Суббота, 18 мая

91 день до того, как я смогу уехать

Честно говоря, Майлз Новак — хороший сосед по комнате.

Если не считать случайных приглашений посмотреть фильм или смс-сообщений с вопросом, не нужно ли мне чего-нибудь из магазина, он оставляет меня в покое. После моей просьбы, чтобы он курил только на улице, он, должно быть, перестал просто высовывать голову из окна, потому что проходят недели, а я не чувствую запаха травки в коридоре. Больше не слышно скорбного прослушивания Джейми О'Нила на максимальной громкости. На самом деле, он, кажется, в полном порядке. Я бы никогда не подумала, что он только что пережил ужасное горе, если бы не видела его лица шесть недель назад, в тот день, когда это случилось.

Не обсуждая это, мы довольно легко пришли к графику посещения ванной, который подходит для нас обоих. Он — сова, а я обычно встаю около половины седьмого или семи утра, независимо от того, работаю я в первую смену в библиотеке или нет. А поскольку он редко бывает дома, то никогда не оставляет стопки грязной посуды «отмокать» в раковине.

Но сама квартира крошечная. Моя спальня — это практически гардеробная комната.

На самом деле, Петра и использовала её как гардероб, когда жила здесь.

Год назад небольшие размеры не были бы проблемой.

Сколько я себя помню, я была убеждённым минималистом. С тех пор, как мои родители развелись, мы с мамой много переезжали, добиваясь повышения по службе в банке, где она работала, а затем, в конце концов, помогая открывать новые филиалы. Мы никогда не нанимали профессиональных грузчиков для переезда, только пользовались помощью какого-нибудь парня, который в то время безуспешно пытался добиться свидания с мамой, так что я научилась путешествовать налегке.

Стремление к наименьшему количеству необходимых мне вещей стало для меня видом спорта. Помогло то, что я была любителем библиотек и у меня не было тонны книг в мягкой обложке с пометками на полях и закладками. Книги были единственным, с чем я была ненасытна, но меня не столько интересовало обладание ими, сколько поглощение их содержания.

Однажды, перед моим переходом в старшую школу, я убедила маму торжественно сжечь все тесты и контрольные работы, которые она хранила на нашем холодильнике. Мы включили маленький газовый камин в гостиной — единственное, чего, как мы обе согласились, нам будет не хватать в этой покрытой плесенью квартире, — и я начала подбрасывать туда вещи.

Это был единственный раз, когда я видела, как она плачет. Она была моей лучшей подругой и самым любимым человеком на свете, но она не была мягкой женщиной. Я всегда считала её абсолютно неуязвимой.

Но в тот вечер, когда она смотрела, как чернеет и скручивается мой старый тест по физике, её глаза наполнились слезами, и она сказала хриплым голосом: «О, Даф. Кем я буду, когда ты поступишь в колледж?»

Я прижалась к ней поближе, и она обняла меня за плечи. «Ты всё равно останешься собой, — сказала я ей. — Лучшей мамой на планете».

Она поцеловала меня в макушку и сказала: «Иногда мне хочется, чтобы я хранила всё это подольше».

«Это просто вещи», — напомнила я ей, и это был её постоянный рефрен.

Я поняла, что жизнь — это вращающаяся дверь. Большинство вещей, которые попадают в неё, остаются там ненадолго.

Мужчины, одержимые желанием доказать маме свои чувства, в конце концов сдавались и двигались дальше. Друзья из предыдущей школы, которые обещали писать, исчезали из поля зрения через месяц или два. Мальчик, который звонил тебе каждый день после одной волшебной летней ночи у кафе-мороженого, осенью возвращался в школу, держа за руку кого-то другого.

Нет смысла цепляться за то, что на самом деле тебе не принадлежало. Мама была единственной постоянной вещью в моей жизни, единственным, что имело значение.

