Воскресенье, 18 августа

Наконец-то

— Привет, — говорю я, когда, наконец, оказываюсь прямо перед Майлзом, и этот последний метр молчаливого зрительного контакта длится где-то от одиннадцати секунд до четырнадцати лет.

Он потирает висок.

— Привет.

Никто из нас не спешит заполнить паузу.

Моё сердце, словно пламя, разгорается всё сильнее, сильнее, сильнее.

Я прочищаю горло.

— Ты не против прогуляться?

Он, кажется, удивлён.

— А ты?

— Если ты не хочешь просто завалиться в постель, то да, — уши вдруг начинают гореть, и я добавляю: — Я имею в виду, если тебе нужно поспать.

— Я выпил столько «Ред Булла», что мог бы прямо сейчас пробежать спринт, — говорит он. — Но у меня также может случиться сердечный приступ.

— Тебе повезло, — говорю я ему. — Библиотека заплатила за то, чтобы я прошла курсы оказания первой помощи.

Майлз улыбается.

— Тогда чего же мы ждём?

Думаю, ничего.

* * *

В воздухе туман, улицы и тротуары пусты, если не считать редких бегунов трусцой или велосипедистов в спандексе.

На воде дрейфует пара лодок, но всё равно кажется, что в мире, который крепко спит, есть только мы вдвоём.

Мы прогуливаемся вдоль берега озера, и тишина не кажется неловкой. Это своего рода разговор, возобновление после долгой разлуки.

— Спасибо, что был рядом прошлой ночью, — наконец говорю я.

— Я всегда собирался быть там — отвечает Майлз. — Просто, чтобы ты знала. Несмотря ни на что, я был бы там.

Я смаргиваю подступающие слёзы.

— Я знаю.

— А вот Эльда, Катя и Бэнкс... — говорит он. — Чтобы заручиться их помощью, потребовался бартер.

— Ну, по крайней мере, Элда, вероятно, ничего с тебя не потребует, — говорю я. — Они с моим боссом по-настоящему поладили.

— Они были милыми, — соглашается Майлз.

Проходит ещё несколько минут. Мы сворачиваем на боковую улицу. Моё сердце трепещет. Я делаю глубокий вдох и медленно выдыхаю.

— Я знаю, что ты ездил к моему отцу.

Взгляд Майлза скользит по мне. Он останавливается.

— Прости. Я должен был спросить тебя, прежде чем делать это. Это было глупо.

— Я понимаю, почему ты не спросил, — говорю я. — Правда.

Морщинки в уголках его глаз разглаживаются.

— Той ночью... Я думаю, ты неправильно меня поняла. Я не проснулся и не запаниковал. Я проснулся... счастливым. Счастливее, чем когда-либо был.

Он потирает затылок.

— А потом позвонила Петра, и она рыдала. Так сильно, что я не мог понять, что она говорит. Я никогда раньше не видел, чтобы она плакала. Честно говоря, я думал, что кто-то умер. Она спросила, могу ли я приехать к ней, и я согласился. Потому что я волновался. Я всё ещё беспокоюсь о ней.

— Я знаю, что ты беспокоишься, — сипло говорю я.

— Я приехал к дому Питера, а она сидела на крыльце... — Майлз раздражённо выдыхает. Он смотрит на меня, ожидая реакции. — Она сказала мне, что они расстались.

Я ничего не говорю.

— Ты, кажется, не удивлена, — говорит он.

— Я не удивлена, — подтверждаю я. — Питер сказал мне.

Что-то промелькивает на его лице, слишком быстро, чтобы я смогла прочитать.

— Ясно, — тихо говорит Майлз. Потирает затылок, кивая ещё несколько раз. Он прочищает горло, но голос остается хриплым: — Значит, вы поговорили.

— Он заходил, — говорю я.

Его взгляд скользит по нашим ногам, и он снова кивает.

— Майлз?

Его тёмные глаза, слегка затуманенные, поднимаются и смотрят на меня.

— Чёрт, что случилось? — я ничего не могу с собой поделать; я тянусь к нему, кладу руки ему на плечи.

— Ничего, — он заставляет себя улыбнуться. — Я рад за тебя.

— Рад за меня? — переспрашиваю я.

Он краснеет.

— Я имею в виду, если вы, ребята...

— Если мы что?

Он прикусывает нижнюю губу.

— Боже мой! — меня накрывает пониманием. — Майлз, нет. Ты же не думаешь, что мы с Питером... Исключено, — я реально смеюсь. И тут ужасная мысль заставляет меня вздрогнуть всем телом. — Подожди, вы с Петрой не...

