Суббота, 10 августа

7 дней

Позже, на кухне, когда я ковыряюсь в тарелке с пицца-рулетиками, Эшли приглашает меня пожить с ней до «Читательского Марафона».

— У меня уже давно не было соседа по комнате, если не считать Дюка, — говорит она. — И этот дом чертовски огромен. Это было бы весело.

— Кстати, о размерах твоего дома, ты никогда не упоминала... — я замолкаю.

— Что я живу в логове злодея Бондианы? — говорит Эшли.

Что дает мне право более открыто называть вещи своими именами:

— Что ты чертовски богата.

Она фыркает.

— А я не богата. У Дюка есть печеньковые деньги.

— Печеньковые деньги? — повторяю я. — В смысле, он опрокинул грузовик девочек-скаутов и начал торговлю на чёрном рынке?

— В смысле, он наследник состояния, связанного с печеньем, — говорит она.

— Я и не знала, что печенье может приносить состояние, — говорю я. — Я имею в виду... кроме... печенья с предсказаниями.

— О, да, — Эшли отправляет в рот ещё один пицца-рулетик. — Всё может принести состояние, если ты достаточно жадный.

Увидев выражение моего лица, она добавляет:

— Само собой, я имею в виду не Дюка. Он мог побороться со мной за дом, но не сделал этого. Но я уверена, что, если заглянуть достаточно глубоко в его генеалогическое древо, кто-то заключил сделку с дьяволом или, скажем, убил кого-то, чтобы заполучить секретный рецепт.

— Я с нетерпением жду их драмы на канале HBO, — говорю я.

Эшли на мгновение замолкает.

— Ты должна сообщить Майлзу, что поживёшь здесь.

— У нас всё не так, — напоминаю я ей.

— Ты же не хочешь, чтобы он ворвался в офис ФБР и заявил, что тебя похитили, не так ли? — спрашивает она.

— Похитили? — переспрашиваю я. — В смысле похитили?

— Я не знаю, что происходит в тех фильмах, которыми вы оба одержимы, — говорит она. — Ну типа, когда тебя держат под дулом пистолета и заставляют ограбить музей, используя твои узкоспециализированные навыки, или что-то в этом роде.

— Точно, меня «похитит» кто-нибудь, кому нужна информация о детской литературе.

— Просто дай ему знать, что ты останешься здесь, — говорит она.

— Хорошо, — вздыхаю я.

«Останусь с Эш», — печатаю я. Он отвечает почти мгновенно — «ок».

— Вот, — говорю я ей.

— Хорошо, — Эшли кивает головой в сторону задней двери. — А теперь давай посмотрим что-нибудь кровавое.

— «Настоящие Домохозяйки»? — предполагаю я.

— Вот, — говорит она, — должно быть, каково это — быть гордой матерью.

— Ты забыла о Малдере? — спрашиваю я.

— Всего на секунду, — говорит она. — Но сейчас он вернулся в мои мысли.

* * *

В понедельник вечером, пока Майлз на работе, я возвращаюсь в квартиру, чтобы собрать кое-какую одежду. Если не считать наших различий в личном стиле, Эшли и ниже ростом, и с более пышными формами, чем я, и даже свободное трикотажное платье, которое она одолжила мне сегодня на работу, умудрилось болтаться у меня на груди, как два сдутых воздушных шарика.

Во вторник, по пути домой, мы заглянули в кофейный киоск неподалеку от её дома. Эшли не из тех, кто привык вставать рано, и мы почти не разговариваем, пока не приходим на работу, и в этот момент её первые настоящие слова за день звучат так:

— Вау! Может, тебе стоит переехать ко мне? Я могла бы приходить вовремя каждый день.

— Мы опаздываем на четыре минуты, — замечаю я.

— Это на четыре минуты раньше, чем обычно, — говорит она.

— Не думаю, что наша дружба выживет, если я перееду к тебе, — отвечаю я.

— Я не уверена, что мы сами смогли бы это пережить, — говорит она. — Это было бы похоже на безумный ситком восьмидесятых, с каким-то зловещим закадровым смехом.

— Что это за идея насчёт того, чтобы вы съехались? — спрашивает Харви, выходя из своего кабинета с кружкой в руке.

— Мы не собираемся съезжаться, — говорим мы с Эшли в один голос.

— Рад это слышать, — говорит он. — Опоздания одной из вас можно терпеть, пока вторая приходит рано.

— И кто из нас кто? — спрашивает Эшли с притворным непониманием.

После работы мы покупаем буррито, а затем забираем Малдера с репетиции оркестра после школы.

— Это моя подруга Дафна, — говорит она ему, когда он забирается на заднее сиденье её хэтчбека с футляром для тромбона, почти таким же большим, как он сам. — Дафна, это Малдер.