Когда она посадила меня в самолёт, чтобы отправить на учёбу, никто из нас не плакал. Вместо этого мы стояли, обнявшись, так долго и крепко, что позже я обнаружила синяк на своём плече. Весь мой однотонный гардероб уместился в одном чемодане, и мы отправили почтой джутовый коврик, который нашли на распродаже, вместе с кружкой, миской, набором столовых приборов и кофейником, который, как пошутила мама, позволит мне готовить все ключевые блюда: чай, макароны быстрого приготовления и рамен.

Это было два штата и пять квартир назад. За всё это время мне удалось накопить очень мало хлама.

Затем мы с Питером переехали в дом в Вэнинг-Бэй, где по периметру всего дома тянулось крыльцо-веранда. В тот день он подхватил меня на руки, перенёс через порог и произнёс четыре волшебных слова, которые навсегда изменили моё маленькое сердце минималиста.

«Добро пожаловать домой, Дафна».

Вот так просто что-то во мне расслабилось, мои самые мягкие стороны вытекли за пределы моих до сих пор тщательно соблюдаемых границ.

До этого момента я несла свою жизнь, как сверток из носового платка, привязанного к ручке метлы — что-то маленькое и вместительное, что я могла взять и перенести в мгновение ока. И я никогда не понимала, от чего бегу, пока он не сказал этого.

Дом. Это слово разожгло огонь в моей груди. Вот оно, постоянство, которого я ждала. Место, которое будет принадлежать нам. И да, наше неравномерное финансовое положение осложняло это владение, но пока он оплачивал счета, я могла сосредоточиться на создании уюта в доме.

Мой минимализм вылетел в трубу.

Теперь все эти вещи — мебель, предназначенная для дома с тремя спальнями — было втиснуто в гостевую комнату Майлза. Мебель от стены до стены, всё это вплотную придвинуто друг к другу, подушки полностью покрывают мою кровать, как будто я какой-то сумасшедший злодей из Стивена Кинга, который может приковать тебя наручниками к изголовью и замучить до смерти.

Мне следовало оставить всё это дерьмо позади, но я чувствовала себя слишком виноватой из-за денег, которые потратила на обустройство дома, который мне даже не принадлежал.

Затем была свадебная атрибутика, распиханная по всем шкафам в квартире, дорогое платье, висевшее по другую сторону тонкой ламинированной дверцы— предательское сердечко, портрет Дориана Грея, глубокий тёмный секрет.

Теоретически, я собираюсь продать через интернет платье и всё остальное, но для этого нужно подумать о свадьбе, а я ещё не готова.

На самом деле, я провела первые семь часов своей субботней утренней смены, отгоняя от себя все мысли о Свадьбе, Которая Никогда Не Состоится.

И тут на моём столе вибрирует телефон с сообщением от Майлза: «ты работаешь».

Вот как он пишет. С сокращениями, очень скудным контекстом и без знаков препинания.

Он спрашивает меня или говорит, что я работаю? Ни то, ни другое не имеет смысла. У меня на кухне есть подробный календарь, где он может чётко видеть, где именно я буду и когда. Я каждый вечер сверяюсь с календарём в телефоне и предлагала ему добавить своё расписание, но он никогда не соглашался.

«Ага», — пишу я.

Ещё одно сообщение: «Ты хочешь тайскую кухню».

Я предполагаю, что здесь подразумевается вопросительный знак, хотя неясно, спрашивает ли он о заказе ужина или это скорее экзистенциальный вопрос.

«Мне и так нормально, спасибо», — пишу я. Каждый день во время обеденного перерыва я захожу в один из трёх продуктовых киосков на общественном пляже через дорогу. По субботам здесь подают буррито, так что я буду сытой ещё несколько часов.

«ок», — пишет Майлз.

Затем он печатает ещё что-то и останавливается. Интересно, не ждёт ли он от меня предложения заехать за вышеупомянутой тайской едой по дороге домой?

«Что-нибудь ещё?» — пишу я в ответ.

Он отвечает: «прост увидимся, когда ты дома».

