В апреле

До того, как я знала, что мне нужно уехать

Вот как продолжается остальная часть истории, когда я сама рассказываю её: однажды в парке мы с Питером Коллинзом влюбились друг в друга, когда ветер сорвал с моей головы шляпу.

Я, пожалуй, хуже всех в мире веду светские беседы, но он и не хотел вести светскую беседу.

Когда я сказала ему, что эта шляпа — подарок от моей мамы, он захотел узнать, близки ли мы, где она сейчас живёт, по какому случаю сделан этот подарок, и, кстати, «С днём рождения, ты любишь дни рождения?» И когда я сказала ему «Спасибо» и «Да, да, я люблю», он ответил, что он тоже любит, что его семья всегда относилась к дням рождения как к огромным личным успехам, а не как к маркерам времени. И когда я сказала ему, что это звучит прекрасно, и дни рождения, и его семья, он сказал: «Именно из-за них я всегда хотел когда-нибудь завести свою собственную большую семью», и в тот момент я уже была бы обречена, даже если он не спросил бы меня об этом прямо тогда, пока к моим каштановым волосам льнул мусор: «А как насчёт тебя? Ты хочешь большую семью?»

Встречаться с кем-то, когда мне было без малого тридцать, было сущим адом. Именно такой вопрос я обычно задавала прямо перед тем, как парень на другом конце провода начинал меня игнорить. Как будто это было формальное предложение: «Может, нам стоит пропустить этап выпивки и заморозить несколько эмбрионов, на всякий случай?»

Питер был другим. Уравновешенным, стабильным, практичным. Таким человеком, которому я могла бы доверять, что не давалось мне естественно.

Не прошло и пяти недель, как мы стали жить вместе, синхронизировали наши жизни, группы друзей и расписание. На первой же шикарной вечеринке по случаю дня рождения, которую я устроила для Питера, наши с Питером лучшие друзья в Ричмонде, Купер и Сэди соответственно, поладили и тоже начали встречаться.

Не прошло и года, как Питер сделал мне предложение. Я согласилась.

Год спустя, планируя свадьбу, мы начали подыскивать дом для покупки. Его родители, двое самых милых людей, которых я когда-либо встречала, прислали ему объявление о продаже великолепного старого дома недалеко от них, в городке на берегу озера в Мичигане, где он вырос.

Он всегда хотел вернуться туда, и теперь, когда его работа по разработке программного обеспечения стала удалённой, ничто его не останавливало.

Моя мама к тому времени жила в Мэриленде. Мой отец, титул которого действительно стоит взять в кавычки, был в Южной Калифорнии. Сэди и Купер рассматривали возможность переезда в Денвер.

И как бы сильно я ни любила свою работу в Ричмонде, чего я действительно хотела — чего я всегда хотела — так это стать детским библиотекарем, и, о чудо, общественная библиотека Вэнинг-Бэй открыла именно такую вакансию.

Итак, мы купили дом в Мичигане.

Ну, он купил дом. У меня был ужасный кредитный рейтинг и скудные сбережения. Он оплатил первоначальный взнос и настоял на том, что сам будет платить ипотеку.

Он всегда был таким щедрым, но мне казалось, что это уже чересчур. Сэди не понимала моих заморочек — «Я позволяю Куперу платить буквально за всё, — говорила она, — он зарабатывает на порядок больше, чем я» — но Сэди воспитывалась не в семье Холли Винсент.

Моя крутая, сверхнезависимая мать ни за что не одобрила бы, что я так сильно полагаюсь на Питера, и поэтому я тоже этого не одобряла.

Он нашёл компромисс: я обставлю квартиру, добавлю что-нибудь к ассортименту мебели, которую мы привезли из Ричмонда, а он будет оплачивать счета.

Большинство его дальних друзей имели хорошую офисную работу и могли позволить себе отдельную поездку на его мальчишник. В то время как Сэди и остальные мои подруги были в основном библиотекарями, продавцами книг или начинающими писателями, которые не могли позволить себе две поездки по отдельности. Таким образом, они с Купером планировали прилететь за несколько дней до летней церемонии, и тогда мы устроили бы мой девичник.

Итак, три недели назад, в начале апреля, Питер отправился на свою Ночь в Городе, а я осталась почитать в нашем новом светло-жёлтом викторианском доме. Во время первых нескольких ночных остановок он присылал мне СМС-ки с милыми групповыми снимками. Его брат Бен из Гранд-Рапидса и его школьный приятель Скотт, с которым мне наконец-то удалось сблизиться, прочитав первые четыре романа «Дюны», а также ещё несколько ричмондских друзей. Все они обнимали друг друга, Питер был в центре — на каждой фотографии — со своей стройной, с платиновыми волосами и кошачьими глазами, богиней лучших друзей, некой Петрой Коллинз.