— Привет! — я машу рукой.

Я ожидаю, что он не отреагирует на это, но, несмотря на то, что его внешний вид в целом отражает это, он вежливо кивает и говорит:

— Приятно познакомиться, Дафна.

— Мне тоже! — отзываюсь я.

— Она поживёт у нас пару дней, — говорит ему Эшли.

— Круто, — он достаёт из рюкзака портативную видеоигру. Эшли спрашивает, как прошёл его день, и он подтверждает, что было «так скучно, что он чуть не умер», а также что «Рикки Лэндис блевал на первом уроке, а Тинсли Джи» — у него в классе две Тинсли — было «так противно, что её тоже вырвало».

Затем, не переводя дыхания, он спрашивает, что у нас на ужин, и Эшли подбрасывает пакет с буррито в воздух.

Минуту спустя он добавляет:

— Не слишком ли вы, ребята, староваты для вечеринок с ночёвкой?

Эшли выглядит ужаснувшейся. Я гогочу, пока она не просит Малдера угадать, сколько мне лет.

Он простодушно отвечает:

— Я не знаю. Сорок пять?

И теперь уже она гогочет.

— Это больше, чем твоей маме, — замечаю я.

Он просто пожимает плечами и возвращается к своей игре.

В среду, после работы, я закрываюсь в комнате для гостей, чтобы пройти видео-собеседование с Аникой и Клэем, районным менеджером библиотеки Оушен-Сити и менеджером филиала, соответственно.

— Как скоро вы сможете приехать? — спрашивает Аника с солнечной улыбкой, когда мы прощаемся.

Моё сердце подскакивает к горлу, но голос остаётся ровным.

— Как только подам заявление об увольнении и отработаю две недели.

Аника и Клэй обмениваются улыбками. Я редко бываю самым уверенным в себе человеком в комнате, но я на девяносто девять процентов уверена, что вакансия у меня в кармане, когда Клэй говорит:

— Мы свяжемся как можно скорее.

Когда я выхожу из комнаты для гостей, Эшли ждёт меня в коридоре с шампанским.

— Я не хочу, чтобы ты уезжала, — говорит она, — но я хочу, чтобы ты была счастлива.

К четвергу я уже опережаю планы по организации «Читательского Марафона», но Эшли звонят из школы на работу, чтобы она забрала Малдера пораньше, потому что он наконец-то подхватил ту заразу с тошнотой, которая гуляла у него в классе.

Меньше всего мне сейчас нужно заболеть, и я подумываю о том, чтобы на следующие два дня вернуться в квартиру. Вместо этого я в два раза чаще мою руки.

К полудню пятницы Малдер пишет Эшли, что сегодня его вообще не тошнило. Пока ни у неё, ни у меня нет никаких симптомов, так что всё выглядит оптимистично.

Пока я не вспоминаю, что забыла захватить пару пакетов с призами, которые хранила у себя под кроватью.

Я говорю себе, что Майлз уже будет на работе, когда я доберусь туда, но, по правде говоря, я испытываю судьбу.

Если вселенная хочет, чтобы мы встретились, мы обязательно встретимся.

Но его там нет.

Его так явно нет дома, что я задаюсь вопросом, не остановился ли он где-нибудь в другом месте, и тут же сожалею об этой мысли, потому что теперь она обязательно вернётся, когда я буду лежать сегодня вечером в кровати в гостевой комнате Эшли.

То, что в квартире чисто, освещение не включено, травкой вообще не пахнет, ещё не значит, что Майлз спал где-то в другом месте.

Слова Питера эхом отдаются во мне: «Они снова сойдутся. Ты ведь знаешь это, правда?».

Я отказываюсь допускать эту мысль. Отчасти потому, что я в это не верю, а отчасти потому, что у меня нет на это моральных сил.

На улице ещё не стемнело, но шторы опущены, и всё погружено в тень. Я пробираюсь в свою комнату, не включая свет, и достаю пакеты из-под кровати.

Когда я встаю, чтобы уйти, что-то привлекает мой взгляд к углу моего комода, к той его части, которая ближе всего к двери.

Маленькая белая коробочка.

Моё сердце замирает. Я почти уверена, что это коробка с помадкой, но открываю её, чтобы убедиться: шоколадная.

Я уже собираюсь выбросить её в мусорное ведро, когда замечаю там скомканную папину записку.

Мне совсем не хочется это читать, но я также думаю о том, что сказала мама — что не стоит тратить время, лишать себя надежды и избегать всего, что может причинить боль.

Теперь я понимаю, сколько времени я впустую потратила на это.

