Я имею в виду, не эту его версию, а того человека, который помнил о каждом важном свидании, который приносил домой цветы только потому, что случайно проходил мимо тележки, где их продавали, Питера, который приносил мне мой любимый суп каждый раз, когда я заболевала.

Теперь эти его части принадлежат ей.

— Мы знаем, как тебе, должно быть, тяжело, — говорит он и тут же превращается в другого Питера. Того, которого я ненавижу. — И я просто... мне неприятно думать, что ты там, одна...

Как будто всё это недостаточно унизительно, он позвонил мне, чтобы убедиться, что я знаю, что он жалеет меня. Перед глазами всё застилает красным.

— Я не буду одна, — говорю я.

— Я имею в виду, без пары, — уточняет он, что совершенно излишне.

— Я знаю, — говорю я. — Я приведу своего бойфренда.

Не успеваю я это произнести, как в моей голове раздается пронзительный визг: «ЧТО ТЫ ДЕЛАЕШЬ?»

Я отворачиваюсь к окну и изображаю крик, прижимая руку к щеке. Интересно, не этот ли сценарий вдохновил Эдварда Мунка на создание «Крика».

— Твоего бойфренда? — в голосе Питера сквозит явное недоверие.

«Нет», — говорит мой мозг.

— Да, — произносят мои губы.

— Но... ты не отметила, что у тебя будет спутник, когда отвечала на приглашение.

Обычно я не лгу. На самом деле, я до сих пор иногда лежу без сна и думаю о том времени в шестом классе, когда я только что перешла в другую школу, и девочка завела со мной разговор о моём кулоне с лошадкой, и, когда я отчаялась завести друзей, какой-то злой демон вселился в меня, заставив сказать девочке, что я люблю лошадей и выросла на них, каждое лето ездила в лагерь верховой езды.

Я всего дважды каталась верхом. Во второй раз я упала, если это имеет значение.

После того разговора я избегала этой девочки из чувства вины. К счастью для меня, мы снова переехали через полгода.

Но, видимо, демон, наконец, снова меня выследил, потому что, не задумываясь, не планируя, с моих губ срывается ложь, полностью сформировавшаяся:

— Мне не нужно было добавлять спутника. Он сам получил приглашение.

Тяжёлое молчание говорит мне о том, что Питер сейчас занимается невидимым математическим анализом. Вот у него хватит на это мозгов.

— Ты же не хочешь сказать... — в его голосе проскальзывает недоверие. — Ты с Майлзом?

«Нет, нет, нет», — кричит голос у меня в голове.

— Ага! — чирикают мои губы.

Я мгновенно возвращаюсь к беззвучному крику Мунка в окно.

Следующее молчание затягивается слишком надолго. Я не в состоянии прервать его, потому что единственное, что приходит мне в голову — это сказать: «Я не знаю, зачем я это сказала — это откровенная ложь», но я не могу. Не могу сказать ему об этом.

Питер прочищает горло.

— Ну, свадьба только через несколько месяцев.

— Я знаю, — говорю я. — День Труда.

— Многое может измениться до этого, — говорит он.

У меня отвисает челюсть. Он действительно намекает на то, что мои фальшивые отношения не продержатся и трёх месяцев до его свадьбы... тогда как его отношения начались чуть больше месяца назад?

— Мы придём, — говорю я.

«НЕТ», — орёт мой мозг.

— Хорошо, — говорит Питер.

Мне нужно положить трубку, пока я нечаянно не выпалила про свою вымышленную беременность.

— Мне нужно идти, Питер. Береги себя.

— Да, — говорит он. — Ты...

Я сбрасываю вызов.

Я прохаживаюсь перед окном около пяти секунд, затем направляюсь прямиком к двери Майлза, как грешница, идущая на исповедь.

Я стучу. Ответа нет.

Я начинаю колотить кулаком.

— Майлз? Ты проснулся?