Странно. По субботам, когда я возвращаюсь, он обычно уже в своей комнате или куда-то ушёл. Мой телефон снова вибрирует, но это всего лишь десятиминутное предупреждение о начале «Часа Историй». Я собираю свои принадлежности и направляюсь в книжный уголок, обставленный как гостиная зона в задней части библиотеки. Дети и их воспитатели уже собираются в маленькой зоне, претендуя на квадратики ковра или гимнастические маты, старательно вымытые с дезинфицирующим средством. Некоторые из пожилых опекунов, бабушки и дедушки, удобно устраиваются на круглых стульях, расставленных по внешнему периметру укромного уголка, завсегдатаи здороваются друг с другом.

Окна на задней стене библиотеки заливают этот уголок солнечным светом, и я уже могу сказать, кто будет клевать носом ко второй книге.

И всё же, когда я приближаюсь, раздается хор смешных голосков, раздаются возгласы «Мисс Даффи!» и другие очаровательные неправильные произношения моего имени. В моём сердце зарождается такое чувство, будто маленькие зёрнышки кукурузы превращаются в пышные облачка попкорна.

Одна маленькая девочка, когда я прохожу мимо, объявляет «Мне три года!», и я говорю ей, что это потрясающе, и спрашиваю, сколько, по её мнению, мне лет.

После недолгих раздумий она отвечает, что я подросток.

На прошлой неделе она сказала, что мне сто, так что я воспринимаю это как победу. Прежде чем я успеваю ответить, четырёхлетний мальчик по имени Архам, которого я буквально никогда не видела без костюма Человека-паука, бросается ко мне и обнимает мои колени.

Каким бы отвратительным ни было моё настроение, «Час Историй» всегда помогает.

— Милый, — говорит мама Архама, Хума, протягивая руку, чтобы оттащить его, пока мы оба не свалились.

— Кому здесь нравятся драконы? — спрашиваю я под почти единодушные аплодисменты.

С тех пор, как я начала работать здесь год назад, завсегдатаями стали многие милые семьи, но Хума и Архам — двое из моих любимых. Он бесконечно энергичен и обладает богатым воображением, а она сохраняет волшебное равновесие, поддерживая строгие правила, но не подавляя его маленького чудаковатого характера. Когда я вижу их вместе, у меня всегда немного щемит сердце.

Это заставляет меня скучать по моей маме.

Скучать по той жизни, которую, как я думала, у меня будет с Питером и остальными Коллинзами.

Я стряхиваю с себя облако меланхолии и устраиваюсь в кресле с первой из сегодняшних книжек с картинками на коленях.

— Как насчёт тако? — спрашиваю я детей. — Кому-нибудь они нравятся?

Каким-то образом дети проявляют к тако даже больше энтузиазма, чем к драконам. Когда я спрашиваю, знают ли они уже, что драконы любят тако, их крики восторга просто разрывают уши. Архам вскакивает, и пятки его кроссовок вспыхивают красным, когда он кричит:

— Драконы едят людей!

Я говорю ему, что некоторые, может быть, и едят, но другие просто едят тако, и это оптимальный переход, ведь я собираюсь начать читать книгу Адама Рубина «Драконы любят тако», иллюстрированную Дэниелом Салмиери.

Ни одна часть моей недели не проходит так быстро, как «Час Историй». Я так увлекаюсь, что обычно вспоминаю о том, что я на работе, только когда закрываю последнюю книгу за день.

Как я и предсказывала, энергия, с которой меня встретили, иссякает, дети в основном погружаются в приятную сонливость как раз вовремя, чтобы собраться и отправиться домой, за исключением одной из тройняшек Фонтана, которая устаёт настолько, что у неё случается небольшая истерика, пока её мама пытается вытащить её и двух других детей за дверь.

Я машу на прощание последним посетителям, затем начинаю наводить порядок в уголке, протираю коврики, собираю мусор, возвращаю брошенные книги на стойку регистрации, чтобы они снова были расставлены по полкам.