— Нет, — говорит он, качая головой. — Когда я приехал к ней, она пыталась объяснить мне, что всё это было ошибкой. И я рассказал ей о тебе.

— Что мы переспали? — спрашиваю я, сбитая с толку.

Он удивлённо смеётся.

— Нет, Дафна. Что я люблю тебя.

Слышать это снова — всё равно что проглотить включённую лампочку.

— Ох.

— Я не хотел говорить ей наперёд тебя, — его щёки краснеют. — Что я влюблён в тебя.

У меня щиплет глаза. По телу пробегает дрожь, а на грудь давит тяжесть.

Майлз любит меня. В настоящем времени.

И я люблю его. Он знает меня, и я вижу его.

— И когда я сказал Петре... — он сглатывает. — Я думаю... она как бы проникла в мою голову. Я имею в виду, я уже загонялся, но она сказала вещи, которые меня задели.

— Что ты имеешь в виду? — спрашиваю я.

Выражение его лица граничит с болью.

— Ты можешь сказать мне, — обещаю я.

— Просто, — говорит он, — Питер рассказал ей о твоём отце. И Петра начала говорить о том, что тебе пришлось слишком многое пережить. Что ты не из тех людей, которые могут справиться с неопределённостью. Мы с ней — да, но не вы с Питером.

— И что, она эксперт в том, с чем я могу, а с чем не могу справиться? — требую я.

Майлз слабо улыбается. Его руки обхватывают мои запястья, большие пальцы пробегают вверх и вниз по моим венам, а лицо смягчается.

— Они расстались, потому что Петра решила, что не хочет детей, а Питер захотел.

— О, — говорю я.

Он опускает взгляд, его прикосновения замирают.

— И она напомнила мне, что для тебя это тоже важно. И я уже знал это. Это не было неожиданностью. Но... — он прикусывает нижнюю губу, его взгляд такой тёплый и проницательный, что мне кажется, я могла бы нырнуть в него с головой, и он окружил бы меня со всех сторон.

— Она подметила, что я не совсем приспособлен для этого, — бормочет Майлз, — и всё, о чём я мог думать — это об её семье и о том, что они думали обо мне. Они были милыми, но никогда не считали меня достаточно хорошим. А тут ещё это дерьмо с моей семьёй и всё, через что заставил тебя пройти твой отец. И я просто подумал... — его кадык дёргается. — Внезапно это показалось мне эгоистичным с моей стороны. Любить тебя.

От нежности на его лице и в прикосновениях, от желания, которое он выражает, моё сердце трескается.

— Пытаться быть с тобой, когда я знаю, чего ты хочешь, — говорит Майлз себе под нос. — Я не могу дать тебе такую семью, как Коллинзы или Комеры. Я чувствую, что... что между тем, кто я есть, и тем, кем я хочу быть, такая большая пропасть, и нет никого, кто показал бы мне, как её пересечь. И это на самом деле не имеет смысла, но я подумал... Может быть, если я смогу достучаться до твоего отца, если я смогу помочь исправить это, то это докажет, что я способен. Дать тебе всё, что ты хочешь.

— Майлз, — начинаю я.

— Вот почему я запаниковал, — продолжает он. — И как только я увидел тебя снова, я почувствовал себя таким идиотом. Потому что последние два дня я вёл себя так, словно ты была Петрой.

— Потому что в глубине души она всегда думала, что довольствуется чем-то посредственным, и я тоже так думал. Мне всегда казалось, что я что-то должен компенсировать или пытаюсь завоевать её. И я думал, что мне повезло быть с кем-то, кто выбрал меня, хотя никто в её жизни этого «не понимал».

Его голос становится хриплым:

— Я так и не научился тому, как должна ощущаться любовь. Мне не кажется естественным и не даётся легко подпускать кого-то к себе. Но ты... ты делаешь любовь такой простой, Дафна. Ты заставляешь меня думать, что я уже заслуживаю этого, такой, какой я есть.

— И я чувствую себя счастливым каждый раз, когда ты смотришь на меня. Не потому, что я думаю, будто мне удалось заслужить тебя, а потому, что мне кажется, что я не должен что-то заслуживать. Как будто я тебе просто... нравлюсь, — Майлз качает головой, его голос срывается, когда он поправляет себя: — Как будто ты любишь меня. Вот что я чувствую с тобой.

— И я знаю, что я не тот, с кем ты себя представляла, но, думаю, со временем я мог бы им стать. Если ты позволишь мне. Так что не уезжай. Потому что я не хочу, чтобы ты уезжала. Потому что ты мой лучший друг, и я люблю тебя.

— Майлз, — повторяю я.