Я дёргаю ручку. Или я ожидаю, что только подёргаю, но дверь не заперта. Так что вместо этого я просто вваливаюсь в его комнату и налетаю на комод. Телевизор на комоде шатается, и, когда я пытаюсь его удержать, позади меня раздаётся голос:

— Ты что, крадёшь мой телевизор?

Я поворачиваюсь, ожидая увидеть Майлза, растянувшегося на кровати. Вместо этого он стоит в дверях, полностью одетый, держит в руке бумажный пакет с жирными пятнами.

Я отпускаю телевизор.

— Я чуть не опрокинула его, — объясняю я.

— Почему? — спрашивает он.

— Я сказала Питеру, что мы встречаемся, — говорю я.

Он таращится на меня в течение трёх секунд, затем смеётся.

— Какое это имеет отношение к телевизору?

— Никакого, — отвечаю я.

Он снова смеётся и поворачивается обратно в коридор.

— Куда ты идёшь? — окликаю я.

— За шрирачей, — говорит он.

— Зачем? — спрашиваю я, следуя за ним на кухню.

— К моему сэндвичу на завтрак, — он бросает пакет на стойку по пути к холодильнику.

— Ты слышал, что я сказала? — спрашиваю я.

— Ты сказала Питеру, что мы встречаемся, — подтверждает он, роясь в холодильнике в поисках острого соуса.

— Ты разве не злишься? — говорю я.

Он возвращается с бутылкой шрирачи и банкой чего-то тёмного и тягучего без этикетки.

— С чего бы мне злиться?

— Потому что мы не встречаемся, — отвечаю я.

— Я в курсе, — он ставит пакет на стойку, и из него вываливаются два завёрнутых в жёлтую бумагу сэндвича. Он протягивает один мне, затем поворачивается к уже полному кофейнику.

— Как давно ты встал?

— Я не знаю, — пожимает он плечами. — Час или два назад, — он несёт две дымящиеся кружки обратно к стойке. Протягивает мне кружку с изображением кота Гарфилда в ковбойской шляпе. — Сливки? Сахар?

Я качаю головой. Я не большой любитель кофе. Я выпью ровно столько, сколько нужно, чтобы снять ощущение похмелья.

Майлз открывает банку и добавляет в кофе немного, вероятно, кленового сиропа.

— Это вкусно? — спрашиваю я, наклоняясь вперёд, чтобы посмотреть.

— Я не знаю, — говорит он. — Хотя выглядит вкусно. Ты позвонила ему по пьяне?

— Что? — переспрашиваю я.

— Ты позвонила Питеру по пьяне? — повторяет он, разворачивая свой сэндвич, открывая его и натурально заливая яйцо и авокадо шрирачой.

— Нет, это он позвонил мне.

Он замирает, не донеся сэндвич до рта. Он издаёт ещё один смешок и опускает бутерброд.

— Подожди. Мы что, вчера вечером ответили на приглашение на их свадьбу?

От того, что я снова слышу это вслух, по моему телу пробегает дрожь. Застонав, я опускаю лицо на руки, лежащие на столе.

— Подожди, подожди, — Майлз прижимает ладонь к моему лбу и приподнимает моё лицо, чтобы встретиться со мной взглядом. — Так вот почему он позвонил? Потому что получил ответ на приглашение?

Я киваю.

— Он позвонил, чтобы сказать, что я не обязана приходить. Что он знает, как тяжело мне будет находиться там, совсем одной, совершенно разбитой, одинокой и нелюбимой.

Майлз фыркает.

— Самодовольный маленький засранец.

— У него рост 193 см, — говорю я.

— Самодовольный гигантский придурок, — поправляется он. Затем, спустя минуту: — Или, я не знаю, может, он действительно думал, что ведёт себя по-доброму?

— Нет, в первый раз ты был прав.

Майлз разворачивает мой бутерброд и подносит его к моему лицу. Я откусываю кусочек, и тогда он кладёт его перед моим подбородком на столе.

— Подожди! — он опирается руками о стойку, лицо его проясняется. — Значит, он позвонил, чтобы заставить тебя почувствовать себя такой жалкой, чтобы ты не пришла испортить его особенный день, а ты сказала ему, что мы встречаемся?