Эшли, библиотекарь, отвечающая за наших взрослых посетителей и программирование, выскальзывает из подсобного помещения, её огромная стёганая сумка перекинута через плечо, а пучок волос цвета воронова крыла слегка съехал вправо.

Несмотря на то, что Эшли представляет собой полутораметровую женщину-песочные часы с глазами диснеевской принцессы, она является воплощением стереотипа о страшных библиотекаршах. Её голос обладает силой удара тупым предметом, и однажды она сказала мне, что «не возражает против конфронтации», таким тоном, что я задумалась, а не было ли у нас уже подобной конфронтации. Именно к ней обращается наш семидесятилетний менеджер филиала Харви, когда трудному клиенту требуется твёрдая рука.

В мою первую смену, когда я работала рядом с ней, подошёл парень средних лет с ввалившимися щеками, уставился на её грудь и сказал: «Мне всегда нравились экзотические девушки».

Даже не отрываясь от своего компьютера, Эшли ответила: «Это неуместно, и если вы будете так со мной разговаривать, нам придётся запретить вам приходить. Хотите, я распечатаю вам список кое-какой литературы о сексуальных домогательствах?»

Несмотря на всё это, я восхищаюсь и боюсь её в равной степени.

— Ты готова закрываться? — спрашивает она, отправляя сообщение. Ещё одна особенность Эшли: она всегда опаздывает и обычно уходит пораньше. — Я должна забрать Малдера с тхэквондо, — говорит она.

Да, её сына назвали в честь персонажа Дэвида Духовны из «Секретных Материалов».

Да, каждый раз, когда я вспоминаю об этом, я на дюйм приближаюсь к смерти.

Я уже достаточно взрослая, чтобы иметь детей, и это никого не шокирует.

Чёрт, я уже достаточно взрослая, чтобы иметь дочь по имени Ренесми, которая играет в одной из тех футбольных команд U-5, где дети по очереди бьют по мячу не в ту сторону, а затем садятся в центре поля и снимают обувь. (U-5 означает under five, младше пяти лет, — прим)

Вместо этого я одинока и ни к кому не привязана в месте, где я знакома только со своими коллегами и ближайшим окружением моего бывшего жениха.

— Дафна? — спрашивает Эшли. — Ты в порядке?

— Да, — отвечаю я ей. — Ты иди первой.

Она кивает вместо прощания. Я в последний раз обхожу библиотеку, выключая на ходу лампы дневного света.

По дороге домой я звоню маме по громкой связи. Учитывая, насколько она занята кроссфитом, своим книжным клубом и занятиями по витражному искусству, которые она начала посещать, мы стали чаще выбирать короткие звонки, а не встречи два раза в месяц, которые длились по много часов подряд.

Я рассказываю ей о том, как продвигаются дела с организацией сбора средств в библиотеке в конце лета (до конца лета остался девяносто один день). Она говорит, что теперь может поднимать 70 кг. Я рассказываю ей о семидесятилетнем постоянном посетителе, который пригласил меня потанцевать сальсу, а она — о двадцативосьмилетнем тренере, который всё время пытается найти повод, чтобы обменяться с ней телефонными номерами.

— У нас такие похожие жизни, — размышляю я, паркуясь у обочины.

— Если бы. Не думаю, что Келвин имел в виду сальсу, иначе я бы согласилась, — говорит она.

— Что ж, я с радостью передам тебе номер телефона этого парня, но ты должна знать, что моя коллега Эшли называет его Лапающий Стэнли.

— Знаешь что, мне и так нормально, — говорит она. — И ещё я отправлю тебе перцовый баллончик.

— У меня всё ещё есть тот, который ты подарила мне в колледже, — говорю я. — Пока что срок годности не истёк.

— Наверное, с возрастом он становится только лучше, — говорит она. — Я почти дошла до книжного клуба. А как насчёт тебя?

Я открываю дверцу машины.

— Только что вернулась домой. В понедельник в то же время?

— Звучит здорово, — говорит она.

— Люблю тебя, — отвечаю я.