Парень Петры, Майлз, не был приглашён на мальчишник. Питер не испытывал ненависти к Майлзу. Он просто считал, что Майлз недостаточно хорош для Петры, потому что Майлз — торчок без высшего образования.

Петра тоже торчок без высшего образования, но, думаю, это другое, когда ты сногсшибательная, с замечательной семьёй и солидным банковским счётом. Тогда ты не торчок, ты просто свободолюбивая натура.

Ещё одна вещь, которую следует упомянуть, вопреки моему сильному желанию: Петра необычайно мила.

Она из тех женщин, которые мгновенно знакомится со всеми, и ты чувствуешь себя избранным. Всегда хватает тебя за руку, смеётся над твоими шутками, предлагает тебе попробовать её блеск для губ в ванной, а затем настаивает, чтобы ты оставила его себе, потому что «он лучше подходит к твоему цвету кожи».

Я действительно не хотела ревновать к ней. Логично, что она пошла на его мальчишник. Она была его лучшим другом. Логично, что я не пошла. Вот как работает эта устаревшая традиция.

Я надеялась не засыпать достаточно долго, чтобы сунуть стакан воды и немного ибупрофена в пьяную руку Питера, когда он вернётся домой, но я задремала на диване.

Когда я резко проснулась от щелчка входной двери, в гостиной было светло, так что я могла видеть удивление Питера, когда он обнаружил меня там.

Честно говоря, он выглядел так, словно наткнулся на женщину, которая вломилась в его дом и сварила его любимого ручного кролика, а не на свою любимую невесту, свернувшуюся калачиком на диване. Но тревожные звоночки всё ещё не срабатывали.

Было трудно поддаваться панике, когда Питер был рядом, выглядя как максимально банальное изображение архангела Михаила. Рост 193 см, золотисто-русые волосы, зелёные глаза и прямой римский нос.

Не то чтобы я имела представление, что такое римский нос. Но всякий раз, когда автор исторических романов упоминает о нём, я представляю Питера.

— Ты вернулся, — прохрипела я и встала, чтобы поприветствовать его. Он напрягся в моих объятиях, и я отстранилась, всё ещё сцепив руки за его шеей. Он взял меня за запястья и отвёл их от себя, прижимая к моей груди.

— Мы можем поговорить? — спросил он.

— Конечно? — я произнесла это как вопрос. Это и было вопросом.

Он подвёл меня к дивану и усадил. Затем, насколько я поняла, должно быть, столкнулась пара тектонических плит, потому что весь мир пошатнулся, и в моих ушах зазвенело так громко, что я могла уловить только обрывки того, что он говорил. Всё это не могло быть правдой. Это не имело смысла.

Слишком много выпил...

Все разошлись по домам, но мы остались, чтобы протрезветь...

Одно тянуло за собой другое и...

Боже, прости. Я не хотел причинять тебе боль, но...

— Ты изменил мне? — наконец, пискнула я, пока он произносил очередное неразборчивое предложение.

— Нет! — сказал он. — Я имею в виду, всё было не так. Мы... Она сказала мне, что влюблена в меня, Дафна. И я понял, что я тоже. Влюблён. В неё. Бл*дь, мне так жаль.

Ещё немного извинений.

Ещё немного звона в ушах.

Ещё немного банальностей.

Нет. Нет, он мне не изменял? Нет, он просто признался в любви кому-то, кто не был мной? Я пыталась сложить кусочки головоломки вместе, но ничего не сходилось. Каждое сказанное им предложение было несовместимо с предыдущим.

Наконец мой слух уловил нечто, показавшееся мне важным, если бы только я могла разобраться в контексте: неделю.

— Неделя? — сказала я.

Он кивнул.

— Она ждёт меня, так что мы можем отправляться прямо сейчас. Не буду мешать тебе, пока ты будешь во всём разбираться.

— Неделя, — повторила я, до сих пор не понимая.

— Я посмотрел в интернете, — он подвинулся на диване, достал из заднего кармана сложенный листок бумаги и протянул его мне.

Какая-то по-настоящему заблуждающаяся часть меня думала, что это будет записка с извинениями, любовное письмо, которое сделает всё это... не совсем нормальным, но, возможно, поправимым.

Вместо этого это была распечатка местных объявлений о продаже квартир.

— Ты переезжаешь? — выдавила я.

Его шея покраснела, а взгляд метнулся к входной двери.

— Ну, нет, — сказал он. — Дом записан на моё имя, так что...

Он замолчал, ожидая, что я заполню пробел.

Наконец, я это сделала.

— Ты, бл*дь, издеваешься надо мной, Питер? — я вскочила. Тогда я не чувствовала боли. Это придёт позже. Сначала была лишь ярости.

Он тоже встал, вскинув брови к идеальной линии роста волос.

