Пятница, 16 августа

1 день

Я читаю папину записку посреди ночи.

Привет, ребёнок.

Извини, что так уезжаю — такое предложение бывает раз в жизни. Не могу дождаться, когда расскажу тебе об этом на обратном пути через город! Ты будешь здесь в октябре? Хотелось бы посмотреть, как выглядит осень на севере. Уже скучаю по тебе.

С любовью, папа и Старфайр.

Он такой же папа, как и всегда. Тот, кто говорит одно — я люблю тебя, я скучаю по тебе, мы будем рядом, пока ты хочешь видеть нас рядом с собой — но делает совсем другое.

Но не это беспокоит меня в записке.

Что меня беспокоит, так это одно слово — октябрь — и тихая, томительная боль, которую я чувствую между рёбрами, когда читаю его.

Я начинаю плакать. И тогда, конечно же, я звоню маме.

— Успокойся, — говорит она, когда я начинаю невнятно лепетать. — Расскажи мне всё.

И наконец-то я рассказываю.

* * *

В субботу утром, когда я встречаюсь с Харви у парадного входа, на улице всё ещё темно и сыро. Мы оба надели удобную одежду в предвкушении долгого предстоящего дня. На нём свитер от Howard и спортивные штаны (не те, что от Red Wings), а на мне эластичные трикотажные брюки и мешковатый кардиган.

— Тебе удалось поспать? — спрашивает он, отпирая автоматические двери.

— Немного, — отвечаю я. — А тебе?

— Немного, — говорит он, — но адреналин поможет нам продержаться. А если нет, мы можем по очереди вздремнуть в офисе.

Внутри неспешно включаются лампы дневного света.

Я чувствую острую тоску. Ностальгию, наверное, по каждой библиотеке, которую я когда-либо любила, и по маленькой девочке, которая мечтала об этом: быть первым человеком, входящим в здание, наполненное книгами, и последним, выходящим из него. И чувствовать, что оно в некотором смысле принадлежит мне, а я ему.

Настоящий дом, когда все остальные места на свете не ощущаются правильно.

Харви делает глубокий вдох.

— Разве тебе не нравится, как здесь пахнет?

— Очень, очень нравится, — отвечаю я.

— Именно поэтому, — говорит он, — я не могу уйти на пенсию. Если бы я мог жить в этом ощущении, я бы так и сделал.

— Я знаю, — говорю я. — Сегодня вечером дети осуществят мою детскую мечту и останутся ночевать в библиотеке.

Он оглядывается.

— Ты молодец, Дафна. Действительно молодец.

Интересно, сияю ли я. Наверное, ещё слишком рано сиять. Наверное, я похожа на призрак прокисшего пакета молока.

— Давай приступим к работе.

Команда Фэнтези прибывает первой, готовая превратить один из уголков библиотеки в малобюджетное подобие замка с помощью заранее раскрашенных декораций из плотной бумаги и дракона из папье-маше, чьё извилистое тело разделено на четыре маленькие дуги, расположенные в ряд так, что пол выглядит как вода, сквозь которую плывёт существо.

Поскольку он сделан из бумаги любителем, он совершенно и удивительно ужасающий. Если бы эта штука ожила, она бы издала жуткие вопли, обнаружив себя разумной, но анатомически невозможной.

Мне он так нравится. Дети просто с ума сойдут от него. Даже те, что уже достаточно взрослые и закатывают глаза, как Майя.

Однажды, в седьмом классе, мама взяла меня с собой на полуночную вечеринку по случаю премьеры серии фэнтези-книг. Они раздавали «волшебные палочки», которые на самом деле были просто веточками, которые они, вероятно, нашли в кустах за библиотекой. Это было глупо. А ещё это было волшебно. Я выбрала веточку, покрытую бледно-зелёным лишайником, а мама выбрала ту, что была белой, как кость. У меня сложилось ощущение, что я как никогда близка к настоящей магии.

Это чувство любопытства, благоговения и удивления. Каждый раз, когда мы переезжали, в библиотеке я чувствовала себя как дома, и это ощущение невозможно было отнять.

Эшли появляется на восемь минут позже, держа в руках буррито на завтрак для меня и Харви. Она следит за порядком у стойки регистрации, в то время как мы с ним координируем потоки родителей, которые привозят детей, и регистрацию волонтёров.

Около половины одиннадцатого появляются команды Научной Фантастики и Современной Прозы, которые быстро занимают свои уголки, подвешивая НЛО из фольги, свисающее с потолочной плитки, и раскрашенные плакаты с цитатами и обложками произведений Р. Дж. Паласио, Жасмин Варга, Жаклин Вудсон и Джеффа Кинни в современной зоне.