— Я знаю, что мы очень разные, — продолжает он, — но я люблю в тебе всё то, что не похоже на меня. Я люблю то, что ты чувствуешь свои чувства. Я люблю то, что ты знаешь, чего хочешь. Я люблю то, что ты всегда оказываешься там, где обещаешь быть.

— Майлз, — он хмурит брови, и на его лице отражается смесь надежды и страха, которую я чувствую в глубине души. — Могу я тебе кое-что показать?

Его черты становятся нейтральными. Через секунду он кивает.

Я беру его за руку, чувствуя, как бьётся его пульс в моей ладони, и веду его по тротуару. На перекрёстке мы поворачиваем направо и останавливаемся у дома на углу, напротив сломанных ворот и покосившейся вывески «Продаётся».

Он бросает взгляд на входную дверь, затем снова на меня.

— Ты прав, — говорю я.

Он моргает.

— Когда я переехала сюда, — говорю я, — у меня в голове была картинка. Я точно знала, как будет выглядеть мой дом, и с кем я буду проводить отпуск, и я знала, с кем мы будем гулять по выходным, и я представляла, сколько у меня будет детей и даже как их будут звать. В принципе, я могла бы представить себе каждый день своей жизни.

— Я не спонтанна, — говорю я. — Сюрпризы заставляют меня нервничать, и я слишком много переезжала, чтобы захотеть жить в фургоне или отправиться в поход с рюкзаком на несколько месяцев.

— Мне это не нужно, — хрипит Майлз. — Не думаю, что я этого больше хочу, если вообще когда-либо хотел.

— Вот и я о том же, — говорю я.

Он качает головой, нахмурив брови.

— Я точно знала, чего ожидать от оставшейся части моей жизни, — объясняю я, — и это меня успокаивало. Но потом всё рухнуло, и я могла думать только о том, как убежать, убраться подальше от этого бардака. И вот однажды, когда мы начали сближаться, я шла на работу и увидела этот дом.

Мой голос становится хриплым.

— Впервые за целый год мне захотелось чего-то нового. Когда ты сказал мне, что чувствуешь, — я проглатываю всё ту же светящуюся лампочку, — что любишь меня, вот почему я запаниковала.

Он смотрит в сторону обветшалого бунгало.

— Потому что я не подхожу.

В горле першит, как будто в моей груди нарастает слишком сильное давление, и нужно выпустить пар.

— Потому что я могла это представить, — отвечаю я. — Сразу же. Я могла представить совершенно новую жизнь, все эти новые желания, и это чертовски пугает, Майлз.

Его руки взлетают и обхватывают мой подбородок.

— Я не причиню тебе боли, Дафна.

— Ты этого не знаешь, — шепчу я.

— Я знаю, как сильно я буду стараться, — говорит он. — Просто останься. Я тебя люблю. Я хочу тебя. Останься.

Мои руки поднимаются к его затылку, и моё сердце снова неудержимо колотится.

Он с трудом сглатывает.

— Возвращайся домой. Пожалуйста.

— Я не могу, — я качаю головой. Прежде чем он успевает возразить, я продолжаю: — Что бы ты ни сказал сегодня, я уже приняла решение.

Майлз отстраняется, по его лицу пробегает тень.

Я не пыталась замаскировать суть, но, видя его расстроенный вид, понимаю, что сформулировала это наихудшим образом из всех возможных.

— Нет! — восклицаю я. — Я имею в виду, что независимо от того, что произойдёт между нами, я здесь ещё не закончила.

Он едва заметно склоняет голову набок, и при виде этого знакомого жеста меня захлёстывает волна любви.

— Я собираюсь обзавестись собственным жильём, — объясняю я.

После секундного замешательства он бросает косой взгляд на табличку «Продаётся».

— Нет, не это. Я не могу себе этого позволить. Я нашла квартиру с одной спальней. Недалеко от «Фики».

— Я действительно не понимаю, Дафна.

— Ты так много значишь для меня, Майлз, — говорю я. — Так много. Но ты не можешь быть всем. Ты был прав, говоря, что мне здесь понравится. Мне и нравится. И ты — огромная часть того, почему я хочу построить свою жизнь здесь. Но я не могу построить эту жизнь вокруг тебя. Если наши отношения закончатся, мне нужно знать, что я не исчезну вот так просто. Мне нужно иметь что-то своё, не связанное ни с кем другим. Независимо от того, получится у нас или нет, мне это нужно.

— Я хочу, чтобы у нас всё получилось, — настаивает он. — Это может получиться.

— Я тоже так думаю, — обещаю я. — Я не могу представить, что когда-нибудь встречу кого-то более замечательного, чем ты, так что, если это не сработает, я останусь одинокой, пойду в банк спермы и займусь кроссфитом.

На его лице появляется глупая улыбка.