— Люблю тебя ещё больше, — быстро говорит она и вешает трубку, прежде чем я успеваю возразить — она делала так всегда, сколько я себя помню.

Майлз живёт на третьем этаже переделанного кирпичного склада на окраине Вэнинг-Бэй, в районе под названием Бутчер-Таун (дословно квартал/город мясника, — прим). Я предполагаю, что раньше это был мясной район города, но я никогда не гуглила его название, так что не знаю, может быть, он назван в честь старого серийного убийцы.

К тому времени, как я поднимаюсь по лестнице и подхожу к входной двери, я вся мокрая от пота, и, оказавшись внутри, бросаю сумку и стаскиваю с себя кардиган, прежде чем сбросить мокасины. Затем я сверяюсь свой календарь в телефоне с календарём на белой доске. Единственное, что изменилось со вчерашнего вечера — это то, что я согласилась провести в четверг заседание книжного клуба «Острые ощущения и убийства», пока Лэндон, ассистент по обслуживанию клиентов, который обычно им руководит, восстанавливается после удаления зубного нерва.

Я нацарапываю на доске «Книжный Клуб», затем беру стакан и наливаю в него холодной воды. Пыхтя, я направляюсь в гостиную. Краем глаза я замечаю внезапное движение, которое удивляет меня так сильно, что я вскрикиваю и расплёскиваю половину своего стакана на ковёр.

Но это всего лишь Майлз. Он лежит лицом вниз на диване. Он стонет, даже не поднимая лица с мягкой подушки. Его мебель — сплошное удобство, никакой сексапильности.

— Ты выглядел мёртвым, — говорю я ему, подходя ближе.

Он что-то ворчит.

— Что? — переспрашиваю я.

— Я сказал «если бы», — бормочет он.

Я смотрю на бутылку кокосового рома на столе и пустую кружку рядом с ней.

— Тяжёлый день?

Три недели назад инцидент с Бриджит Джонс застал меня врасплох, но сейчас я испытываю почти облегчение, видя, что он выглядит так, как я чувствовала себя последние полтора месяца.

Не поднимая лица, он нащупывает на журнальном столике листок бумаги и поднимает его над головой.

Я подхожу и беру у него из рук изящный квадратик белоснежного пергамента. Он тут же опускает руку. Я начинаю читать изящный почерк, пересекающий страницу под наклоном.

Джером и Мелли Коллинзы вместе с

Николасом и Антонией Комерами с радостью приглашают

вас отпраздновать свадьбу их детей,

Питера и П…

— НЕТ, — я отшвыриваю приглашение от себя, как будто это живая змея.

Живая змея, которая, должно быть, ещё и горит, потому что внезапно мне становится очень, очень, очень жарко. Я делаю несколько шагов, обмахиваясь руками.

— Нет, — говорю я. — Этого не может быть реальностью.

Майлз садится.

— О, это реально. Тебе тоже такое пришло.

— Какого чёрта они нас пригласили? — требую я. От него, от них, от вселенной.

Он наклоняется вперёд и наливает в свою кружку ещё кокосового рома, наполняя её до краев. Он протягивает её мне, предлагая выпить. Когда я качаю головой, он опустошает её и наливает ещё.

Я снова хватаю приглашение, почти ожидая, что мой мозг просто дал сбой, пока я читала меню еды на вынос.

Этого не произошло.

— Это выходные в честь Дня труда! — вскрикиваю я и снова отбрасываю его в сторону.

— Я знаю, — говорит Майлз. — Они не могли остановиться на том, чтобы просто испортить нам жизнь. Им надо было испортить и такой замечательный праздник. Вероятно, в этом году даже не украшения вешать не буду.

— Я имею в виду, этот День труда, — говорю я. — Примерно на месяц позже нашей свадьбы.

Майлз поднимает на меня взгляд, и на его лице отражается искреннее беспокойство.

— Дафна, — говорит он. — Я думаю, что этот корабль отплыл, когда он трахнул мою девушку, а потом увёз её на неделю в Италию, чтобы не помогать тебе собирать вещи.