В час дня прибывает команда Ужасов с искусственной паутиной и слегка жутковатыми атрибутами дома с привидениями. Они собирают декорации в одной из двух общественных комнат, надёжно спрятанных от самых маленьких читателей.

Около трёх часов в Уголок Историй приходят добровольцы команды Книжек с Картинками. Одна из них — местная швея — сшила гигантское чучело Очень Голодной Гусеницы, которое получит лучший читатель из числа детей до шести лет, большинство из которых отправятся домой до наступления темноты, а те, у кого есть старшие братья и сёстры, задержатся немного дольше.

Первый кризис за день случается в 15:32, и это что-то с чем-то.

Я стою у входа и помогаю Ширли — бабушке трёхлетней вечно липкой Лайлы — отнести вещи, когда на улицу с шумом выбегает Эшли, вспотевшая от напряжения, и её гигантская гулька на макушке покосилась. Она бросает на меня взгляд «нам нужно поговорить», и я извиняюсь, чтобы отойти за Эшли на несколько метров от крытой дорожки у входа в библиотеку.

— Итак, — говорит она, понизив голос, — не психуй.

— Три волшебных слова, — отзываюсь я.

— Лэндон подцепил это, — говорит она.

Я качаю головой.

— Подцепил...?

— Желудочную инфекцию, — говорит она. — Он не сможет прийти сегодня вечером.

— Окей, — я киваю, пока мой мозг прокручивает в голове собственную версию сводного документа по «Читательскому Марафону». Лэндон должен был работать в другой комнате отдыха, где можно было перекусить. Он также должен был заехать за большинством этих закусок.

И вдобавок быть нашим «техническим специалистом». Установить проектор и экран, запускать видео и прямые трансляции.

— Это ещё не всё, — говорит Эшли.

Я перевожу взгляд на её лицо. Уголки её рта приподнимаются в преувеличенной гримасе-улыбке.

— Ещё трое волонтёров тоже сказали, что заболели.

— Чёрт.

Я должна была подготовиться к этому.

В некотором смысле, я и подготовилась. Я не ограничивала количество добровольцев. Чем больше, тем лучше. Но в нашей версии «больше» не учитывалась потеря четырёх человек за три с половиной часа до начала мероприятия.

Я пытаюсь придумать план, выигрываю время, повторяя через равные промежутки времени «Хорошо... хорошо», как будто у меня в процессе рождения находится какое-то блестящее решение.

Сзади, за дорожкой, кто-то зовёт меня по имени.

— Я позабочусь об этом, — говорит мне Эшли.

— Как? — спрашиваю я.

— Не беспокойся об этом, — говорит она мне.

В ответ на моё фырканье она говорит:

— Хорошо! Беспокойся об этом. Но в то же время доверься мне. Я разберусь с этим. Сосредоточься на других девяти миллионах дел, которые тебе нужно сделать.

Другой волонтёр выходит из парадных дверей, осматривает лужайку и направляется прямо ко мне с выражением крайней паники на лице.

— Иди, — Эшли толкает меня. — Ты туши свои пожары. А я разберусь с этим. Сегодняшний вечер будет потрясающим.

— Мне нужно, чтобы так оно и было, — говорю я.

Она кладёт руки мне на плечи и смотрит в глаза.

— Дафна. Помни, для кого это.

— Вот почему я хочу всё сделать правильно.

— Я понимаю, — говорит она. — Но если я чему-то и научилась, будучи матерью, так это тому, что гораздо важнее, чтобы ты была рядом, чем чтобы ты была идеальной. Просто будь здесь, по-настоящему будь здесь, и дети будут в восторге.

Мои плечи расслабляются.

— Я могу это сделать.

— Конечно, можешь, — говорит она. — Ты Дафна Чёртова Винсент.

— О-о-о, — я касаюсь своей груди. — Ты знаешь мою фамилию и второе имя тоже.

* * *

За двадцать минут до отбоя, удобно устроившись на сиденье унитаза, застеленным одноразовой бумажной накладкой, я проверяю свой телефон.

Папа звонил три раза за час.

Моё сердце уходит в пятки.

Я не хочу ему перезванивать, особенно сейчас, но меня больше беспокоит, что может случиться, если я этого не сделаю.

Я спускаю воду в унитазе, мою руки, выхожу из туалета и собираюсь позвонить.