Я перестала пытаться завести друзей, от которых мне пришлось бы отдалиться. Я предпочла, чтобы наша с Сэди дружба угасла, вместо того чтобы пойти ей навстречу и узнать раз и навсегда, что на самом деле я ничего не значу.

Когда Питер бросил меня, моя жизнь резко сузилась, не только из-за него, но и из-за меня. Я не хотела идти туда, где могла бы столкнуться с ним. Я не хотела, чтобы мне напоминали о моём разбитом сердце.

И я не оправдываю все его недостатки, но я не знала, что папа женился, потому что даже не прочла поздравительную открытку на свой день рождения.

Я думаю также об Эшли и её бывшем, о том, как он был доволен посредственностью, слишком напуган, чтобы идти дальше в поисках чего-то великолепного, когда это означало риск перемен.

Я не знаю, буду ли я есть помадку или читать записку отца, но я кладу и то, и другое в пакет с призами, чтобы отнести к Эшли. Затем я выхожу из своей комнаты. Я сворачиваю в гостиную и натыкаюсь на что-то с такой силой, что на тыльной стороне моих век проступают красные пятна.

Не на что-то. На кого-то.

Тёмная фигура.

Я кричу.

Затем этот человек кричит.

Происходит короткая неуклюжая потасовка. Никто из нас, кажется, до конца не уверен, нападаем мы или пытаемся убежать. Затем чей-то голос кричит:

— Я прикончу тебя, чёрт возьми, если ты не уйдёшь!

Обычно это последнее, что я хотела бы услышать от кого-то, кто бродит в темноте по моей квартире. В этот момент меня охватывает облегчение.

— Джулия?! — говорю я.

— Дафна? — кричит Джулия.

Я отскакиваю в сторону и включаю свет.

— Ты вернулась?

— Ты вернулась, — говорит она.

— Я никуда не уходила, — говорю я.

— Скажи это моему брату, — парирует она. Мои щёки и уши заливает жаром. Джулияя опускает руку на бедро. — Подожди, я злюсь на тебя.

— Он тебе сказал? — спрашиваю я.

— Что он признался тебе в любви? — спрашивает она. — Возможно, он упомянул это мельком. Но что ещё более удивительно, так это то, что ты не сказала ему, что чувствуешь то же самое. А ведь ты чувствуешь то же самое.

— Джулия, — говорю я. — Это сложно.

Она прищуривается, склоняет голову набок в манере Новаков.

— Разве?

Наступает неловкое молчание.

Наконец, она вздыхает.

— Думаю, я также должна поблагодарить тебя.

— Что? За что? — переспрашиваю я.

— Майлз сказал мне, что ты подталкивала его быть честным со мной, — говорит она. — О том, что он чувствует по поводу моего переезда сюда.

— Вы, ребята, говорили об этом? — спрашиваю я.

— Поговорили, — подтверждает Джулия.

— Как всё прошло?

— Ужасно, — говорит она. — Я была так расстроена. Плакала. Сердилась. Полный комплект.

Я морщусь.

— Мне жаль.

— А потом мы продолжили говорить, — добавляет Джулия, — и я поняла. С тобой он сделал то же самое.

— Я что-то не улавливаю.

— Мне всегда казалось удивительным, как Майлзу удалось сбежать из нашего детства и не начать относиться с подозрением ко всем и каждому, — говорит она. — Но потом он заговорил о том, что случилось с тобой — как он всё испортил, и это убедило его, что он не может быть тем, кто тебе нужен, бла, бла, бла. И я поняла, что всё то дерьмо, которое натворили наши родители... Возможно, это и не заставило его не доверять другим людям, но, чёрт возьми, это определённо заставило его не доверять самому себе.

Моё сердце сжимается и скручивается.

— Он не может ясно видеть самого себя, — говорит Джулия. — Они заставили его верить, будто он только и делает, что разочаровывает людей.

Я видела это снова и снова — его неуверенность в себе, недоверие к собственным чувствам, страх выпустить из себя хоть каплю тьмы.

— Я держу все свои проблемы в секрете, чтобы он не бросился их решать, — говорит она, — а он говорит мне, что боится, что детство сломало его. Что из-за этого он не может быть братом, или другом, или кем угодно, кого заслуживают люди, которых он любит.

Я с трудом сглатываю.

— Что ты сказала?

— Я сказала ему, что, благодаря моему детству, я знаю, что он может. Он всегда был таким для меня.

Комок эмоций поднимается у меня по пищеводу.

— В любом случае, — она опускает взгляд. — Я уверена, у тебя много дел.

Я сглатываю.

— С возвращением, Джулия.

— Спасибо, — говорит она. — Хорошо быть дома.