Я уже начинаю задыхаться.

— Зачем им так быстро жениться? Мы были помолвлены около двух лет.

Майлз вздрагивает, глотая ещё рома.

— Может быть, она беременна.

Здание как будто качается. Я опускаюсь на диван, прямо на икры Майлза. Он снова наполняет кружку, и на этот раз, когда он протягивает её мне, я выпиваю её залпом.

— Боже мой, — говорю я. — Это отвратительно.

— Я знаю, — говорит он. — Но это единственный крепкий напиток, который у меня был. Может, перейдём на вино?

Я смотрю на него.

— Я не думала, что ты любишь вино.

Он пристально смотрит на меня.

— Что?

Его пьяно прищуренные глаза сужаются ещё сильнее.

— Не могу понять, шутишь ты или нет.

— Нет? — говорю я.

— Я работаю на винодельне, Дафна, — говорит он.

— С каких это пор? — спрашиваю я, не веря своим ушам.

— Последние семь лет, — говорит он. — А чем, по-твоему, я занимался?

— Не знаю, — отвечаю я. — Я думала, ты работал курьером.

— Почему? — он качает головой. — На основании чего?

— Я не знаю! — восклицаю я. — Можно мне просто немного вина?

Он вытаскивает ноги из-под меня и встаёт, направляясь на кухню. Сквозь щель между кухонным островком и верхними шкафчиками я наблюдаю, как он роется в шкафчике, который, как я понимаю, я ни разу не открывала. Та часть, которую я вижу отсюда, заставлена элегантными стеклянными бутылками: белого вина, розового, оранжевого, красного. Он берёт две, затем возвращается и плюхается рядом со мной, вытаскивая из петли на поясе брелок со штопором.

Окна открыты, и начинает накрапывать дождь, дневная влажность рассеивается, когда Майлз вытаскивает пробку из одной бутылки и протягивает её целиком мне.

— Бокалов нет? — спрашиваю я.

— Думаешь, тебе они понадобятся? — интересуется он, вытаскивая пробку из другой бутылки.

Мой взгляд падает на дорогую открытку-приглашение, всё ещё лежащую на потёртом коврике Майлза.

— Думаю, нет.

Он чокается своей бутылкой с моей и делает большой глоток. Я делаю то же самое, затем вытираю капли вина с подбородка тыльной стороной ладони.

— Ты правда не знала, что я работаю на винодельне? — говорит он.

— Понятия не имела, — отвечаю я. — Питер так говорил, будто ты подрабатываешь кучей разных дел.

— Я занимаюсь несколькими разными вещами, — уклончиво отвечает он. — В дополнение к работе на винодельне. «Черри Хилл». Ты никогда там не была? — он поднимает на меня взгляд.

Я качаю головой и делаю ещё один глоток.

Уголки его рта опускаются.

— Я ему никогда не нравился, не так ли?

— Нет, — признаю я. — А что насчёт Петры? Она меня терпеть не могла?

Он хмуро смотрит на свою бутылку вина.

— Нет. Петре почти все нравятся, и Петра нравится всем.

— А мне нет, — отвечаю я. — Петра мне совсем не нравится.

Он смотрит на меня с полуулыбкой.

— Справедливо.

— Она никогда... — я засовываю ноги между подушками сидений и спинки. — Не знаю, не ревновала ко мне? Ты хоть догадывался, что она... увлечена им?

Ещё одна кривая, не совсем счастливая улыбка, когда он поворачивается ко мне.

— Я имею в виду, да, иногда я задавался вопросом. Конечно. Но они были лучшими друзьями с детства. Я не мог с этим соперничать, поэтому оставил всё как есть и понадеялся, что это не станет проблемой.

Почему-то именно это становится последней каплей: я начинаю плакать.

— Эй, — Майлз подвигается ближе. — Всё в порядке. Это... чёрт возьми, — он грубо прижимает меня к своей груди, пока бутылка вина всё ещё свисает с его руки. Он целует меня в макушку, как будто это самая естественная вещь на свете.