Вечернее небо полно летнего сияния, жара стоит невыносимая, за исключением тех случаев, когда с воды дует лёгкий ветерок. Я собираю волосы в пучок на затылке и нажимаю кнопку вызова.

— Привеееееееет, ребёнок, — говорит папа.

Я воздерживаюсь от собственного приветствия.

— Всё в порядке?

— Что ты имеешь в виду? — спрашивает он.

— У тебя какая-то чрезвычайная ситуация? — затем, поскольку он не отвечает, я говорю: — Ты звонил мне три раза. Это получилось нечаянно?

— Нет, нет, нет, — говорит он. — Я просто хотел пожелать тебе удачи. Или ни пуха ни пера, или что там ещё подходит для этой ситуации.

— В какой ситуации? — спрашиваю я.

— Твоё большое... мероприятие сегодня вечером, — говорит он. — Библиотечное!

Я не могу придумать, что сказать.

— Кстати, извини, что нам пришлось так резко смотаться, — говорит он.

— Всё в порядке, — говорю я. — Я и не ожидала ничего другого.

Папа смеётся.

— Именно это я и пытался ему сказать. Я сказал, что знаю свою дочь, и она не зацикливается на таких вещах. Кажется, он считает тебя каким-то невротиком на взводе. Я имею в виду, что он должен так считать, иначе он бы не стал...

— Подожди, подожди, — говорю я. — О чём ты говоришь?

— Твой бойфренд, — говорит он.

— Питер?

— Новый парень, — говорит он. — Майлз.

Я массирую лоб.

— Пап, я уже говорила тебе, Майлз — просто друг.

— Ну, я так и думал, — весело говорит он, как будто я только что доказала его правоту или, может быть, помогла ему выиграть пари. — Но то, как он говорил...

— Папа. Я всё ещё не понимаю, о чём ты говоришь.

Минута молчания.

— Он тебе не сказал?

У меня нет ни времени, ни сил играть в «Двадцать вопросов».

— Не сказал мне что?

— Что он приезжал повидаться с нами, — говорит он.

— Приезжал повидаться с вами? — повторяю я.

— Две недели назад, — говорит он. — После того, как мы уехали. С тех пор я пытался с тобой связаться.

Я совсем запуталась. Видимо, всё же придётся играть в «Двадцать вопросов».

— Куда?

— На остров, — говорит он. — Макино. Наверное, сначала он оставил мне голосовое сообщение, но кто их проверяет?

«Я проверяю», — думаю я.

Мама.

Вероятно, огромная часть населения земного шара.

— Так или иначе, он приехал и отчитал меня за то, что нам пришлось уехать пораньше, — говорит папа с явными интонациями «ты можешь в это поверить?»

Это явно вольное использование фразы «пришлось уехать».

Как будто его выгнали из города под дулом пистолета или он вылетел экстренным рейсом домой, чтобы побыть со своим умирающим питомцем.

— Парень пытался заставить нас проделать весь путь обратно до вас, прежде чем мы отправились на встречу с семьей Старфайр. Её очень расстроило то, что он наговорил обо мне, Даф. Она не разговаривала со мной, наверное, половину следующего дня. Из-за этого возникла куча всяких проблем.

— К-когда, ты говоришь, это случилось? — спрашиваю я, всё ещё не придя в себя.

— Ну, он появился в позапрошлый понедельник, — говорит папа. — И опоздал на последний обратный паром, поэтому нам пришлось спросить Кристофера, может ли он остаться на ночь. В довольно неловкое положение он нас поставил.

— Кристофер? — на данный момент мне просто нужен звуковой сигнал, чтобы нажимать его каждый раз, когда он говорит что-то, что вызывает у меня реакцию «????».

— Наш приятель! — говорит папа. — Тот, которого мы встретили на дюнах, и у которого там отличный дом. И отель. Дом — это мягко сказано. Я не знаю, действительно ли этот парень инвестор, как он сказал, или это кодовое обозначение мафиози, но... — он присвистывает от изумления.

Что ж, если ваш отец собирается променять вас на кого-то, с кем он только что познакомился, и при этом никто не оказался в заложниках, он мог бы, по крайней мере, проявить порядочность и остаться в особняке, за который платят кокаином и вымогательством.

— Папа, мне нужно идти, — говорю я. — Моё мероприятие начнётся с минуты на минуту.

— Хорошо, хорошо, я не буду тебя задерживать, — говорит он. — Просто хотел поздравить и сказать, что я люблю тебя. Впрочем, ты это уже знаешь.

Если бы у меня был тот сигнал, я бы нажала его прямо сейчас.