— Мы не хотели, чтобы так получилось.

— Конечно, она, чёрт возьми, хотела, чтобы так получилось, Питер! У неё было двадцать пять лет, чтобы сказать тебе, что она влюблена в тебя, но она выбрала для этого прошлую ночь!

— Она не осознавала, — сказал он, защищая её. Защищая её от этой эмоциональной вспышки, пока я была здесь одна. — Не понимала, пока не столкнулась с угрозой потерять меня.

— Ты привёз меня сюда! — чуть ли не кричала я. В конце концов, это перешло в какой-то безумный смех. — Я бросила своих друзей. Свою квартиру. Свою работу. Всю свою жизнь.

— Я чувствую себя так ужасно, — сказал он. — Ты даже не представляешь.

— Я не представляю, как ужасно ты себя чувствуешь? — потребовала я. — И куда же мне, по-твоему, идти?

Он указал на объявления о продаже квартир, которые теперь лежали на полу.

— Послушай, — сказал он. — Мы уезжаем из города, чтобы дать тебе время во всём разобраться. Мы вернёмся только в следующее воскресенье.

Мы.

Вернемся.

О.

О, боже.

Дело не только в том, что я должна была съехать.

Она переедет сюда. После того, как они вернутся из сексуального отпуска новой пары, который преподносился мне как акт доброты в мою пользу. Я чуть было не спросила, куда они направляются, но последнее, что мне было нужно — это представлять, как они целуются на фоне Эйфелевой башни.

(Неверно. Позже я узнала, что они целовались на побережье Амальфи).

— Мне действительно жаль, Даф, — сказал он и наклонился, чтобы поцеловать меня в лоб, как какой-нибудь добрый отец, с сожалением отправляющийся на войну выполнять свой долг.

Я оттолкнула его, и его глаза на секунду расширились от шока. Затем он мрачно кивнул и направился к двери, совершенно с пустыми руками. Как будто у него уже есть всё, что ему нужно, и в этом доме нет ничего подобного.

Когда дверь захлопнулась, во мне что-то оборвалось.

Я схватила одну из больших банок с миндалём, которые миссис Коллинз купила во время своей последней поездки в оптовый супермаркет, и выбежала на улицу, всё ещё в шёлковой пижаме, которую Питер купил мне на прошлое Рождество.

Он бросил на меня безумный взгляд через плечо, забираясь на пассажирское сиденье джипа Петры с открытым верхом. Она старательно не смотрела на меня.

— Ты такой грёбаный мудак! — я швырнула в него горстью миндаля.

Он взвизгнул. Я бросила ещё горсть в сторону багажника. Петра завела машину.

Я погналась за ними по подъездной дорожке, а затем швырнула всю банку в джип. Она ударилась о колесо и укатилась на обочину, когда они скрылись в лучах заходящего солнца.

Восходящего солнца. Без разницы.

— Куда мне идти? — слабо спросила я, опускаясь на влажную от росы траву нашего — их — двора.

Я простояла там, наблюдая за дорогой, наверное, минут десять. Потом я вернулась в дом и разрыдалась так сильно, что меня бы стошнило, если бы накануне вечером я не забыла поесть. Я не очень хорошо готовила, и, кроме того, Питер был очень осторожен в своём питании. Мало углеводов, много белка. Я порылась в наших шкафчиках с продуктами и взялась за макароны с сыром быстрого приготовления.

И тут кто-то начал колотить в дверь.

Какая же я дура, раз могла предположить лишь то, что Питер вернулся. Что он добрался до аэропорта только для того, чтобы в какой-то момент всё в его голове прояснилось, и он помчался домой ко мне.

Но когда я открыла дверь, то обнаружила Майлза, с покрасневшими от слёз или курения травки глазами, размахивающего запиской из трёх предложений, которую Петра оставила ему на журнальном столике, как будто эта записка была вилами или, может быть, флагом капитуляции.

— Она здесь? — спросил он хрипло.

— Нет, — меня охватило оцепенение. — Я кидалась в них миндалём, и они уехали.

Он кивнул, и на его лице появилось ещё более печальное выражение, как будто он точно знал, что это значит, и это не хорошо.

— Дерьмо, — прохрипел он, приваливаясь к дверному косяку.

Я проглотила комок в горле, который ощущался как колючая проволока. Или, может, это была семейная практичность Винсентов, которую я унаследовала от своей матери, эта старая знакомая способность использовать негативные эмоции в качестве топлива для того, чтобы. Разгребать. Своё. Дерьмо.

— Майлз, — сказал я.

Он поднял глаза, выражение его лица было сокрушённым, но где-то между бровями таилась надежда. Как будто он думал, что я могу объявить, что всё это — чрезвычайно забавный и ничуть не социопатический розыгрыш.

— Сколько спален в твоей квартире? — спросила я.