На самом деле, это первый раз, когда он в принципе прикасается ко мне. Я никогда не отличалась особой физической нежностью даже со своими близкими друзьями, но должна признать, что после нескольких недель полного отсутствия физического контакта приятно оказаться в объятиях почти совершенно незнакомого человека.

— Это нелепо, — говорит он. — Это невероятный пи**ец, — он свободной рукой откидывает мои волосы назад, а я плачу, уткнувшись в его футболку, которая едва заметно пахнет травкой и гораздо сильнее чем-то пряным и древесным.

— Прости, — говорит он. — Надо было выбросить приглашения. Не знаю, почему я этого не сделал.

— Нет, — я отстраняюсь, вытирая глаза. — Я понимаю. Ты не хотел оставаться с этим наедине.

Он виновато опускает взгляд.

— Мне следовало держать это при себе.

— Я бы поступила так же, — говорю я. — Я обещаю.

— И всё же, — бормочет он. — Прости.

— Не стоит, — настаиваю я. — Это не ты женишься на Петре вместо меня.

Он слегка морщится.

— Чёрт! А теперь уже я прошу прощения, — говорю я.

Он качает головой, отстраняясь от меня.

— Мне нужна всего минута, — говорит он, избегая моего взгляда. Он отворачивается и смотрит в окно.

О, боже. Теперь он тоже плачет. Или очень старается этого не делать. Чёрт, чёрт, чёрт.

— Майлз! — я в панике. Я давно никого не утешала.

— Мне нужна всего секунда, — повторяет он. — Я в порядке.

— Эй! — я переползаю через диван к нему и беру его лицо в ладони — доказательство, что вино попало мне в кровь.

Майлз поднимает на меня взгляд.

— Они, — говорю я, — отстой.

— Она любовь всей моей жизни, — говорит он.

— Любовь всей твоей жизни — отстой, — говорю я ему.

Он пытается сдержать улыбку. В этом есть что-то очаровательное, такое щенячье, что я испытываю искушение взъерошить его и без того растрёпанные волосы. Когда я это делаю, его улыбка становится чуть шире. От этого движения его тёмные глаза блестят.

Прошло шесть недель с тех пор, как у меня в последний раз был секс — это, конечно, далеко не личный рекорд — но, глядя на выражение его лица, я ощущаю неожиданный укол осознания между бёдер.

Майлз красив, хотя и не из тех мужчин, от одного взгляда на которых у тебя отвисает челюсть и потеют ладошки. Это Питер был телевизионно красивым, как его называла мама. Из тех, кто с самого начала сшибают тебя с ног.

Майлз — другой тип. Такой, который обезоруживает настолько, что ты не нервничаешь, разговаривая с ним, и не чувствуешь необходимости показать себя с лучшей стороны, пока — бац! Внезапно он улыбается тебе, с его растрёпанными волосами и озорной ухмылкой, и ты понимаешь, что его привлекательность закипала вокруг тебя так медленно, что ты этого не замечала.

Кроме того, он пахнет лучше, чем ожидалось.

Противоречащий аргумент: он мой сосед по комнате и только что плакал из-за любви всей своей жизни.

Наверняка есть и более прагматичные способы отвлечься от этого бардака.

— Хочешь посмотреть «Дневник Бриджит Джонс»? — предлагаю я.

— Нет, — он качает головой, и я отпускаю его лицо, удивляясь, как сильно моё сердце ёкает из-за отказа, или, может быть, просто от мысли о том, чтобы пойти в мою спальню и оказаться наедине с этими чувствами.

— Мы не должны хандрить, — продолжает он, снова качая головой.

— Но у меня так хорошо получается, — жалобно ною я.

— Давай сходим куда-нибудь, — предлагает он.

— Сходим куда-нибудь? — звучит так, будто я никогда раньше не слышала этого выражения. — Куда?

Майлз встаёт и протягивает мне руку.

— Я знаю одно местечко.