— Прости, — повторяю я.

— Зашибенно, чёрт возьми, — говорит он. — Как он это воспринял?

— Немного молчания, несколько недоверчивых усмешек, — отвечаю я. — Вежливое напоминание о том, что свадьба только через три месяца, и к тому времени мы с тобой уже точно не будем встречаться. Довольно проницательно с его стороны, учитывая, что мы сейчас не встречаемся, — я опускаю лицо, снова издавая стон от новой волны пульсации в моём мозгу.

— Поешь немного, — говорит Майлз. — Это поможет.

Я усаживаюсь на один из деревянных табуретов у стойки, придвигаю к себе сэндвич и с аппетитом откусываю.

— Может, нам стоит встречаться, — говорит Майлз.

Я давлюсь сэндвичем. Он наблюдает, как я кашляю, и на его губах появляется озорная ухмылка.

— Да, — наконец удается мне выдавить из себя. — Взаимное наставление рогов — самая плодородная почва, на которой только может взойти любовь.

— Да, — говорит он, — и это их разозлит.

— Как ты и говорил, — напоминаю я. — Им всё равно. Они женятся, Майлз.

— А шесть недель назад замуж собиралась ты, — говорит он.

— Эй, если ты готов напоминать мне об этом каждый день, я могу переименовать свой утренний будильник во что-нибудь вроде «ПРОСЫПАЙСЯ, ТЕБЯ КИНУЛИ, СУЧКА».

— Нет, я имею в виду, что несколько недель назад вы с Питером были помолвлены. И всё же он ревновал ко мне, а ты ревновала к Петре.

— Прошу прощения, — говорю я.

— Я цитирую тебя, — говорит он.

— Когда это я так говорила? — спрашиваю я.

— Вчера вечером, когда ты уже в третий раз включала «Witchy Woman».

Я прищуриваюсь.

— Ты ведь ничего не помнишь из того, что произошло? — кажется, эта мысль веселит Майлза.

— Я помню Гленна, — говорю я.

— Джилла, — говорит он.

— Точно.

— Я хочу сказать, что если они помолвлены, это не значит, что они не ревнуют друг друга, — Майлз делает ещё один глоток кофе. Я неуверенно тянусь к банке с кленовым сиропом, и он придвигает её поближе ко мне.

Я наливаю немного в свою кружку и делаю глоток.

— Что думаешь? — спрашивает он, подаваясь вперёд.

— Довольно неплохо, — отвечаю я. — Откуда это у тебя?

— О, просто одна из моих бесчисленных случайных подработок, — говорит он.

Мои щёки горят.

Он смеётся, откусывая ещё один огромный кусок от своего сэндвича, и это напоминает мне о том, что нужно съесть свой.

— Мы не пойдём на их свадьбу как притворная пара, — говорю я.

Он пожимает плечами.

— Окей.

— Ты меня не убедишь.

— Ладно, — говорит он.

— Я серьёзно, — отвечаю я.

— Он всё ещё подписан на тебя в социальных сетях или ты его заблокировала? — спрашивает Майлз.

Я ёрзаю на стуле и делаю ещё один глоток.

— Я отписалась от него, но не заблокировала, — какая-то очень жалкая часть меня не хотела закрывать дверь полностью. Я хотела, чтобы он скучал по мне, пусть и в меньшей степени, чем я по нему. Я хотела, чтобы он сожалел о том, что потерял меня.

Я не написала ни одного поста с тех пор, как мы расстались.

Я продолжаю:

— Я не знаю, подписан ли он на меня до сих пор или нет.

— Нет, знаешь, — говорит Майлз.

— Ладно, хорошо, со вчерашнего дня подписан.

— Можно взглянуть на твой телефон? — спрашивает Майлз.

— Я не хочу его блокировать, — говорю я.

— Я и не собираюсь, — обещает он.