Если бы у меня было больше времени, я бы спросила: «Любишь ли? Серьёзно?»

Вместо этого я выдавливаю из себя едва слышное «Ага», и завершаю разговор.

В понедельник вечером. Вот где был Майлз. В понедельник вечером и во вторник утром.

Вот куда отправился Майлз. Неизменно невозмутимый, неизменно всеми любимый, неизменно-в-порядке Майлз ехал два часа, чтобы вызвать моего отца на разговор.

Внезапно жалкая коробка помадки обрела смысл.

Это было утешительным призом, просто не в том смысле, как я думала.

Он пытался. Я рассказала ему о своих чувствах, о том, как я хотела, чтобы мой отец вернулся, и Майлз попытался притащить его обратно.

И, может быть, мне следовало бы разозлиться, что он переступил черту. Но я не злюсь. Я чувствую себя обнажённой. Я чувствую, что граница между мной и миром становится всё тоньше, делая меня нежной и уязвимой, как воздушный шарик, готовый лопнуть.

Почему он просто не сказал мне об этом?

Но я знаю ответ.

Я знаю Майлза, и он знает меня.

Я смотрю на дорогу, на сверкающую полосу голубой воды, на чахлые прибрежные деревья, расплывающиеся за пеленой слёз.

Он знает меня.

Он любит меня.

Это было не просто красивое слово, брошенное в удобный момент. Это правда. И то, что он любит меня, придаёт мне смелости. Это дарит мне уверенность в том, что я могу сделать то, чего мне никогда не удавалось.

Я вытираю слёзы и набираю номер папы.

— Ты что-то забыла? — спрашивает он.

— У меня всего минута, — говорю я.

— У меня тоже, — продолжает он. — Мы со Стар собираемся поиграть в гольф — встретили кое-кого, у кого есть поле для гольфа!

— Я не пытаюсь причинить тебе боль, — начинаю я. — Я просто не говорила этого раньше, и мне кажется, я вообще никогда не скажу этого, если буду слишком долго ждать, пытаясь найти лучший способ сказать это.

Я думаю, папа чувствует этот сейсмический сдвиг. Он не спешит ответить шуткой. Мой последний вздох ощущается как тот, который ты делаешь перед тем, как ударить кувалдой по стене.

Я умерила свои ожидания, утрамбовала их в кирпичи, построила крепость, которая защитит меня. Но, скрывая каждый проблеск надежды, я также оказалась в изоляции, а я хочу, чтобы меня видели. Я хочу, чтобы меня любили. Я хочу жить с надеждой, что всё может наладиться, даже если, в конце концов, этого не произойдёт.

— Ты был дерьмовым отцом, — говорю я ему. — Тебя никогда не было рядом. Я потратила столько времени, просто ожидая тебя. А когда ты всё-таки появлялся, это случалось совсем не тогда, когда ты обещал. Ты никогда не задерживался рядом, как обещал. И из-за тебя весь мир... весь мой мир стал совершенно непредсказуемым. И, может быть, ты правда любишь меня. Но я этого не знаю. Откуда мне знать? Я никогда не была для тебя приоритетом. Я лишь временная остановка.

— И этот парень, который, по-твоему, не знает меня, — я задыхаюсь, и мне нужна секунда, чтобы справиться с эмоциями, — он даже не сказал мне, что пытался уговорить тебя вернуться ради меня. Потому что он знал, что это убьёт меня. И он не позволил бы тебе разбить то, что осталось от моего сердца. Теперь я понимаю. Почему мама всегда находила для тебя оправдания. Она не защищала тебя. Она защищала меня. Но теперь я взрослая. Она не может всегда защищать меня от тебя. Это моя работа — защищать себя. Не прятаться, не просто пытаться перестать чувствовать эту... эту постоянную ноющую боль. Я не могу продолжать это делать. Я не хочу быть человеком, который ожидает худшего. Что-то должно измениться. Так что в следующий раз, когда приедешь в город, сначала спроси меня. А если захочешь уехать, не будь трусом. Не заставляй людей, которые меня любят, оправдываться за тебя. Ты можешь сказать мне это в лицо, или мы можем покончить с этим.

Повисшее молчание.

Затем, наконец, он бормочет:

— О, Дафна.

Двери за моей спиной распахиваются, и Эшли просовывает голову внутрь.

— Ты готова?

— Ты должна понять...

— Мне нужно идти, — говорю я ему. — Я позвоню тебе, когда будет подходящее время для меня.

Я сбрасываю вызов и расправляю плечи.

— Готова, — говорю я.