— Ты действительно так думаешь?

— Насчёт кроссфита — нет. Я невероятно ленива, — говорю я. — Но всего остального — да. Ты замечательный. Ты — причина, по которой люди придумали слово «замечательный». Его действительно не следует использовать ни для чего другого. Ты заставляешь меня желать видеть лучшее в каждом человеке. Ты тот человек, с которым я хочу быть рядом, когда всё идёт не так, как надо, вместо того, чтобы полностью пропускать такие моменты. Мне нравится, что ты настолько увлечён моментом, что всегда забываешь следить за своим телефоном, и мне нравится, что, когда ты опаздываешь, ты никогда не извиняешься, но у тебя всегда есть веская причина.

— Ты самый щедрый человек, которого я когда-либо встречала, даже по отношению к людям, которые не давали тебе повода быть щедрым, и ты никогда не подводишь тех, кто тебе небезразличен. Честно говоря, я не могу до конца понять, почему такой хороший человек, как ты, может любить меня, ведь я бываю пессимистичной засранкой. Но я чувствую себя самым счастливым человеком в мире, раз я та, с кем ты хочешь быть. Потому что я тоже хочу тебя. Я тоже тебя люблю. Я люблю тебя в такой манере, которая ощущается совершенно новой. Благодаря тебе всё, что пошло не так, кажется шагом в правильном направлении, и это... это радует меня. Жизнь продолжает меня удивлять.

— Ты не то, что я себе представляла, — говорю я. — Ты намного, намного, намного лучше, чем мог бы придумать мой маленький циничный мозг, — в конце мой голос дрожит и срывается, и даже если бы я знала, что сказать дальше, не думаю, что смогла бы это произнести.

Майлз изучает меня, его взгляд смягчается, пока я пытаюсь взять себя в руки. Он притягивает мои руки к своей груди, прижимая их к своему сердцу.

— Это она? — он тихо спрашивает. — Это и есть та самая речь?

— Она была длиннее, но за последние три дня я спала около четырёх часов, так что это всё, что осталось у меня в голове, — говорю я хрипло. — Ты такой хороший, и такой горячий, и такой весёлый и забавный, и от тебя так вкусно пахнет, и пирожные, которые ты приготовил вчера вечером, были просто восхитительны.

— И ты любишь меня, — тихо говорит Майлз.

— Настолько сильно, — соглашаюсь я, — что мне кажется, зачем кому-то, кто не может встречаться с тобой, вообще вступать в отношения? И почему-то я тебе нравлюсь.

— Люблю, — поправляет он. — Почему-то ты меня любишь.

— Да, — говорю я ему.

Я и люблю. Прямо сейчас. Каждая мышца моего тела занята любовью к нему, пока я стою на тротуаре перед домом моей новой мечты, и первые лучи нового утра заливают улицу.

Одна его рука высвобождается из переплетения наших пальцев и зарывается в мои волосы.

— Теперь мы можем пойти домой? — спрашивает Майлз.

— Вообще-то, — говорю я, — в мою квартиру можно будет заселиться только на следующей неделе.

— В таком случае, — говорит он, — не хочешь ли ты вернуться ко мне?

— Можем мы временно запереться от Джулии?

Он смеётся.

— Мы отправим её ненадолго к Эшли.

— Тогда да.

Майлз прижимает меня к себе, целует глубоким поцелуем, полным чувств: радости и страха, потребности и надежды. Грубый, безудержный поцелуй, который заставляет проезжающую мимо машину просигналить, что на автомобильном языке равносильно пошлому свисту или, может быть, выговору.

Мы отстраняемся, улыбаясь, наши лбы соприкасаются. Мы улыбаемся, дышим, прикасаемся друг к другу и мечтаем о будущем, не произнося ничего вслух.

О том, как лето перейдёт в осень. О поездках с Эшли и Малдером в яблоневые сады в часе езды к югу. О кострах с Джулией, когда воздух станет прохладным, а листья окрасятся в яркие цвета. О вечерах игры в покер, пока в воздухе витает густой сигарный дым, и о долгих утренних прогулках с горячим чаем из «Фики» в руке.

И даже об адских зимних холодах. О новой квартире с газовым камином. О том, как мы с Майлзом будем гулять по снегу, снимать толстую тёплую одежду и забираться под простыни, чтобы согреть друг друга.

И о вещах, о которых я не могу даже мечтать. О том, как всё пойдёт не так, и о красоте, которая может случиться только после подобного.

Второй акт, в который я попала, и дом, который я выбрала, так же, как и он выбрал меня.

Я не могу дождаться. Я не могу дождаться, когда весь этот мир, который я пригласила в свою жизнь, удивит меня.