Я передаю ему свой телефон, и Майлз откладывает свой сэндвич, жуя и нажимая на экран. Затем он обходит стойку и встаёт у меня за спиной, держа телефон перед нами и включив камеру в режиме селфи. Он наклоняется, обхватывает свободной рукой мои ключицы и улыбается с ямочками на щеках.

— Что ты делаешь? — спрашиваю я, поворачиваясь к нему, задевая носом его скулу.

— Готово, — говорит он, выпрямляясь и вкладывая телефон обратно мне в руку.

Снимок, который он сделал, всё ещё на экране. Я замолкаю на полуслове, мои губы практически у его лица, а он улыбается, и множество его разрозненных татуировок в моряцком стиле на предплечьях окружают мою грудь простым, но в то же время смутно намекающим способом.

Мы очень похожи на пару, если не принимать во внимание тот факт, что мы также похожи на двух людей, у которых нет абсолютно ничего общего. С другой стороны, я думаю, именно так сдержанный Питер и свободолюбивая Петра выглядят рядом друг с другом.

Просто Петра одевается как дерзкая поп-старлетка, а Майлз выглядит как парень из старшей школы, который намеренно пропустил выпускной год, чтобы задержаться на какое-то время, а затем начал продавать контрабандный одеколон из багажника своей машины на парковке торгового центра.

Не то чтобы я выглядела намного лучше. У меня на подбородке прилип кусочек авокадо.

— И что мне с этим делать? — спрашиваю я.

— Всё, что хочешь, — Майлз комкает бумажную обёртку от сэндвича и выбрасывает её в мусорное ведро.

— В смысле?

— Дафна, — он наклоняется вперёд, опираясь на локти, и проводит рукой по волосам. Они остаются на прежнем месте, противореча гравитации. Его борода тоже торчит тёмными клочьями, как у молодого Росомахи, измученного похмельем. — Ты знаешь, к чему я клоню.

— Ты хочешь, чтобы я опубликовала это, чтобы он подумал, что мы встречаемся, — говорю я.

— Нет, — говорит он, забавляясь. — Лично я хочу, чтобы ты опубликовала это, чтобы Петра подумала, что мы встречаемся.

— Почему ты не можешь опубликовать сам? — спрашиваю я.

— Потому что у меня нет социальных сетей, — говорит он.

— Точно, — я помню, как Питер рассказывал мне об этом. Я просматривала ленту Петры — откровенно говоря, профессионального блогера — и Майлз не только не был отмечен ни на одной фотографии. Его лица вообще не было ни на одном снимке. Когда я спросила Питера об этом, он закатил глаза и сказал что-то раздражённое о том, что Майлз слишком хорош для социальных сетей.

Одной мысли об этом сейчас достаточно, чтобы вывести меня из себя.

Я не пишу подпись. Я просто размещаю фотографию.

Майлз улыбается и дает мне пять.

— Мы злые или просто незрелые? — говорит он.

— Я думаю, может быть, просто обиженные, — отвечаю я. — Кстати, спасибо за сэндвич на завтрак.

— Спасибо за ободряющую речь вчера вечером, — говорит он.

— Когда это случилось? — спрашиваю я.

— В середине четвёртого прослушивания «Witchy Woman», — сообщает он.

Смутное воспоминание всплывает буквально на секунду, прежде чем снова погрузиться в винно-ликёрную дымку: я стою на липком полу, в свете неоновой вывески, держусь за лицо Майлза с обеих сторон и произношу так чётко, как только могу: «Всё станет легче. В следующем году в это же время ты даже не вспомнишь её имени».

«Если мы и дальше будем так пить, — ответил он, — я даже не уверен, что вспомню хоть своё имя».

Майлз хватает шрирачу и закручивает крышку на банке с сиропом.

— У меня много дел, но если ты услышишь что-нибудь от своего бывшего, передай ему, что я сказал... — он показывает средний палец.

— Если услышишь что-нибудь от своей бывшей, передай ей от меня «спасибо за нового бойфренда».

— С удовольствием, — говорит он и поворачивается, чтобы уйти.